Сплит

Примечание автора Этот текст — исследование тьмы. Он не о мести, которая очищает, а о травме, которая разъедает человека изнутри, пока не сотрёт все границы между болью и жестокостью, между спасением и проклятием. Здесь нет героев в привычном понимании. Есть жертвы, которые, чтобы выжить, становятся монстрами. Есть любовь, которая больше похожа на взаимное уничтожение. И есть цена, которую приходится платить за абсолютную власть над чужим страданием. Книга содержит сцены насилия, психологического давления, жестокости и нарушения моральных норм. Она не предназначена для развлечения и может вызвать сильную эмоциональную реакцию. Я не оправдываю действия своих персонажей. Я лишь пытаюсь честно показать, как рождается зло — не в замках сумасшедших гениев, а в обычных квартирах, в сердцах сломленных детей, у которых когда-то отняли право на детство. Если вы ищете лёгкого чтения со счастливым концом — закройте эту книгу. Она не для вас. Это история для тех, кто не боится смотреть в бездну. И узнавать в ней отражение чего-то знакомого. pavshiyangel. Глава 1. Мысленная регрессия 20:45. Первая мысль в эту минуту была лишь о том, как бы я хотел повернуть время вспять. 20:49.Я уже стою в ванной. Холодная вода стекает вниз по моим рукам, унося с собой осознание простого факта: мне двадцать четыре, а я разговариваю с кафельной плиткой. Да, изначально я был слегка странным. Возможно, генетика, может, общество, детство — кто знает. Но встреча с ней пересобрала меня по атомам. Это ослепительно яркий период моей жизни. Сейчас же это самобичевание и прочий сюр, который всплывает в моей голове, будто фотографии, проявленные в ядовитом растворе. В то время мне было лет семнадцать-восемнадцать. Мать меня рано оставила, а отец умер никчемной смертью, когда флиртовал с какой-то незнакомкой. Но не в этом суть. Тогда у меня был друг,его вроде звали Влад или Вадим... не вспомню сейчас. Мы с ним частенько зависали в одном заведении — назовем его «Место А». Проходили мы туда только по его связям, иначе нас бы развернули на пороге. Что-то вроде клуба или кафе для взрослых. Щас... секунду, найду свои помятые мальборо ... Теперь можно продолжать. Мы, как обычно, сидели в том заведении. Просто проводили там время, растворяя скуку на дне стакана. Ну, представь: алкоголь, тебе семнадцать, вокруг танцовщицы. А завтра идти в шарагу. Закончили мы поздно, часов в два ночи, вроде. Вообще, опасненькое время для таких, как я. К слову, выглядел я примерно так: длинные волосы, потрёпанный шмот. Ну, идеальная жертва для гопоты. Пока шёл очередными улицами, поворот за поворотом, мне показалось: то ли мешок сидит, то ли ещё что. Подходя ближе, силуэт всё больше прояснялся. Это была девочка. Лет семнадцати. Сейчас я бы сказал: «Сука, не подходи к ней». Но,как уже все поняли, именно это я и сделал. — Эй, всё в порядке? — голос мой прозвучал хрипло от вечерних поседелок. Тишина... «Может, сдохла?» Потянув её за плечо, я заставил её поднять голову. Хоть она и была в капюшоне, я разглядел волосы, выкрашенные в грифельно-белый цвет. Её лицо выглядело настолько уныло, что можно было подумать, будто она проиграла в карты собственную душу. — Чего тебе? — прошипела она, и в её глазах читалась готовая к удару злость. Что мне ответить? Привет, ты выглядела как труп, подумал сфоткать для новостей? — Да, мимо проходил, подумал — может, помочь чем? Ты время видела? — сказал я нейтральным тоном, пряча руки в карманы. — Тебе какое дело до меня? — пробормотала она, отводя взгляд. Тишина растянулась еще на пять минут. Она игнорировала мое присутствие, уставившись в темноту переулка. Я уже собирался сдаться, почувствовав себя идиотом, но что-то не давало уйти. Эта уставшая красота, это ощущение надлома... Я достал зажигалку и чиркнул, чтобы закурить. Оранжевый огонек на секунду осветил ее лицо в капюшоне. Она не шелохнулась. — Долго еще тут сидеть собираешься? — наконец произнес я, выпуская струйку дыма в холодный воздух. — Замерзнешь же в хлам. — А тебе-то какая разница? — ее голос был безжизненным, уставшим от самой необходимости дышать. — Да в общем-то никакой, — пожал я плечами. — Просто странно. Осень, холод, а ты тут как памятник непонятно чему. Она резко повернула голову, и в ее глазах вспыхнули знакомые искры злости. —Может, мне просто некуда идти? Думал об этом, сынок? Слово «сынок» резануло по слуху. —Ну, угадала, — хмыкнул я. — Не думал. Но теперь думаю. Я протянул ей пачку сигарет. Она посмотрела на мальборо, потом на меня, с немым вопросом. —Бери. С тобой хоть разговаривать веселее будет. Она медленно, почти нехотя, вытащила одну сигарету. Я поднес зажигалку. Ее пальцы, худые и бледные, слегка дрожали, когда она прикуривала. Она затянулась так глубоко, будто это был ее первый глоток воздуха за день. — Спасибо, — пробормотала она, и в этом слове впервые не было шипения. Была усталость. — Не за что, — я прислонился к стене рядом с ней. — Так почему некуда? Она долго молчала, выпуская дым колечками. —Родители, — наконец выдохнула она одно-единственное слово, в котором был целый мир боли. — А, — я кивнул. Больше не надо было объяснять. В этом «а» поместилось и моего отца-бабника, и его никчемную смерть, и мать, которую я ненавидел. Универсальный код для всех несчастных детей. — Понятно. — А тебе-то что привело в этот богом забытый переулок? — спросила она, и в ее голосе прозвучал слабый, едва уловимый интерес. — Друг. Алкоголь. Скука. Стандартный набор, — ответил я. — Шел домой, а тут ты. Сидишь, как героиня какого-нибудь депрессивного аниме. На ее губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. —Ага. Только без суперспособностей. — Жаль. Было бы веселее. Мы докурили молча. Граница между «я» и «незнакомкой» начала таять, замещаясь общим облаком дыма и осенним холодом. — Меня Юки зовут, — вдруг сказал я, ловя себя на мысли, что хочу, чтобы она это знала. Она посмотрела на окурок, потом на меня. —Мия. А в это самое время во мне зрела странная мысль: её уставшая красота пленила меня с первой секунды. Мне не хотелось ничего — ни уйти, ни говорить — только бы стоять рядом. Спустя минут двадцать мы более-менее разговорились.