***

«У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната» Вирджиния Вулф *** Каждый день без десяти минут семь утра я начинаю танец собственной жизни. Будильник звонит, не оставляя надежд на продолжение сна. Ванная. Кухня. Сто миллилитров овсяных хлопьев, двести пятьдесят — молока. Варить пять минут. Один банан. Черный кофе. Прекрасный в своей банальности завтрак как вступительные аккорды привычной мелодии. Солнце заглядывает в кухню. Я задергиваю штору. Раскаленный газовый шар умудряется обжигать мне щеки с расстояния в сто пятьдесят миллионов километров. Рабочая почта касается мозга. Пальцы касаются клавиш. Каждое па в акте длиною семь часов известно заранее: уже четыре года пять дней в неделю я конвертирую жизнь в цифры на банковском счету. Цифры — и есть моя жизнь. Строчки и столбики таблиц. Разрезанные пироги и бублики диаграмм. Тридцать минут на обед выкраиваю между задачами. Пять минут каждый час на разминку, чтобы уменьшить риск колоректального рака. Шесть тысяч шагов в сорок пять минут обеденного перерыва. Я и рабочее время — идеальная пара. — Ты знаешь что-нибудь о Вирджинии Вулф? — Эмма бросает сумку в угол прихожей. — О ком? Закрываю за ней дверь и возвращаюсь на кухню. Рабочий день окончен, впереди шесть часов жизни, включающей столь странное явление, как общение с людьми. Эмма преподает английский и учится на литературного редактора. Целый день она торчит в университете или болтается по городу между учениками, а вечером выливает свою кипучую энергию на меня. Мы снимаем квартиру вместе. У нас три комнаты. Одна моя, одна ее и еще одна безраздельно принадлежит книжным шкафам хозяйки. Вместо ответа Эмма рывком открывает видавшую лучшие годы дверь в потрескавшейся белой эмали. Подходит к застекленным полкам и придирчиво рассматривает корешки. — Вирджиния Вулф. Писательница, феминистка. Англия. Начало прошлого века. — Понятия не имею! — Я тоже, а надо к понедельнику эссе написать! — Эмма достает невзрачное нечто из шкафа. — Боже, ну и скука! Поищу в интернете. Она не утруждается вернуть книгу на место, а просто кидает ее поверх других томиков на полке. Вопиющее несовершенство царапает шею в районе щитовидной железы. Все, чего я хочу, — восстановить порядок, но едва касаюсь теплого картона, слегка растрепавшегося на уголках, неведомое ранее ощущение трогает меня мягкой лапкой. На вечернюю прогулку книга отправляется вместе со мной. Мы сидим в кафе у дома, и я пытаюсь не оставить кофейные следы на ветхом корешке. Страница сменяет страницу. Я ничего не знаю о Вирджинии Вулф, но, кажется, давно умершая англичанка знала все обо мне и моих родных. — Привет, мам. Кладу ложечку вместо закладки на тридцать четвертой странице. Вздох в трубке, и я мигом жалею, что поддалась наваждению и позвонила ей. Моя мать такая же, как в книге — тревожная, сомневающаяся. Вся жизнь движется под мелодию страха, что дети — я и брат — непременно откажут ей в легендарном стакане воды. «Как же сильно нужно любить воду, чтобы рожать двоих детей, Кейс», — пошутила однажды ее сестра. Уже три года они не разговаривают. Я звоню тете раз в две или три недели, и мы в отличных отношениях. — Как дела? Когда собираешься приехать? — Все хорошо, мам. Знаешь, новый проект… Мне двадцать шесть. Матери пятьдесят один. Отец старше ее на десять лет. Если верить статистике, домой я захочу приехать примерно через тринадцать лет. Она могла бы приехать сама, на том же самом поезде, но не приедет. Жаловаться куда важнее, чем делать. Я стараюсь не сердиться, в конце концов это ее беда, а не вина. *** Утром осознаю себя только в тот момент, когда яйцо разбивается в сковородку. В одной руке в меня скорлупа, во второй — книга. Я не ела яичницу на завтрак по крайней мере пять лет. Два прямоугольника хлеба на три минуты в тостер. У щепотки соли