🌌

      Наступили те самые дни, которые в армии по какому-то недоразумению называют выходными. Ева честно пыталась выплыть из похмельного тумана после субботнего пива, но дневные смены давались с трудом. В груди всё еще что-то неприятно ворочалось при каждом глубоком вдохе, напоминая о мексиканском гостеприимстве при последней миссии, а правая рука и левая нога, щедро украшенные осколочными шрамами, снова заныли.       Бинты под курткой стягивали кожу, вызывая зуд, но Ева скорее бы дала себя расстрелять, чем показала бы кому-то эту противную ей слабость. Она куталась в безразмерные худи с длинными рукавами и не вылезала из широких карго, лишь бы не показывать хоть миллиметр бинтов. Главное — чтобы никто не лез с расспросами. Особенно — Мактавиш.       Соуп не появлялся в зоне видимости целых три дня. «Ну и отлично», — думала Ева, вычёркивая очередной час из бесконечного вечера. Но внутри что-то подозрительно зудело, и это был не шрам на лодыжке.       Ева валялась на кровати, уставившись в потолок, пока не сдалась и от скуки не потянулась к стопке полароидных снимков, лежащих хаотичной стопкой на прикроватной тумбе возле фотоаппарата. На одном из фото весь их отряд застыл в редкий момент затишья на аэродроме базы: Прайс с вечной сигарой, Газ, что-то доказывающий Гоусту… Но её взгляд неизменно соскальзывал на Соупа. Он улыбался фирменной кривой ухмылкой, но глаза были чертовски уставшими. Где тебя черти носят, сержант?       Резкий, звонкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Первая мысль — Элис. Но у той был свой ключ, который она никогда не забывала. Ева со вздохом скатилась с постели, чертыхнувшись, когда боль в лодыжке отозвалась резким прострелом в колено.       — О господи… — Ева скрестила руки на груди, прислонившись плечом к косяку, чтобы разгрузить ногу. — Ты, блядь, красный как задница гамадрила, Мактавиш.       Джон стоял в коридоре, вцепившись в две бутылки пива, как в спасательный круг. Вид у него был… живописный.       — Что, твой горячо любимый лейтенант выставил тебя за дверь и отказал в компании? — она кивнула на пиво.       — Он уехал, — Соуп пожал плечами, едва не уронив одну из бутылок. Взгляд его блуждал где-то у неё за спиной, не желая фиксироваться на лице.       — Куда это?       — Без понятия. Сорвался, закинул шмотки в рюкзак и… ни слова. Типичный Гоуст.       — Хм, — Ева задумчиво прикусила нижнюю губу.       Он наконец сфокусировал на ней взгляд и приподнял бровь, и на его губах заиграла слабая, чуть пьяная улыбка. Ева ещё пару секунд поразглядывала Соупа: от него несло хмелем, а куртка была застёгнута криво.       — Ты отвратителен, Мактавиш. Просто ужасен, — она шире распахнула дверь, отступая в сторону. — Заходи уже. ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼ ☼       — И какого хера он тебя называет «Джонни?» — Ева бросила на одеяло помятую шестёрку пик и сделала глоток. Пиво уже почти сравнялось по температуре с комнатой, отчего в горле неприятно першило, но ей было плевать.       Соуп недовольно цокнул — карта явно перебила что-то важное в его планах — и начал медленно тасовать колоду.       — У него был брат, — замедленно ответил он, не поднимая глаз и сосредоточенно выравнивая стопку. — Томас. Он никогда не называл его «Том» или что-то в этом роде. Только «Томми». Привычка, наверное. Старые привычки дольше всего выветриваются из головы.       Соуп задумчиво почесал заросший колючей щетиной подбородок.       — Хочешь сказать, ты для него что-то типа младшего брата? — Ева прищурилась, пытаясь представить Гоуста, проявляющего хоть какие-то родственные чувства. Выходило паршиво.       — Не знаю. Может быть. А что, интересно? — Соуп наконец взглянул на неё, и в уголках его глаз заплясали те самые искорки, которые обычно не предвещали ничего хорошего.       — Может, ты ему просто нравишься. В каком-нибудь извращённом смысле.       — Вряд ли. Ты что, ревнуешь?       Ева только хмыкнула, приложившись к бутылке. Ревновать Соупа к Гоусту? Это уже какой-то новый уровень саморазрушения.       На часах было за полночь, в коридоре базы всё давно затихло, только где-то далеко гудела вентиляция. Они оба знали, что Соупа уже пора выставлять за дверь, но этот разговор упорно не начинался. Мактавиш явно использовал пиво как взятку, лишь бы не возвращаться в общую казарму, где пахло несвежими носками и застоявшимся потом. Ева понимала его как никто другой, но и потакать этому бродяжничеству не собиралась. По крайней мере, так она себе говорила.       — Я не ревную, Мактавиш, — она откинулась на подушку у изголовья, чувствуя, как лёгкий хмель тупит остроту мыслей.       — Понял.       — И мне абсолютно не интересно.       — Я понял, — Джон усмехнулся. — Твой ход.       — Не хочу, — Ева неожиданно для себя сгребла карты в кучу и поднялась с кровати. Ноги гудели, а лодыжка привычно отозвалась резким уколом. — Всё, лавочка закрыта. Я иду спать. И ты тоже. В казармы, Джон.       — Нет.       Ева замерла у двери, приподняв брови.       — «Нет?» — она облокотилась на стену, положив руку на бок. — Ты серьёзно?       — Серьёзно. Я пришёл сюда не для того, чтобы просто уйти через час, — он встал с кровати. Ева ждала, что после четырёх бутылок его качнёт, но Мактавиш стоял крепко.       Соуп смотрел прямо на неё. Тот расслабленный, полупьяный трёп, который тянулся весь вечер, испарился. В слабом, желтоватом свете настольной лампы комната будто сузилась. Ева сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Она сложила руки на груди, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля.       — Для чего ты пришёл, Джон? — спросила она тихо.       — Ты сама знаешь.       — Нет, не знаю.       — Знаешь, Ева.       Она прикрыла глаза и провела слегка вспотевшей ладонью по волосам. Это провал. Полный, окончательный провал.       Ей хотелось казаться настороженной, хотелось выдать какую-нибудь колкость и выставить его, но этот его ожидающий, тяжёлый взгляд делал её чересчур… уязвимой.       Ева медленно отпустила ручку двери и повернула щеколду.       — Я пришёл… — Соуп потёр шею и снова сел на край постели. Ева подошла ближе, остановившись в паре шагов. — Потому что просто хотел.       — Хотел прийти ко мне? — она слабо, почти болезненно улыбнулась.       Джон слабо кивнул, опустив голову.       — Хотел увидеть тебя. Поговорить.       — И о чём? О графике дежурств? — Ева полулегла на другой край кровати, подперев голову рукой, и принялась рассматривать его профиль.       Она помнила его другим. Раньше у Мактавиша была та самая слегка кривая переносица — результат какой-то старой драки. Но на одной из последних миссий ему снова сломали нос, и какой-то криворукий — или, наоборот, гениальный — полевой хирург умудрился собрать его так, что он стал выглядеть прямее, чем раньше. На брови добавился свежий шрам, рассекающий волоски. Да и вообще — со времён отборочных тестов чистых мест на его лице почти не осталось.       Ева смотрела на него и думала о том, что Мактавиш окончательно перестал быть тем дерзким гадёнышом, которого она встретила в Херефорде много лет назад. Эти мелкие морщинки в уголках глаз, которые прорезались глубже, когда он улыбался, плечи стали шире, а руки… Ева вновь зацепилась взглядом за его предплечья. Зелёно-голубые вены переплетались под кожей, как рельефная карта, по которой можно было проследить каждый фунт поднятого веса и каждый выстрел.       Если бы Ева встретила такого парня в тёмном переулке — со сбитыми костяшками и этим тяжёлым, затуманенным взглядом, — она, не задумываясь, постаралась бы убраться подальше. Но с Соупом, которого она теперь знала намного дольше и ближе — в каком бы то ни было смысле — теперь всё было иначе. Рядом с ним тревога, которая обычно сидела у неё в печенках, затихала. Надо же. Я всерьез думаю о нём… так?       — Ты вообще слушаешь? — Соуп склонил голову набок, заглядывая ей в лицо. Одну бровь он задрал так высоко, что на лбу прорезались мелкие морщинки.       Ева поняла, что последние пять минут его монолога прошли мимо неё.       — Слушаю.       — И что я сейчас сказал?       — Что ты сейчас меня поцелуешь.       Джон на мгновение онемел, а его глаза округлились. Ева же сохраняла на лице выражение глубокой задумчивости, хотя внутри всё натянулось, как струна перед обрывом. Ей осточертело это зависание. Эти взгляды на его губы во время брифингов, эти случайные касания в столовой, от которых потом полчаса потряхивает. Либо сейчас всё встанет на свои места, либо она окончательно признает себя сумасшедшей. Риск — дело благородное, особенно когда от запаха его кожи начинает мутиться разум.       — Что? — Мактавиш нервно хмыкнул. — Ты… ты это?..       — Могу повторить, если со слухом проблемы.       — Нет.       Взгляд Джона медленно скользил по её лицу, и это ощущалось почти физически, как тёплая ладонь по коже. Несмотря на то, что в комнате было душно, по её рукам пробежали мурашки. Ева прищурилась, заметив, как уголок его рта дёрнулся в едва уловимой усмешке.       — Жарко тут, — выдохнул Соуп, будто ему внезапно перестало хватать воздуха.       — Если ты сейчас не выключишь этот чёртов свет и не сядешь ближе, я тебя прибью. И это не шутка.       Джон замер на долю секунды, переваривая услышанное, а затем послушно потянулся к выключателю настольной лампы.       Щелчок.       Комната мгновенно погрузилась в густой, вязкий сумрак. Единственным источником света осталась тонкая полоска под дверью и блеклое сияние луны, пробивающееся сквозь щель в жалюзи. Глаза не успели привыкнуть, и Ева на мгновение почувствовала себя дезориентированной, но тут же ощутила, как матрас прогнулся под весом его тела. Соуп сел совсем рядом.       — Ты всегда такая… прямолинейная, когда выпьешь?       — Я всегда такая. Просто ты обычно слишком занят попытками не схлопотать пулю, чтобы заметить, — Ева не видела его лица, но чувствовала его тепло. Она сама подалась вперёд, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли.       Его рука, горячая и мозолистая, осторожно коснулась её щеки. Большой палец скользнул по скуле, задевая край пластыря на виске. Это было так непривычно осторожно для человека, который голыми руками вырывал чеку из гранат, что Ева невольно затаила дыхание.       — Тогда не будем тратить время на разговоры, — выдохнул он ей в самые губы.       Ева почувствовала вкус солода, лёгкий привкус табака и колючую щетину, царапающую кожу. Джон целовал уверенно и настойчиво, и Ева ответила с той же жадностью, притянула его за воротник ближе, наплевав на то, что лодыжка снова прострелила резкой болью, когда она сменила позу. Соуп почувствовал её мимолетную судорогу и на мгновение отстранился, тяжело дыша.       — Нога?       — К чёрту ногу, Мактавиш. Продолжай.       Он тихо усмехнулся — этот его хриплый, искренний смешок всегда заставлял её внутренности скручиваться в узел. Его ладонь соскользнула с её лица ниже, накрывая шею, а затем легла на плечо, сминая ткань безразмерного худи. Джон медленно потянул край кофты вверх, и Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок.       Она напряглась. Под одеждой скрывались не только бинты, но и багровые, ещё не зажившие полосы, которые она так тщательно прятала.       — Не надо, — вырвалось у неё прежде, чем она успела включить самоконтроль, и перехватила его запястье. — Свет выключен не для романтики, Соуп. Просто… не смотри.       — Ева, — он на секунду завис, вглядываясь в её глаза, которые уже начали различать его силуэт в темноте. — Ты серьёзно думаешь, что я здесь ради идеальной картинки?       Соуп не стал дожидаться ответа, мягко высвободил руку и всё-таки задрал край худи, оголяя её бок. Его пальцы коснулись края бинта, а затем — самой кожи, там, где шрамы были особенно рельефными. Ева зажмурилась, ожидая очередного тупого вопроса или, что ещё хуже, жалости.       Но Соуп просто прижался лбом к её лбу.       — У меня на спине след от осколка, похожий на карту Шотландии, — прошептал он. — А на бедре — ожог от фосфора, будто меня жевала акула. Мы оба — сплошной брак.       Ева почувствовала, как ком в горле, который она старательно игнорировала весь вечер, стал почти невыносимым. Она уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, и наконец позволила себе обмякнуть в его руках.       — Ты придурок, Мактавиш.       — Знаю.       — Идиот, — прошептала она, хватая его за плечи обеими руками и отворачиваясь.       Ей не хотелось, чтобы он заметил в этой густой темноте, каким пылающим и почти просящим стало её лицо.       Соуп вёл губами по коже, оставляя невесомые поцелуи. К удивлению Евы, он зарылся одной рукой в её волосы, а вторую опустил ниже, на поясницу, и рывком притянул ближе к себе. В этот момент ей показалось, что она перестала чувствовать что-либо, кроме его тепла. Многочисленные царапины, глубокие раны, неистовая боль в голове и забинтованное плечо — всё это отошло на задний план. Даже тяжёлый пульс, бивший где-то у затылка, наконец затих.       — Но ты ведь любишь, когда я идиот, нет?              