Оказалось, она сбежала из дома — батя алкаш, а мать всё делает по его указке, вымещая злобу на том, кто не может дать отпор. Мне стало её жаль. Искренне. Хоть я и никогда не выделялся эмпатией, и меня в какой-то мере можно было назвать психопатом, из моих уст вырвалось: — Если есть желание, можешь остаться на ночь у меня. На дворе стояла пробирающая до дрожи осень. Деревья казались абсолютно голыми, будто с них содрали кожу. — Да конечно, щас пойду, а ты меня изнасилуешь или чего еще страшнее удумаешь, — ответила она мне, сжимая свои худые плечи. Я удивился и не заметил, как смех вырвался из меня. — Чего смешного? — нахмурилась она. — Да так, ничего такого, — ответил я, всё ещё улыбаясь. В итоге, всё же, она согласилась. Не знаю, какими словами мне удалось её убедить, но она согласилась. Я жил буквально в пяти минутах от того места.Двенадцатиэтажка, снаружи выглядевшая более-менее прилично. Консьержка, как всегда, уткнулась в экран телефона, не удостоив нас взглядом. Мы поднялись на нужный этаж. При щелчке замка я вдруг ясно услышал, насколько же она мне не доверяет — её страх витал между нами. — Эй, чего стоишь? Заходи, — сказал я, отворяя дверь. Она переступила порог осторожно, будто боялась раздавить тишину. Я показал ей короткий румтур. Вид у неё был такой, словно она не первый день ночевала под открытым небом, и я отправил её в ванную. Вещи она, разумеется, не удосужилась кинуть в стиральную машину — эту миссию пришлось взять на себя мне. Ты бы видел мое лицо, когда я спустя два года вновь держал в руках женские стринги... Было неловко до жути. Я засыпал дешёвый порошок и запустил машинку, но упустил одну простую деталь — другой одежды у неё не было. В этот самый момент из ванной перестала доноситься вода. Её голос донёсся из-за двери, требуя вернуть одежду. Можешь представить её реакцию. Взгляд, которым она меня проводила, когда я протянул мою футболку, мог бы даже человека убить. И как же она выглядела в моей просторной белой футболке. Она утопала в ткани, но именно это подчеркивало её хрупкость и... что-то неуловимо сексуальное. Я не мог отвести глаз. — Ты чего уставился как извращенец? — спросила она, и в её голосе послышалась не злость, а смущение. На обед и ужин я обычно употреблял в пищу лапшу из магазина. Быстрого приготовления. Нет, я не то чтобы прям нищий — просто не было ни времени на доставку, ни желания возиться с готовкой. Но в нашем случае пришлось пойти на этот шаг. Не знаю, чем она питалась все это время, но во мне проснулся какой-то древний инстинкт — накормить ее. Боже, я до сих пор вспоминаю, как она выглядела в той футболке... В тот момент я был готов заказать хоть что-нибудь из ресторана. — Слушай, я сейчас буду еду заказывать. Чего хочешь? — спросил я её, уже доставая телефон. — Я не голодна... — ответила она, но по тому, как она отвела взгляд, было ясно — это ложь. — Говори, или я закажу тебе сам, — сказал я, и в голосе проскользнула негативная нота. В итоге она попросила два чикенбургера. Ну, я заказал четыре. Кстати, все они были поглощены её желудком, который, судя по всему, не знал пищи уже несколько дней. За едой мы немного сблизились. Полную биографию она, конечно, не выложила. Её зовут Мия, ей семнадцать, и её отчислили из колледжа. Снова, уже по крупицам, обсудили дела её семьи. К сожалению, расспросы коснулись и меня. —Сколько лет?На кого учишься? — спросила она, проглатывая очередной кусок бургера. — Меня зовут Юки. Мне тоже семнадцать. Учусь в колледже на финансиста, — ответил я без какой-либо заурядности. — Но учёба ради диплома, я ещё не решил, кем стану. — Интересное имя у тебя... — протянула она, изучая меня взглядом. В школьные годы я был диковинкой: это нестандартное имя, которое решили дать мне мои горе-родители, вызывало у всех неподдельный интерес. — Спасибо, у тебя тоже, — с лёгкой, едва заметной улыбкой сказал я. Закончив прием пищи, пора было отходить ко сну. Ведь, в отличие от некоторых, у кого-то завтра была учеба. Снаружи начался ливень. Капли дождя тяжело стучали по стеклу, а гул грома едва доносился с улицы, словно отголосок далекой бури. Пришло время делить место для сна. Я вообще-то думал улечься на полу, но Мия, по каким-то ей ведомым причинам, заявила, что не допустит этого. Слово за слово — и вот мы, будто в браке лет десять, решаем, кто из нас в итоге прав. В итоге я услышал: — Тогда будем спать вместе на кровати. Пубертат, конечно, вроде бы должен был закончиться, но после этих слов мне снова стало четырнадцать, и я почувствовал себя в самом расцвете спермотоксикоза. Но, откинув лишние мысли, мы легли. Поскольку кровать была два на два, мы могли уместиться довольно уютно. Наступило утро. Проснувшись, я увидел, как солнечный свет играет в ее сплит-окрашенных волосах, и как безмятежно покоится ее голова на моей руке. Сейчас, стоя под ледяными струями душа и вспоминая это, я понимаю: именно тогда и влюбился в Мию. Глава 2. Щелчок Утро началось с тягучего, неловкого молчания. Мы не ссорились, просто вчерашняя ночь повисла между нами невидимой стеной. Я варил кофе, она сидела на краю дивана, склонившись над своим телефоном, которого у нее, по идее, не должно было быть. Ее пальцы бесцельно скользили по черному экрану. Я чувствовал ее взгляд на своей спине, тяжелый и вопрошающий, но стоило мне обернуться, она тут же отводила глаза. Воздух в квартире был густым и тягучим, будто застывшим между нашими невысказанными мыслями. Не знаю, почему было так трудно просто заговорить. В конце концов, я просто бросил, глядя куда-то в сторону от нее: «Можешь остаться до моего возвращения». Старался звучать небрежно, будто мне было все равно, но внутри все съежилось от напряжения. Она лишь кивнула, не поднимая головы. Выйдя на улицу, я чуть не отшатнулся. «Сука, какой же холод». Ледяной ветер бил в лицо, пробираясь под тонкую ткань куртки. Я всегда ненавидел смотреть погоду и одеваться как надо. Наверное, у большинства людей мать заставляла надевать эту чертову шапку — кто знает, может, во