нет точной меры, и этот факт неприятно стучит в голову тоненьким клювом трясогузки. Отвлекаюсь на чай вместо обычного кофе. Начинаю работу пораньше, чтобы не думать о несовершенстве мира. Без двенадцати минут четыре на банковский счет приходит премия. Цифры, греющие душу больше остальных. В любой другой день я заглянула бы в парфюмерный магазин, но сегодня даже премия не отвлекает от пожелтевших ветхих страниц. Семья в романе не общается. Потоки их мыслей, поразительно схожие, почти не пересекаются. Совсем как у нас с братом. Мы узнали об этом три года назад, когда смогли нормально поговорить впервые с начальной школы. «Ты знаешь Вирджинию Вулф?» — пишу ему сообщение. Отвечает, что не знакомится с женщинами настолько старше. А чего, собственно, я ожидала от веселого раздолбая двадцати семи лет? Нас родили одного за другим, чтобы «дети всегда были вместе». Мы ненавидели друг друга. Брат меня — за вторжение на его территорию, я его — за нежелание территорию уступать. Мы жили в одной комнате, учились в одном классе — я пошла в школу на год раньше, и не прекращали соревноваться во всем. Только к шестнадцати годам он признал отсутствие моей вины в моем же рождении. Как раз когда родители купили дом побольше. — Что ты второй день читаешь? — Эмма подозрительно заглянула в книгу из-за моего плеча. — Никогда не видела… — Меня с книгой? — Ну да. В смысле, вроде ты электронные любишь читать. Смотрю на беспечное лицо Эммы, на ее каштановые кудри, красиво уложенные еще с утра, и пожимаю плечами. Она права. Однажды я посчитала, сколько деревьев потребуется, чтобы напечатать все книги, которые я хотела бы прочитать, и цифра мне не понравилась. Истерический звонок телефона вырывает меня из мыслестраданий персонажей. Отец. Странно, обычно он меня ненавидит. Нажимаю кнопку ответа. — Твоя тетка померла, — говорит он вместо приветствия. — На похороны приедешь? — Какая? — бормочу я. Пусть это будет не… — Мэри. Матери сестра. Так что? — Да, — опустошенно падаю на диван, — да, я приеду. — В субботу в одиннадцать. Телефон замолчал. Все заняло минуту и четыре секунды. Ночью во сне ко мне впервые приходит худая девушка с убранными назад темными волосами. На ней белое викторианское платье. Она ничего не говорит, но я понимаю, что она понимает меня. Отлично, я сошла с ума, но приобрела призрачную подругу. *** Поезд летит на восток со скоростью двести шестьдесят километров в час. Время в пути — два часа сорок семь минут. Через час мне наскучило выбранное место у окна. Я сижу в вагоне-буфете на высоком барном стуле. На стойке — чашка кофе, рядом валяется бумажка от шоколадного батончика. Моя обычная дневная норма — тысяча семьсот килокалорий, но сегодня норма идет к черту. Листаю страницы книги. Впитываю слова и знаки препинания. В черных строчках — черные даты жизни героев. Смерть их дочери и сына, до скряжества скупо описанная автором, отзывается в сердце. «Бумага размокнет», — слышу я мягкий женский голос. Девушка в белом платье на секунду появляется рядом, вытирает слезу с моей щеки и снова растворяется в мутной пелене встревоженного сознания. Похороны проходят мирно. Кроме меня, родителей и брата на них всего трое, и это тетины коллеги. Ее бывший муж написал, что не может прилететь из Гренландии. Я смотрю, как комья земли падают на серебристую крышку гроба. Тетя Мэри любила серебро. От ее серебристой машины остался лишь обгоревший остов. Она отправляется на вечный покой в целой гирлянде серебряной бижутерии. Когда-нибудь археологи будущего найдут их на месте своих раскопок. — Будем честны, Кейс, вы с Мэри друг друга не особо любили. Отец — просто мастер тактичности, но в его словах процентов девяносто правды. — Я ее любила, — всхлипывает мама, — просто не понимала… не понимала ничего! — Вы оба останетесь на обед? На нас с братом