История болезни Панси Паркинсон

      В одиннадцать лет я переболела драконьей оспой в тяжёлой форме. Я пол-лета задыхалась дымом и чихала всполохами, но больше всего боялась ехать в Хогвартс зелёной — под цвет слизеринского галстука. К началу учебного года кожа всё же побелела, но на лёгких остались ожоги. С тех пор на них оседает любая зараза, поэтому я не испугалась, когда проснулась 2 августа 2002 года, чувствуя что-то чужеродное в груди.       Накануне я закурила, едва сойдя с поезда на платформу три и одна треть. С моими лёгкими это противопоказано, так что курю я только в Париже; в его магической части курение разрешено везде. Я впервые попробовала сигареты на летних каникулах после четвёртого курса, когда гостила у подруги из Шармбатона. Мы пили на веранде ресторана бурю, разлитую по стаканам, и мужчина за соседним столиком спросил, не найдется ли у нас огня. Так здесь завязываются знакомства: произнести в ответ «Инсендио» значит дать активное согласие.       — Elle a quinze ans, salaud, — сказала Анна, и молния сверкнула в её стакане. Но тем же вечером она научила меня курить какую-то красную траву и целоваться по-французски.       Анна нравилась Драко на четвёртом курсе. Я злилась до слёз и ждала, когда же закончится турнир и она вернётся в Шармбатон. Она была уже совершеннолетней, высекала огонь из воздуха щелчком пальцев и курила в туалете на втором этаже. Я красила губы помадой оттенка «L’Herbe rouge», как у неё, и блевала в том туалете после каждого приёма пищи, чтобы быть такой же худой. Однажды Анна застала меня за этим занятием. Она назвала меня une petite pute и наслала на Драко жалящий сглаз. А я, как малолетняя пизда, жалела мальчишку, который пригласил меня на Святочный бал, только когда ему отказала другая.

***

      Когда я окончила Хогвартс, отец серьёзно озаботился моим замужеством. Помолвка с Драко, которую он планировал с нашего детства, расстроилась: бывший Пожиратель смерти не самый завидный жених.       После войны мы с Драко перестали вместе выходить на выставки, квиддичные матчи и благотворительные балы — только изредка выбирались на прогулки ловить бабочек для его коллекции. Он днями напролёт смешивал на палитре краски и срисовывал узоры с их крыльев, выцветавших то ли от времени, то ли от тёмной магии.       Иногда он рисовал меня. У меня немели мышцы без движения, но мне нравилось, когда он на меня смотрел. Как-то раз, позируя, я спросила:       — Почему ты никогда не говоришь, что любишь меня?       — Слова ничего не значат.       — У слов есть сила. Ты просто не читал хороших стихов, — пошутила я. — Словом можно даже убить.       — Что ж, двумя словами точно можно.       Драко никогда не увлекался заклинаниями или поэзией; его больше интересовала невербальная магия. Возможно, поэтому он не делал комплиментов и не извинялся — зато писал мои портреты и присылал цветы после ссор. Вазы в моей комнате никогда не пустели.

***

      1 августа я ждала Драко между платформами на вокзале Лондон-Ватерлоо до самого отправления. Мы полгода планировали путешествие в Париж, но он так и не появился, и я уехала одна. Когда я добралась до отеля «Le Repos éternel», в номер на двоих уже доставили водяные лилии. В приложенной записке Драко объяснял, что с утра пятна одной из его ебучих бабочек побледнели, и он торопился зарисовать её, пока проклятие совсем не стёрло с её крыльев цвет. Я позволила себе сделать над лилиями один вздох, прежде чем выплеснуть содержимое вазы в окно. За три недели в Париже я выбросила двадцать один букет: у меня болели лёгкие, и я боялась, что пыльца усугубит моё состояние.       21 августа, недостаточно трезвая для аппарации после бутылки бури, я вышла из камина в кабинете Драко и, закашлявшись, отмахнулась от бабочки, затрепетавшей серыми крыльями под моим носом.       — Полегче, Панси.       Драко отбросил кисточку, поднимаясь навстречу. Закатанный рукав рубашки обнажал предплечье, запятнанное тёмной меткой и золотой краской.       — Она всё равно умирает, — заметила я. — Крылья уже выцвели.       Я коснулась костяшками его скулы.       — У тебя тут краска, — соврала я, будто мне нельзя трогать его просто так.       Драко сдул с моих волос бабочку и поцеловал меня.       В ту ночь я в последний раз произнесла «Инсендио» в его спальне, зажигая огонь в камине. Наутро я ушла до рассвета, чтобы навести чары перед встречей с Мишелем, прибывшим из Пиреней на нашу помолвку.

***

      К осени я, казалось, выздоровела; одышка и кашель прошли. А сегодня, 13 сентября, лёгкие заболели как-то странно, и я обратилась в больницу святого Мунго.       Пока главный целитель Кулап расспрашивал, не употребляла ли я накануне алкоголь или зелья, в кабинет ворвалась Гермиона Грейнджер с чашкой кофе. Халат её бледнит — не оливковый, как у Кулапа, и не лаймовый, как у других целителей, а мятный; на груди вышито: «Практикантка». Волосы заколоты волшебной палочкой — видимо, ей не поручают ничего сложнее кофе; никакой магии. Она даже не обработала веретено зельем живой смерти, прежде чем взять у меня кровь. Грейнджер больно уколола мой безымянный палец, и на секунду я перестала чувствовать вокруг него холод фамильного кольца Делярош.