мне осталась некая детская травма, та самая, что заставляет делать назло даже самому себе, даже когда единственный, кто страдает от этого — я сам. Идя на очередные пары, я мысленно уже прокладывал маршрут, пытаясь вернуть себе ощущение контроля: вот здесь, на задней парте в углу, буду спать, прикрывшись капюшоном, а вот тут, в задымленной курилке за углом, смогу посмеяться с кем то и на время забыть о странной девушке в своей квартире. Каждый шаг по про мерзлому асфальту отдавался в висках тупой болью. Пройдя около километра, я наконец-то добрел до колледжа. Старое, ветхое здание, которое никаким боком уже никому не всралось и никто не имел желания его финансировать. Оно напоминало гигантскую разваливающуюся серую коробку, наспех слепленную из дешевых материалов и всеобщего равнодушия. Первая пара — история. Если бы спросили, что я выбрал в тот момент: быть сбитым насмерть или получать зачет по истории, — я бы, не задумываясь, выбрал первое. Я немного опоздал, зайдя в кабинет и нарушив монотонный гул голоса преподавателя. Как всегда, узрел эти спаленные от краски рыжие волосы, морщину на носу и вечно недовольное лицо, будто ее заставляли обучать людей против воли. Лучше бы уже пошла дворником работать, принесла бы миру больше пользы. — Опять наш Юки чем-то был занят и не смог прийти вовремя? — ее голос скрипел, как ржавая дверь, впиваясь в меня. Единственное, что я хотел сделать тогда, — это послать ее и просто отчислиться. Но, как и все студенты — почти все, — я сглотнул ком злости и пробормотал, глядя в пол: «Извините». Я опрокинул взгляд на аудиторию, на знакомые, сонные и равнодушные лица, и нашел своего приятеля. Его звали Илья. Мы, как обычно, обменялись парой фраз под партой, пока преподаватель с ненавистью водила указкой по карте. Мне было, конечно, стремно ему рассказывать, но слова потекли сами, будто прорвало плотину, тихим, сбивчивым шепотом. Я выложил всю ситуацию. Как было, как сейчас. — Чуваак, ты не шутишь щас? — спросил он, но привычная издевка в его голосе смешалась с неподдельным интересом, а брови поползли вверх. —Нет, — ответил я коротко, и он сразу стал серьезным, его вечно насмешливый взгляд потух, уступив место сосредоточенности. Резко прозвенел звонок, означающий, что пора идти на обед. Пока огромная толпа людей неслась к столовой, мы вышли на улицу, закурив по сигарете. Дым смешивался с паром от дыхания, создавая призрачные кольца в ледяном воздухе. —Ну и ну, — протянул Илья, вдумчиво выпуская одно такое кольцо. — Дома у тебя теперь ручная фея. А если она... ну, из параллельного мира, или вампир? — Он пытался помочь своими колкими шутками, снимая нагрузку с моей измотанной головы. Мы не были друзьями до седых волос, но точно не были незнакомцами. Каждый знал мысли другого; мы были чем-то идентичны, два одиноких острова в этом море дерьма. Мы решили пойти перекусить. Ну, знаешь, эти пиццы из столовой по 50 рублей. Настолько же вкусные, насколько и дешманские, но мы кайфовали от них, от этой иллюзии выбора и сытости. Столовая была поделена на три ряда, мы обычно сидели в самом центре, будто на сцене. Два неформальных парня, которые притягивали взгляды окружающих — в основном, в негативную сторону, полные презрения или любопытства. К нам подошла подруга Ильи, вроде бы ее звали Аня. С ней же подтянулись и ее подруги, вихрь духов, смеха и ярких курток. Одна из которых мне нравилась месяца три, но как к ней подступиться, я не знал. В тот момент, когда я на нее смотрел, наблюдая, как она смеется, запрокинув голову, я понял, что больше не испытываю к ней какой-либо симпатии. Ни капли прежнего трепета. Я был озадачен. Типа, я по ней убивался, тайно строил планы, а вот щелчок — и будто все это время ничего и не было. А в воспоминаниях, навязчивых и ярких, остались только окрашенные в сплит волосы, что ждали меня дома. Я ждал, когда же они уйдут, чтобы поскорее проверить, не ушла ли она. Почему-то в тот момент я хотел убежать из колледжа прямо к ней, бросив все эти дурацкие пары. Но я досидел их, пройдя через математику, бухгалтерию, финансовую грамотность и физру, как сквозь сон, не воспринимая ни слова. Я попрощался с Ильей и ускоренным шагом пошел домой,почти бежал. Опять поворот за поворотом, знакомые гаражи, облезлые фасады — и вот мое здание. Консьержки, кстати, почему-то не было на своем посту. Тишина в подъезде была зловещей. Поднявшись к своей квартире, я с замиранием сердца открыл дверь — она была не заперта. Я оглянул пустующие комнаты. И понял, что ее нет. Тишина. Гробовая тишина. Я как параноик проверял шкафы, заглядывал под кровать, в кладовку. Зря я тогда стиралку не проверил... Упав в полном отчаянии на кровать, я начал так переживать, что аж тошнило. Мне было обидно, и я чувствовал себя брошенным, будто возвращался в подростковый период. К маме. А точнее, к тому чувству, когда она уходит, хлопнув дверью, и не возвращается неделями. Но мои мысли резко оборвал звонок в дверь, пронзительный и требовательный. Я подумал, может, какая-то почта, счет за коммуналку. Посмотрев в глазок и ничего не увидев, решил просто открыть дверь, сердце колотясь где-то в горле. Передо мной были грифельно-белые волосы, моя тишка, мои штаны, ее неземное красивое лицо и словно звезды глаза, широко распахнутые и чуть испуганные. Я сам не понял,как я ее обнял, это было что-то на животном уровне, инстинктивное и неудержимое. Я стоял и не отпускал, впитывая ее запах — дым и холодный ветер, убеждаясь, что она реальна, что она здесь. Видимо, от безысходности, от неловкости, она обняла меня в ответ, ее руки легли мне на спину неуверенно, а может, это что-то значило. Но простояли мы так минут пять, молча, в темном подъезде, и я так боялся потерять ее еще раз из виду, что готов был стоять так вечность. — Ты где была? — выдохнул я, наконец выпуская ее из рук, но все еще держа за плечи, не давая ей отдалиться. —Юки, я решила прогуляться просто, подышать воздухом. Ты чего так? — робко ответила она, глядя на меня с легким испугом и искренним непониманием. — Я переживал, — прозвучало резко и властно, и я сам удивился