Еве казалось, что этот момент был жарче любого знойного лета. Это ощущение затрудняло дыхание сильнее любых тактических ремней; оно было точнее и глубже, чем адреналиновый всплеск после идеального выстрела. Это попадало прямо в сердце. И она была не против.       Ева приоткрыла рот, когда он наконец отвлекся от её шеи и медленно поднял голову. Как только она поняла, что их носы — и, чёрт возьми, губы — снова вот-вот соприкоснутся, она закрыла глаза. Она еще глубже зарылась пальцами в его волосы — вернее, в то, что от них осталось, — и мельком подумала, что ему не помешала бы стрижка подлиннее. Иначе куда ей будет девать свои дрожащие руки при их следующей близости?       А Ева была уверена, что она будет. Потому что чёртовы губы Мактавиша, которые едва касались её, окончательно сносили крышу.       Она поддалась этому чувству, когда Соуп наконец сдался и прижался к ней всем телом. Он втянул её в глубокий, размазанный поцелуй и слегка потянул за волосы назад, заставляя ещё сильнее приоткрыть рот и выдохнуть громче.       Джон скользнул горячей ладонью под её кофту. Он потянул ткань выше, пока его рука не остановилась у основания шеи, где он принялся гладить большим пальцем её ключицу. Вариантов вернуться назад больше не существовало — они исчезли в ту секунду, когда Ева впустила его в комнату. Она чувствовала лёгкую обиду от того, что ему не хватило сил сказать то, чего они оба так ждали, но когда её руки неконтролируемо прижались к его спине, приподнимая футболку, Соуп её не остановил. Она знала, что он этого не сделает.       Ева запрокинула голову назад, когда он опустился ниже и оставил на коже глубокий засос.       Было больно. Больнее, чем от пули, больнее любого глубокого пореза и царапины.       То, что сейчас их никто не мог остановить, мутило сознание. Где-то возле её плеча Соуп оставил болезненный укус, и Ева почувствовала, как всё вокруг плывет, несмотря на закрытые глаза. Она откинулась назад, выгибая поясницу, когда тёплая рука обогнула её шею, пыталась не затеряться в мутной пелене, мельком подумав о том, что они никогда не видели друг друга в таком состоянии. От этого осознания её щеки вспыхнули ещё сильнее.       Ева не смогла сдержать приглушённый стон, когда рука Джона скользнула под хлопковую ткань её штанов, а её ноги обвились вокруг его поясницы. Она уткнулась в его плечо, зажмурившись от нового приступа покалывания в позвонках.       — Больно, — прохрипела она ему в висок.       Когда Джон остановил руку, так и не добравшись до её белья, Ева открыла глаза и вынырнула из забытья.       — Идиот… Спине больно. Не останавливайся.       — Прости, — сипло прошептал он, зарываясь носом в её волосы.       Ева злилась. Она тонула в болоте желаний, разрываясь между намерением прикусить его нижнюю губу до крови, чтобы он наконец перестал медлить, и желанием просто отдаться течению. Она выбрала первое. Джон зашипел ей в губы, и они неприятно столкнулись зубами, а хватка его руки на её бедре усилилась. Ева не сдержала довольной усмешки и тихо рассмеялась, положив ладонь на его щетинистую щеку.              — Что за шутки? Было больно.       Соуп отстранился, и Ева впилась ногтями в постельное бельё, шумно выдохнув. Он знал, что она хотела ответить, но не дал ей этого сделать. Его грубоватые, жилистые пальцы коснулись чувствительной точки — едва ощутимо, но этого было достаточно, чтобы Ева начала разваливаться на кусочки. Она с мучительным вздохом снова запрокинула голову.       — Сделаю больнее, если ты… остановишься, — ослабленно пригрозила она, хватаясь за его широкую ладонь на своей талии.       В момент, когда Соуп прижался к ней бёдрами, Ева сдавленно застонала. Он прошептал ей прямо в ухо:       — Попроси, если хочешь.       Она коротко рассмеялась и машинально приподняла бёдра, желая почувствовать его ещё сильнее, но Джон предательски ослабил хватку. Вместо этого он, отстраняясь всем телом, тягостно медленно стянул с неё штаны.       — Я не собираюсь просить, — она взъерошила волосы, не зная, куда деть руки. Ей хотелось притянуть Соупа к себе, утянуть в поцелуй, но вместо этого она лишь шумно выдыхала, чувствуя холодок на голых ногах.       — Тогда я не собираюсь слушать, — он вновь навис над ней. — Может, хотя бы раз проиграешь мне?       