отец смотрит как на два пустых места. Дети уехали из маленького городка и тем заслужили родительскую обиду без шанса на прощение. Мы молча киваем. Мы оба не хотим оставаться — молча. Остаемся, но стараемся не говорить лишнего, а лучше — вообще ничего. — Нашим детям будет все равно, даже если мы умрем, — вздыхает мать, раскладывая салфетку на коленях. — Ни словечка сочувствия. У нее на щеках — следы от туши, и она точно их видела, потому что была в туалете три минуты назад. — Это не так! — Помолимся за упокой души Мэри, — отрезает отец и складывает руки. Вспоминаю, почему так стремилась уехать из дома. Прикладная религиозность. Вера отца превратилась в инструмент запугивания. Изо всех сил он пытался привести нас к своему богу. Мы с братом отчаянно сопротивлялись и всегда были едины хотя бы в этом. Я смотрю на родителей. Родители не смотрят на меня. В нашей семье никто ни на кого не смотрит. В горе и радости всем есть дело только до себя. Девушка в белом сидит на свободном стуле напротив. — Что там? — брат шепчет в ухо. — А? Ничего. Задумалась. — Как будто призрака увидела. Если увидишь тетку, передай привет. Через семь минут отец выгоняет нас из-за стола. С облегчением целую мать в обе щеки и произношу набор дежурных фраз, приглашаю приехать, если станет грустно. Я знаю, что она не приедет. «Ты не виновата, — боковым зрением вижу, что девушка в белом идет рядом со мной, — у меня был такой же отец. Это нелегко, но ты не обязана постоянно оглядываться на него». Она что, мой психотерапевт? Прибываю на вокзал в семнадцать часов пятьдесят восемь минут, за пять минут до отправления. Стоит поезду тронуться, я захлебываюсь в волне запоздалого горя. Плачу от потери и от обиды. Представляю, какой могла быть жизнь, будь у меня семья, как у Эммы — любящая, веселая, шумная. Виню себя — надо было встречаться с тетей чаще. Плачу, потому что уже ничего не исправить. Старая книга лежит на соседнем сиденье. Не открываю ее, не заглядываю в массивы строк, просто провожу пальцем по обложке и в какой-то момент понимаю — я тоже хочу писать. Хочу обратиться к выдуманному миру. Создать его, сбежать в него. Что чувствует писатель, когда мысли и образы обретают форму? Мне тоже нужно это узнать. Почувствовать. Впервые в жизни я хочу сделать то, что не имеет выражения в цифрах. Однако же дома, отделавшись от полной сочувствия Эммы, я тупо смотрю на пустой экран монитора. Все, что приходит в голову, кажется банальным и глупым. Руки словно забыли, как нажимать на клавиши. «Просто напиши первую фразу», — девушка в белом стоит у меня за плечом. Ей легко говорить. Она же писательница. Наутро первым делом лезу в интернет. Ищу биографию Вирджинии Вулф. Читаю о пути поиска свободы в несвободном для женщины мире. — Слушай, — Эмма сует нос в мой телефон, — а ты же ту книжку прочитала? Можешь рассказать, что там? Завтра нужно эссе, а я все никак не соберусь. — Да, прочитала. Я замолкаю под вопросительным взглядом. Нога Эммы отбивает нетерпеливый ритм. Нужно решиться и произнести несколько простых слов. — Хочешь, — нервно сглатываю, — я сама тебе напишу? А ты поправишь потом. — О боже, — она пританцовывает на месте, — ты моя спасительница! Пожалуйста-пожалуйста! К вечеру успеешь же, да? — Да, конечно. Там какая тема-то? Чуть не забыла спросить главное. Выдыхаю — нужно всего три страницы о семейных отношениях. Это я знаю хорошо. Пальцы касаются клавиш и… когда уведомление на телефоне отвлекает меня от текста, на часах уже половина пятого. Я сижу в пижаме. Рядом со мной стоит чашка с остатками кофе и немытая тарелка от завтрака — тостов с яйцом и фасолью. Мне требуется четырнадцать минут, чтобы привести в человеческий вид себя, и еще восемь — немного прибраться. Стою у окна с новой чашкой кофе. Чувствую себя героиней штампованного романа, вот только