своему тону, этой внезапной горечи. И вдруг я увидел, как по ее белой коже скатилась слеза, одиночная, быстрая. Я так испугался, что обидел ее, что ранил, что принялся извиняться тысячу раз подряд, запинаясь и теряя остатки самообладания. Мне было до жути страшно разрушить то хрупкое, что только что возникло. Успокоившись, вытерев лицо рукавом, она сказала, и голос ее дрожал, пробиваясь сквозь ком в горле: «Никто и никогда не говорил мне таких слов. Не переживал за меня». В мыслях мелькнуло: почему я испытываю это? Мне всегда вбивали в голову, что я — кусок темноты, обуза, но сейчас, глядя на нее, я бы так не сказал. Я снова обнял ее, уже не так порывисто, а с тихой, облегченной нежностью, и не хотел отпускать ни за что. Опускаясь на колени, мы просидели на холодном кафельном полу прихожей почти час, просто прижимаясь друг к другу, не говоря ни слова. Я чувствовал стук ее сердца, частый и живой, и то, насколько мы были близки в эту минуту, даже не зная друг друга по-настоящему. Потом она ушла в душ, и я слышал, как шумит вода. А я все это время оставался на месте, прислонившись к стене, пытаясь осмыслить обвал этих новых чувств, которые грозили смести все мои защитные стены, все мои привычные баррикады. И самое страшное было в том, что мне уже не хотелось их восстанавливать. Глава 3. Точка невозврата Прошла неделя, как Мия осталась у меня. Снаружи наступала зима, до жути холодная, а внутри меня — странная, нарастающая жара, которую я не мог объяснить. Я был по самые уши в нее втрескан, и это пугало. За этот срок во мне выросла сумасшедшая, почти болезненная привязанность. Ее присутствие стало для меня кислородом, и я уже с трудом вспоминал, каково это — дышать без нее. В тот вечер я решил заняться готовкой, пытаясь сделать что-то нормальное, парень-и-девушка. Чуть подгорело, но с соусом было сносно. Мы поели почти молча, но это молчание было теплым, не таким, как в первое утро. Около восьми я пошел в душ, чтобы смыть с себя день. Спустя пару минут дверь приоткрылась, и в облаке пара появилась она. Мы не говорили ни слова, просто стояли под горячими струями, и ее тело прижималось к моей спине, а ее мокрые волосы липли к моим плечам. Когда я застелил постель, она легла первой, устроившись на моей половине. Но вела себя странно — чаще касалась моего плеча, проводила пальцами по моей руке, смотрела пристальнее, будто что-то выискивала в моих чертах, пыталась прочитать ответ на незаданный вопрос. Я готовился ко сну, как вдруг ее рука легла мне на грудь, ладонь — горячая, почти обжигающая. Я повернулся — и утонул в ее глазах. Они были так близко, что я не выдержал. Я потянулся к ее губам, ожидая, что она отстранится, оттолкнет, посмеется. Но она не отстранилась. Вместо этого ее пальцы впились в мои волосы, притягивая ближе, и ее губы ответили на мое движение. Наш поцелуй из нерешительного превратился во французский — влажный, голодный, без права на отступление. Ее язык был смелым, почти наглым, и это свело меня с ума, выбило почву из-под ног. Моя рука дрожала, когда я потянул за подол ее футболки. —Можно? — выдохнул я, уже почти теряя контроль над собой, над ситуацией, над всем. В ответ она молча приподнялась,позволив стянуть с себя одежду. Ее грудь, упругая и нежная, оказалась в моих ладонях, и я почувствовал, как учащенно забилось ее сердце. Я целовал ее кожу, шею, ключицы, пока не наткнулся на шрам под ребром — молчаливое напоминание о прошлом, о котором она упорно молчала. Я провел по нему губами, и она вздрогнула. Вдруг она перевернула меня на спину и оказалась сверху, ее бедра обхватили мои, приковывая к месту. —Теперь моя очередь, — прошептала она, и ее губы опустились на мою шею, затем на грудь, оставляя влажные, горячие следы. Ее рука скользнула вниз, ладонь обхватила мой член, уже твердый и готовый к ней. От ее прикосновений мир поплыл, расплылся в пятнах света за моими закрытыми веками. — Хочу тебя... — выдавил я, не в силах больше терпеть это сладкое, мучительное напряжение. —Тогда возьми, — ее голос был хриплым и властным, не оставляющим пространства для сомнений. Она сама направила меня в себя, не спуская с меня темных, горящих глаз, в которых читалась не робость, а вызов. Я вошел. Она вскрикнула — тихо, глухо — и на мгновение замерла, ее глаза широко распахнулись от боли. Оказалось, она была девственницей. Но прежде чем я успел что-то сказать, испугаться или остановиться, ее бедра сами пошли навстречу, принимая меня глубже. —Не останавливайся, — приказала она сквозь стиснутые зубы, и ее ноги обвились вокруг моей спины, притягивая так, будто хотела стереть любую дистанцию между нами. Мы двигались в унисон — то медленно, почти недвижно, то яростно, отчаянно, как будто пытались стереть друг друга в порошок, слиться в одного человека. Она не просто принимала меня — она требовала, отвечала каждым движением, и в ее стонах была не пассивность, а власть, полная, безраздельная. Вдруг она снова оказалась сверху, ее сплит-волосы падали мне на лицо серебристыми прядями, а тело двигалось в своем, неспешном и безжалостном ритме, сводя с ума. — Я сейчас... — успел я простонать, чувствуя, как из глубин подступает знакомая, неудержимая волна. —Внутрь, — прервала она, прижимаясь к мне так плотно, что я почувствовал, как ее тело содрогается в пике вместе с моим, ее тихий стон слился с моим хриплым выдохом. Мы рухнули на мокрые простыни, и я не вынимал — не мог, не хотел. Она лежала, запрокинув голову, ее грудь быстро вздымалась, а по виску струился пот. Я смотрел в потолок, чувствуя, как наша общая влага растекается по коже, липкая и реальная. Вот она, точка невозврата. Теперь я не просто Юки. Я — ее Юки. И, кажется, она — моя Мия. Иного пути уже не было. Мы уснули, даже не накрывшись, и утром я проснулся от того, что ее пальцы уже сжимали мой член, а ее голос, хриплый от сна, тянул меня из небытия. — Юки... Проснись... — она шептала это прямо в ухо, и ее дыхание обжигало кожу. Я открыл глаза в полном недоумении, еще не успев стряхнуть с себя остатки сна. Кто бы мог подумать, что эта, с виду робкая, замкнутая девчонка окажется такой ненасытной стервой в постели? Но сегодня она не позволила мне войти в нее. Вместо этого ее губы опустились ниже, и ее язык, неуверенный, но настойчивый, обвил мой член. Да, она была небрежна — зубы слегка задевали кожу, причиняя легкую, почти приятную боль, но в этой неумелости была какая-то дикая, животная правда. Это был лучший, самый откровенный минет в моей жизни. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах читалось всё — и власть, которую она имела надо мной в эту секунду, и собственная покорность этому моменту. Она поймала мой взгляд, в котором, наверное, было написано всё, и ускорилась, ее движения стали увереннее, настойчивее. Она знала, чего я хочу. Всегда знала. Я кончил ей в рот, сдавленно застонав, вцепившись пальцами в простыни. И она... она не просто проглотила, скривившись. Она жадно приняла всё, не отводя взгляда, будто говорила без слов: «Это мое. И твой член — тоже мой». И в тот момент я понял, что это чистая правда. Глава 4. Ты будешь со мной? Я не переставал думать, любит ли она меня. Что всё это значит? Но наш секс становился только лучше, откровеннее, и с каждым разом мы узнавали друг о друге что-то новое. Шли дни, а я всё не мог найти подходящего момента. В один из вечеров она, как обычно, потянулась ко мне, но я мягко остановил её руку. — Мия, мне нужно поговорить, — сказал я, и в голосе прозвучала неуверенность, которую я не смог скрыть. —Хорошо,давай, — она устроилась поудобнее, глядя на меня с лёгким любопытством и тревогой. У меня сжались челюсти, в голове поднялась каша, а руки предательски дрожали. Я не знал, как прогнать этот ком из горла. Внезапно она произнесла то, о чём я боялся даже думать, ее губы тронула улыбка: —Влюбился в меня? Я встал в ступор, не зная, что сказать. Выглядел, наверное, как полный идиот. — Угадала, значит... — она рассмеялась, и звук этот был таким легким. — Юки, послушай, как ты думаешь, стала бы я делать всё это с человеком, которого не люблю? Конечно, я втрескалась в тебя. Ты буквально спас меня, а всё остальное... просто приятный бонус. Я не нашёл слов. Просто обнял её так крепко, как никогда раньше, зарылся лицом в ее шею. В тот момент мне было не до секса. Я просто хотел быть рядом, чувствовать её дыхание, ее тепло. И в этом простом желании не было страсти, а была тихая, всепоглощающая благодарность за то, что она есть. — Слушай, Мия, пойдём погуляем. Мы ведь ещё ни разу не выходили вместе по-нормальному. Пойдём, пошопимся, — предложил я, желая сделать для нее что-то нормальное, парень-и-девушка. Я всё это время откладывал деньги — ведь у неё не было ни нормальной одежды, ни хорошего телефона. Она коротала дни, бродя по двору или уставившись в экран моего старого «чёрного ящика». Мне хотелось дать ей кусочек обычного мира, простого и яркого, в котором не пахнет одиночеством. — Я рада, что ты позвал. Пойдём, — ответила она, и в ее глазах вспыхнули искорки радости. Эти искорки были дороже любых денег. Мы поехали в центр, в торговый центр «Красная Площадь» — самое приличное место в нашем городе. Мы обошли кучу магазинов, и я покупал ей всё, что ей нравилось. Она, конечно, смущалась, бормоча: «Не надо, Юки, это дорого», но мне удавалось её уговорить, видя, как она тайком поглаживает мягкую ткань свитера. Каждая купленная вещь казалась мне не тратой, а инвестицией в её улыбку, в наше общее завтра. Около фонтана я попросил её подождать — рядом был рынок, где продавали цветы. Я помчался туда. В разговоре она как-то упомянула, что любит бордовые розы и лилии. Лилий я не нашёл, но розы — были. — Можно большой букет бордовых роз, — попросил я у продавщицы. —Конечно,внучок, — ответила милая бабушка за прилавком, и ее доброта почему-то смутила меня еще больше. Её взгляд будто говорил: «Молодец, парень, люби свою девушку». И от этого становилось и тепло, и неловко одновременно. С огромным букетом я вернулся к фонтану. Она стояла, вглядываясь в толпу, словно солнечный зайчик в сером каменном мешке. Я подошёл сзади и протянул цветы. — Это... мне? — на её лице расцвела улыбка, смешанная с недоверием. Она взяла букет, как драгоценность, прижала к груди, и казалось, будто эти темные лепестки впитали в себя весь свет площади. —Конечно,— ответил я, чувствуя, как горит лицо. —Ты будешь со мной встречаться?— выпалил я, снова ощущая себя пятнадцатилетним. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая глупый и наивный ритм надежды. —Хм...а я думала, мы уже встречаемся, — сказала Мия с такой искренней удивленностью, что у меня ёкнуло сердце. В её голосе не было ни капли кокетства или игры — лишь чистое, почти детское удивление от того, что для меня это ещё был вопрос. Мы решили ехать домой — купили всё, что хотели, и теперь оставалось только провести время вместе. Как пара. И это слово, такое обычное для других, для нас звенело тихой, сокровенной нотой. Весь оставшийся вечер мы просидели под одеялом, смотря какой-то сериал, и я не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким... цельным. Ее нога была заброшена на мою, а голова лежала на плече. И это было идеально. Идеально, как тишина после долгой бури. Как точка, в которой наконец-то перестаешь искать что-то ещё. Глава 5 Поражение Прошёл месяц, а может, два, с тех пор, как мы с Мией стали встречаться. В шараге уже все пронюхали. Обсуждают, будто я подобрал какого-то бродячего щенка. Но мне было глубоко похуй на эти слухи. Я её правда любил. До сих пор помню, как Илья, хмурясь, говорил: «Юки, будь осторожен, а то обчистит и свалит». К счастью, этого не произошло. Она потихоньку начала адаптироваться к миру, чаще выходила со мной куда-то, и ее тихая улыбка становилась все увереннее. В один ничем не примечательный день я, как обычно, покинул стены колледжа и решил заскочить в магазин по пути домой, купить ей чего-нибудь. Обычный супермаркет, вроде тех, где бывает каждый. Я стоял у прилавка со сладким — в голове сидел этот дурацкий стереотип, что девушку нужно радовать конфетами, — и в этот момент меня накрыло. Я учуял шлейф. До боли знакомый, но я не мог сообразить, откуда. Древесина? Ваниль? Что-то дорогое и удушающее. Почему этот запах вызывал такую дикую, животную реакцию в моём организме? Сердце заколотилось, в висках застучало. Я схватил первые попавшиеся под руку конфеты и уже собрался идти на кассу. Но тут увидел её. Те самые чёрные волосы, уложенные в идеальную укладку, худое тело, будто с глянцевой обложки. Татуировка на шее — одно крыло бабочки. Алла. То есть, моя мать. В ту же секунду из головы вылетело всё. Кто я, где я, что я делаю. Чувства сплелись в один ком — ярость, паника, ступор. Все теоретические эмоции разом стали реальными. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю — это была паническая атака. Земля уходила из-под ног. Я буквально выбежал из магазина, бросив тележку на растерзание. Бежал так далеко и так быстро, будто за мной гнался призрак. Наверное, стоит объяснить, что же такого случилось между мной и этой женщиной. Как я уже говорил, мой батя был конченым бабником, алкашом и абьюзером. И умер подобающей ему смертью. Единственный человек, кто мог меня защитить, — это моя мать. Но никакой защиты не было. Было лишь добивание. Я до сих пор помню, как отец избил меня до полусмерти, как я лежал на полу в луже собственной крови. И как она подошла и принялась бить меня ногами. Полумертвого сына. И орала: «Это всё из-за тебя!» А я что? Я просто лежал. Лежал и не мог даже плакать от боли, глядя в ее холодные, пустые глаза. Этот человек предал меня. А после кончины отца просто выставила за дверь. Кинула немного денег на квартиру и прочие расходы. И пошла трахаться с левыми мужиками. Я бы никогда не хотел, чтобы эта женщина узнала, что со мной. Ни за что. Она была могилой, которую я закопал в самом дальнем уголке памяти. Добежав до какого-то незнакомого квартала, я оказался недалеко от дома. Но страх всё ещё сковывал меня. Мысли путались, я будто разучился ходить. Решил сесть на холодный бордюр. И набрал Мию. — Алло, — выдохнул я, задыхаясь. —Привет, чего звонишь? — радостно отозвалась она, и ее голос стал глотком воздуха. —Просто... хотел услышать твой голос, — ответил я, стараясь, чтобы он не дрожал. Мы проболтали минут десять. Я сказал, что скоро буду, и бросил трубку. Но воспоминания накатывали снова и снова, как волны. А я всё так же сидел на холодном бордюре и пытался отдышаться, глядя на треснувший асфальт. Спустя минут двадцать я всё-таки заставил себя дойти до дома. Поднялся по лестнице, но ноги будто были налиты свинцом, каждый шаг отдавался болью в висках. Я замер перед дверью, не в силах вставить ключ в замок. Было до жути страшно. Что, если за этой дверью уже ждет её призрак? Я прижался лбом к холодному железному полотну, пытаясь отдышаться. И в этот момент дверь резко открылась. — О, Юки, ты чего стои... — Мия не договорила. Взглянув на меня, она всё поняла без слов. Ее глаза расширились от тревоги. Молча взяла за руку и ввела в квартиру, будто это я был гостем, забредшим в её убежище. Посадила на диван, принесла стакан воды. Руки у меня тряслись так, что вода расплёскивалась. — Что случилось, Юки? — голос её был сдавленным, в нём слышалась настоящая паника. Я не мог вымолвить ни слова, лишь сжимал её пальцы всё крепче, пытаясь через это прикосновение ухватиться за реальность. — Это была... мать? — её вопрос прозвучал тихо, но пронзительно, будто она вырвала его прямо из моего подсознания. Я ведь рассказывал ей. Однажды, ночью, вкратце. Я лишь кивнул, сглотнув ком в горле. — Она тебя увидела? —Нет. Я сбежал, — мои собственные слова показались мне жалкими, как будто я все еще был тем испуганным мальчишкой. — Думал, всё это давно похоронил. Заблокировал, выжег. А оказалось, я просто был наивен. В этом проклятом городе от прошлого не спрячешься. Я боюсь, Мия. —Чего ты боишься? — её шёпот был едва слышен. — Боюсь, что она узнает о тебе. Что появится на пороге и заберёт тебя. Боюсь, что всё, что у нас есть, она превратит в прах. Она все уничтожает. Мия не стала ничего говорить. Она просто взяла мою ладонь и прижала её к своей шее, к тому месту, где под тонкой кожей отчётливо стучала жизнь. — Слышишь? — прошептала она. — Пока он бьётся, никто не сможет забрать меня у тебя. Никто и никогда. Понял? Я слушал ритм её сердца, ровный и уверенный, и понемногу ледяной ком внутри начал таять. Ее уверенность стала моим якорем. Позже, уже в душе, я чувствовал, как горячая вода смывает с меня липкий ужас того дня. А ночью Мия не отпускала мою руку, не дав мне в одиночку провалиться в кошмар снова. Она стала щитом между мной и призраками прошлого — молчаливым, но непоколебимым. Глава 6 Запах Прошло три дня с той самой встречи. Три дня, в которые я существовал как параноик. Тишина в квартире давила на меня словно пресс, а звуки улицы не давали успокоиться. Я перестал спать, перестал ходить на пары. Я просто лежал. Мои мысли были переполнены матерью: ее лицом, рукой, татуировкой, страхом. Тем страхом, что я испытывал, проводя с ней время. В голове — все та же картина: кровь, ее крики, превращающиеся в бессвязный ор, и мое страшное недоумение. Мия почувствовала мое состояние. Она стала тише и осторожнее, бесшумно проявляя свою любовь. В тот вечер я пытался переписать конспект по финансовой грамотности,который мне скинул Илья. Но буквы плыли в глазах, превращаясь в кашу, а цифры выстраивались в столбцы моего страха. — Юки. Я вздрогнул.