Кто бы мог подумать, что Мактавиш — воплощение незыблемой решительности — окажется таким падким на контроль? Ева улыбнулась. Никто и никогда не будет её контролировать, и она не собиралась вестись на этот шантаж. Но только сегодня она была готова уступить. Только один раз. Потому что ей самой этого хотелось.       — Джон, — она прикусила губу и обхватила его плечи. — Пожалуйста.       Соуп всегда знал, когда она не хочет. И её это удивляло. Знал, когда слишком поздно, слишком «не подходи», слишком «свали отсюда на хер, Мактавиш, потому что мне нужно побыть одной, но я говорю это специально и на самом деле хочу, чтобы ты остался», и, что самое обидное для неё, — Джон теперь знает, что она не хочет никого и ничего, кроме него и его жадных прикосновений к своему телу.       — Прошу.       Её длинные, ещё влажные волосы лезли в глаза, и Джон убирал их, не забывая оставлять щекочущие поцелуи возле уха. В какой-то момент Ева задела рукой колоду карт, и те с глухим звуком разлетелись по полу.       Но им обоим плевать. Потому что их губы, голодно тянущиеся друг к другу, превращали бушующий ураган чувств в настоящий, разрушительный смерч — как потоки горячего и холодного воздуха, смешивающиеся воедино, добровольно вступающие в губительный бой.       — Красиво, — прошептал Джон, размыкая поцелуй.       — Чего ты там бормочешь?.. — Ева, не открывая глаза, перехватила его вторую руку; их пальцы переплелись, и Джон так сильно прижал её ладонь к кровати, будто боялся, что она исчезнет в любой момент.       Ева знала, что надолго его не хватит, но знала она и другое: Соуп не будет забегать наперёд, пока она не будет готова.       — Всё красиво, — повторил он ещё тише, сгибая пальцы внутри неё и заставляя извиваться навстречу. — Ты красивая. Сейчас.       — Только сейчас?       — Нет.              Он вздрогнул и шумно выдохнул, когда она потянулась к его джинсам и прижала ладонь.              — Я уже говорил — ты всегда такая.       Ей пришлось убрать руку, когда он сам расстегнул пряжку ремня. Нетерпеливый.       — У тебя был кто-то? — спросил Соуп тихо, разводя её ноги шире.       — А что? Ревнуешь?              — Нет. Просто… как давно?       Ева замолчала. Он был таким глупым, раз не понимал: её ответ ничего не изменит. Ей не нужна была эта бережная сдержанность.       — Ты и правда идиот, Мактавиш, — она притянула его ближе, обхватив ногами его поясницу. — Сначала заставляешь меня просить, а потом медлишь? Что с тобой не так?       Боль в предплечье притупилась, когда Джон вновь прижался к ней, контролируя свой вес.       — Мне кажется, ты не понимаешь, к чему приведут эти слова.       Ева сглотнула и окончательно размякла, почувствовав его проникновение — чересчур медленное, но уверенное, — не сдержалась и всхлипнула слишком громко: это было больнее, чем она ожидала. Алкоголь затуманил сознание, размазал все чувства в глухую дымку, но только боль никак не хотела отступать.       — Всё нормально?       В ответ Ева поцарапала его спину ногтями, оставляя красные дорожки. Джон глухо зашипел, но не остановил её.       — Продолжай. Прошу.       Соуп погрузился глубже, выбивая из неё болезненный вздох, и на миг замер.       — Ещё.       И ещё. Внутри всё горело, неконтролируемо сжималось, посылало импульсы прямо в пьяную голову, заставляя открыть в немом крике губы. Джон сразу подхватил её новый стон, завлекая в поцелуй — слишком жёсткий, грубоватый и перехватывающий дыхание.       — Ещё? — спросил он, перехватывая оба её запястья и поднимая их над головой.       Они оказались так близко, что соприкасались лбами, учащённо дыша в губы друг другу. Еве не осталось ничего, кроме как вымолвить приглушённое согласие и почти взвыть от того, насколько резким и глубоким оказался следующий толчок. Она лишь просила больше, пока Джон смахивал слезинки на её щеках, стирал их томными поцелуями и чередовал болезненную хватку, оставлявшую синяки на хрупкой коже, с головокружительным шёпотом.       Он шептал только о ней. О том, как ему нравятся её мягкие губы и длинные волосы. Как он жалел о каждой их глупой ссоре и как сходил с ума ещё с самой первой встречи. О том, как ему было хорошо видеть её такой — просящей, уязвимой. Умоляющей.       Ева чувствовала себя одновременно разобранной на части и наконец-то целой, вжималась в него, ловила губами хриплое дыхание и продолжала просить, пока его грубость, смешанная с какой-то отчаянной нежностью, не выбила из неё остатки сознания, обрушивая в долгую, ослепительную вспышку.