мои мысли занимает не прекрасный незнакомец. Мне двадцать шесть лет. Я думала, что мой образ мысли и привычки давно сформировались. Думала, что знаю о себе если не все, то достаточно. Я работаю с цифрами, я не стремлюсь к романтическим отношениям, но и не отторгаю их, каждое па в танце жизни привычно и известно. Было известно. До среды этой недели. — А я уже вернулась! — в кухню врывается Эмма. — Как твои дела? Пять тысяч двести восемьдесят знаков, нормально. Сохраняй! На ней платье с синими и розовыми цветами и убийственные фиолетовые шпильки. Раньше я даже не замечала, как она одевается. Неужели всегда так ярко? — Немного не хватает до трех страниц… — Да я допишу что-нибудь, не заморачивайся. Смотри! — она достает из розового баула бутылку просекко. — Мне родители ученицы подарили на день рождения! — У тебя сегодня день рождения? Мне ужасно стыдно. Наверняка Эмма говорила, а я забыла. Семейные скандалы и мрачное молчание на каждом первом празднике отбили желание отмечать что-либо, но другие же не виноваты! — Ага. Да не переживай, я помню, что ты… — она хлопает меня по плечу. — Что ты не любишь праздники. Но мы же отметим? — Конечно. Посмотри эссе сначала. «… что ты странная!» — девушка в белом появляется слева от меня. На узком вытянутом лице — саркастичная улыбка. А я-то думала, что совершенно нормальная. Скучная. Предсказуемая. Когда все изменилось? Точно, в тот момент, когда я сошла с ума и начала видеть призраков. Эмма, засунув в рот кусок хлеба с ветчиной, разносит мой текст в пух и прах. Возмущается неправильной структурой. Переставляет абзацы, заменяет прилагательные и просто вычеркивает кучу слов. — Ты раньше эссе не писала, что ли? Как ты училась вообще? — Нет, — развожу руками, — не помню ничего такого. Или за меня писали подружки, а я им математику решала. — Не, ну для первого раза неплохо. Сделай еще бутербродов, а? Я пока тут… Она ныряет в текст как в морскую глубину, а я иду готовить микроужин. Две ложки заварки и литр воды в заварочный чайник. Два ломтика хлеба в тостер. Затем еще два. Четыре пластинки сыра и два кругляша ветчины разложить на подогретый хлеб. Когда я возвращаюсь за стол с разрезанными на треугольники сэндвичами, Эмма с гордостью показывает готовый текст. Неуловимо похожий на мой и все-таки — совсем другой. — Как тебе? — Он как будто… — чертовски сложно выразить словами то, что не имеет точной меры. — Как будто стал более четким и таким… светлым. Ясным. — Заметно, да? — круглые щеки Эммы розовеют, а серые с желтыми крапинками глаза светятся от радости. — Конечно. Она же редактор. Я совсем сошла с ума, раз и это забыла! — Пиши еще, я тебя отредактирую! — Я бы хотела, но… Эмма уже несется по жизни дальше. Стремительно, не разбирая преград. Достает из холодильника свою бутылку просекко и лихо открывает, обернув кухонным полотенцем. Бокалов у нас нет — она разливает сверкающую пузырьками золотистую жидкость по обычным стеклянным стаканам. — С днем рождения, — поднимаю свой. — Будь счастлива! — За нас, — стаканы звонко сталкиваются. — И за тебя. Лучшую соседку, подругу и будущего автора! С чего она вообще это взяла? Где писательство, а где я? Мы как будто на разных полюсах. Тонкая игра оттенков и непреодолимая сила воображения с одной стороны и предсказуемость цифр — с другой. Нужно быть совсем другим человеком, чтобы… «Не нужно пытаться стать кем-то другим. Не спеши. Оставайся собой и все получится!» — это последнее, что говорит мне девушка в белом. Перед тем как отправиться спать, я дочитываю старую книгу, убираю ее на место, и знаю, что больше мы не увидимся. Пролистываю до конца биографию Вирджинии Вулф: о любви, болезни и смерти. Мысленно машу рукой ее образу. Открываю ноутбук. Пальцы касаются клавиш, и на белом фоне появляется заголовок: «Что ты знаешь о Вирджинии Вулф?»