Она стояла в дверях, закутавшись в мой старый худи, в руках — две кружки с чаем. —Пей. Ты совсем не ешь, — ее голос был тише обычного. Я взял кружку. Пар обжег губы, но внутри оставалось холодно. —Мне... нужно выйти. На пару часов, — сказал я, не глядя на нее. —Куда? — в ее голосе тут же послышалась тревога. —К Илье. По делам. — Я соврал. Впервые. И так топорно, что это было ясно даже ребенку. Дело было не в Илье. Мне нужно было увидеть ее. Аллу. Убедиться, что она — призрак, а не реальность. Или найти ее логово, узнать, зачем она здесь. Это был саморазрушительный зуд, царапина, которую хочется разодрать до крови. Между нами повисло густое, липкое молчание. Мия смотрела на меня, и в ее глазах я прочитал не просто обиду — разочарование. Она понимала, что я лгу. —Хорошо, — наконец выдохнула она, отводя взгляд. — Иди. Я вышел на улицу. Морозный воздух врезался в легкие, как нож. Я не пошел к Илье. Я побрел к тому самому супермаркету, бродил между стеллажами, как призрак, вглядываясь в лица людей. Я искал тот шлейф — ваниль и древесину. Но его нигде не было. Отчаяние накатывало волной. Я был готов на все, лишь бы прекратить это ожидание. И тогда в голову пришла идиотская, отчаянная мысль. Я зашел в отдел бытовой химии, нашел тот самый дорогой одеколон. Распылил его на тестовую бумажку. И запах... он ударил в нос, вызвав мгновенную, физическую тошноту. Это был он. Запах ее дома. Запах денег, равнодушия и побоев. Я стоял, задыхаясь, с мокрой от духов бумажкой в трясущейся руке, и понимал, что схожу с ума. Вернулся домой глубокой ночью. В прихожей горел свет. Мия спала на диване, укутавшись в плед. На столе стоял нетронутый ужин — та самая лапша, которую я когда-то ел один. Рядом — записка, нацарапанная на обрывке чека: «Разогрей в микроволновке.2 минуты». Простое, бытовое сообщение. Но в нем было столько тихой заботы, что мне стало до боли стыдно. Стыдно за свою ложь, за свою паранойю, за то, что я принес этот яд из прошлого в наше хрупкое настоящее. Я не стал ее будить. Прилег на ковер, положив голову на край дивана, рядом с ее протянутой рукой. Ее пальцы почти касались моих волос. И в этот момент я понял страшное. Моя мать уже здесь. Она не в магазине и не на улице. Она — во мне. В этом вечном страхе, в этой готовности к удару, в этой неспособности доверять даже тому, кто стал тебе всем. Я прикрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Это была не слеза страха. Это была слеза ярости. Ярости на себя, на нее, на весь мир. Трещина прошла не между нами. Она прошла во мне. И я не знал, смогу ли ее склеить, или однажды она разорвет меня надвое, и одну из половин унесет вместе с призраками Глава 7. Призрак На следующей неделе мне всё-таки удалось вытащить себя в колледж. Далось это с трудом — будто сквозь густую, невидимую смолу. На улице вовсю вступала в свои права зима. Хоть город и был южным, редкий, жалкий снег уже пытался укрыть землю, безнадежно тая в чёрной каше из растаявшей соли. Скоро сессия. Самое ужасное время, особенно для таких, как я. Особенно для тех, кто ненавидит учебу всей душой. Мы встретились с Ильей. Ему я так и не рассказал про своё прошлое — не было повода, да и не его это дело. Илья — парень-тусовка. Наркотики, алкоголь, женщины — он обожал эту круговерть. Тот самый парень , что водил меня по разным «местам А» по своим сомнительным связям, начал водить уже нас обоих. Но если я просто убивал время, Илья наслаждался каждой секундой этого безумия. С ним, однако, можно было поговорить по душам. Знаешь, в пять утра, на кухне, допивая остатки водки, небрежно валявшейся под столом. Мы часто философствовали об этом дрянном мире, но чаще, конечно, обсуждали женщин. Мы были двумя распиздяями, не видящими будущего, но с каким-то упрямым, безбашенным фатализмом шли куда-то вперёд. Он стрельнул у меня сигарету. Обожал он этот чапман, особенно розовый. Но я всегда считал его приторным. Поболтали о своём, о пустом, и пошли прямиком на вторую пару — физру. На первую было влом идти, как, впрочем, и всегда. Думаю, это база. Играли в баскетбол. Мы были любителями. Профи и талантами нас назвать было нельзя. У него, конечно, получалось лучше — он был выше меня сантиметров на десять. Я же делал как получалось, без особого энтузиазма. После игры, сверившись с расписанием, пошли на «Основы инвестиций». Швырнув вещи на последнюю парту, уткнулись в телефоны, обсуждая жизненно важные мелочи вроде: «А ты знал, что наша одногруппница тому парню изменила?». В кабинет вошла преподаватель. Мы лениво поднялись, пробурчали приветствие и снова рухнули на места. — Итак, дети, — начала она, усаживаясь за свой стол, — сегодня я не буду мучить вас проверкой конспектов. В аудитории воцарилась настороженная тишина. — Сегодняшнюю лекцию проведёт один из влиятельных людей нашего города. Алла Васильевна. Сначала я подумал, что мне послышалось. Совпадение. Но тут же, как удар хлыстом по нервам, в воздухе повис тот самый шлейф — удушающая смесь древесины и ванили. Аромат, что доводил меня до рвотного рефлекса. Сомнений не оставалось. Это была не галлюцинация. Это была моя реальность, холодная и безжалостная. Она вошла. Страх взял надо мной верх. Я забыл, как дышать, как думать. Инстинкт кричал: «Бей или беги». Вжимаясь в спинку стула, я попытался спрятаться за одногруппницей, которая была чуть шире меня. — Знакомьтесь, Алла Васильевна, — сказала преподаватель с восторженным лицом, смотря на мою мать. Она начала свою лекцию. Говорила о том, как добилась всего сама после смерти мужа, как её это не сломило. В тот момент я испытывал такую ярость и отчаяние. Ярость — от её слащавых, отполированных слов. Отчаяние — от того, что я не мог ничего сделать, сидя в этом проклятом кресле. Я просто слушал, сдерживая слезы, гнев, печаль и страх. Всё это время её аромат давил на виски. Эта сука даже не сменила его с тех пор. Около сорока минут длился её пиздёж про становление. Как она всё выдержала. «Даже уход сына», — сказала она, и в её голосе прозвучала идеально отрепетированная грусть. Мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Хорошо, что Илья этого не заметил. Наконец, она вышла. Я получил облегчение, смешанное с горечью незакрытого гештальта. Шли минуты, каждая из которых длилась вечность. В голове стоял гул, похожий на запах недоваренного эспрессо. Я больше не мог. — Извините, можно выйти? — резко, но неуверенно вырвалось у меня. Учительница лишь кивнула. Я бежал. Бежал по коридору, пытаясь найти её силуэт. Но всё было тщетно. Я заглядывал в каждую аудиторию, сердце колотилось где-то в горле. И тогда я увидел её в окно — она поднималась по ступеням к калитке. В ту же секунду я уже летел вниз по лестнице, снося всё на своём пути. Рванув через пост охраны, я распахнул входную дверь. Мороз ударил мне в лицо. Мороз её взгляда, который ждал меня на последней ступени, и мороз, что пронизывал мой лёгкий свитшот насквозь. Она просто стояла и смотрела на меня. Смотрела так, будто видела впервые. Но её лицо, холодное и бесстрастное, выдавало всё. — Что это было, блять?! — чуть ли не криком вырвалось у меня. Она молчала. В её молчании я читал ту самую, знакомую до боли ненависть. Но зачем? Зачем ей этот спектакль в моей группе? — Почему ты молчишь, сука?! — в голосе уже звенела неконтролируемая агрессия. — Только что ты стояла перед всеми и вещала, какая ты крутая. Как всё смогла! А я-то знаю, что ты просто трахалась с какими-то шишками! Ты — никчемная, заурядная шлюха, которая прыгала на члены богатеньких мужиков, чтобы урвать свой кусок! И ты несла этот пиздёж двадцати людям! Ты, сука, даже не удосужилась помочь мне, а вышвырнула в 14 лет выживать в этом конченом мире! Где я умолял взять меня на работу! Тебе было мало избить меня тогда? Ты хочешь добить? Разрушить окончательно?! Мои слова, грубые и рваные, повисли в морозном воздухе. В ответ её губы тронула улыбка. Мягкая, почти ангельская. Она была слаще яда и острее лезвия. Не сказав ни слова, она развернулась и медленно пошла прочь, оставив меня одного с этим ураганом внутри. Снова одного. Её молчание оказалось громче любого крика. Глава 8 Узел Когда я повернулся, за спиной у меня стоял Илья. Он всё слышал. До последнего слова, до последней, сорвавшейся с губ интонации, дрожи в голосе, которую я пытался задавить сигаретным дымом. Я не ожидал его увидеть — зачем он пошёл за мной? Чтобы выкурить ещё одну? Чтобы спросить, что за хрень со мной творится? В его глазах, цвета разбавленного молочного шоколада, я увидел не просто удивление. Я увидел, как рушится целый, привычный ему мир. Как картинка «Юки — пофигист, Юки — свой чувак» трескается и осыпается, обнажая другого человека. Человека с кровоточащей, не заживающей годами раной вместо души и историей, пахнущей не сигаретным дымом, а настоящей, вонючей гнилью. Мы не проронили ни слова. Просто молча поднялись и отсидели все оставшиеся пары, уткнувшись в телефоны, в окна, в собственные, теперь гораздо более мрачные, мысли. Воздух между нами стал густым и непрозрачным, как стекло в общественном туалете. Когда мы наконец вышли на улицу, пошёл снег — первый по-настоящему зимний, крупный и неторопливый. Он падал, белый и обманчиво чистый, будто пытаясь укутать, скрыть под толстым одеялом всю грязь, боль и ярость этого дня. Илья, не дожидаясь просьбы, сунул мне в руку сигарету, уже прикурённую от своей. Возможно, просто прочёл мои мысли, а может, ему самому нужно было чем-то занять руки, чтобы не задавать вопросов. Мы закурили, прислонившись к промёрзлой стене остановки, превращаясь в два снежных изваяния. Он не спрашивал, но я начал говорить. Слова вырывались сами — тихие, монотонные, обрывистые. Я рассказал всё. Не детали, а суть. Унижения, побои, холодный взгляд, тот самый заброшенный театр и руки на горле. И то, как она появилась сейчас — ядовитой, непрошеной тенью. Он молча слушал, лишь изредка затягиваясь, а снежные хлопья таяли в его светлых, почти белых от мороза волосах, словно оплакивая услышанное. — Это, блядь, реальный пиздец, братан, — наконец выдохнул Илья, стряхивая длинную колонну пепла. Его голос был хриплым. — Если что, слушай… Я помогу. С любой запарой. Ты ж понимаешь, у меня связи… своебразные. — Он посмотрел на меня оценивающе, будто решая, можно ли пускать меня в этот свой тёмный коридор. — Помнишь Вадима? Да, я помнил Вадима. Парня с пустым взглядом и вечной подозрительной суетой, который жил на стыке всех тёмных дел нашего района: от левых сигарет и фальшивых справок до чего-то более серьёзного. Именно он когда-то водил нас, любопытных пацанов, в то самое «место А» — полуразрушенный бункер на окраине, где тусовались отбросы города. Илья всегда держался с ним на особой, деловой ноге. — Ну так вот, — продолжал Илья, понизив голос, хотя вокруг никого не было. — Он таких… ну, «шлюх» высокого полёта, как твоя, по всему городу знает. И не только знает. Может, инфу какую подкинуть. Или… ну, если что серьёзнее понадобится. «Что серьзнее» повисло в морозном воздухе между нами, тяжёлым и многозначительным. Я кивнул, не вдаваясь в детали. —Спасибо, — буркнул я почти без эмоций, сбрасывая с головы уже прилипшую шапку снега, копившуюся там минут десять. Благодарность была искренней, но тонула где-то глубоко, под слоем онемения. — Есть планы, что с ней делать? — по-деловому, без лишних соплей, спросил Илья, переводя разговор в практическую плоскость. — Пока нет, — честно признался я. В голове был только хаос и желание, чтобы она исчезла. — А Мия как? — резко сменил тему он, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучала неподдельная, грубоватая забота. Он её почти не знал, но уже принял как часть моей, а значит, и своей, пусть и кривой, реальности. — Всё в порядке. Думаю, мы вместе это… обсудим, — сказал я, с трудом подбирая слова. Обсудить, как поступить с моей матерью. Звучало как сценарий дешёвого триллера. — Тебя тоже буду в курсе держать. Если что узнаешь — пиши. Мы разошлись, не прощаясь, как часто и делали. Снегопад усиливался, превращаясь в сплошную белую пелену. Пальцы в кроссовках замерзали, коченели, ровно так же, как и что-то внутри, в самой глубине, после сегодняшней встречи и этого разговора. Я шёл, утопая в снегу, и вспоминал её улыбку в кафе — ту самую, ледяную, отстранённую, будто смотрящую на букашку. Гнев, приглушённый разговором, снова накатил, горячим и густым комом встав в горле. Не выдержав, я закричал. Просто так, в пустующую, завьюженную улицу, в этот слепящий, безразличный снежный мир. Хриплый, бессильный звук потерялся в завывании ветра, не принёс облегчения. В квартире, пропахшей теплом и её духами, меня ждала Мия. Она сразу увидела моё лицо — наверное, на нём было написано всё, от снежной влаги до чёрной ярости. —Опять эта стерва? — вырвалось у неё первым делом, и в голосе звенела не просто догадка, а та же самая, знакомая мне до боли ярость, что клокотала теперь и в моей груди. — Да, — односложно бросил я, скидывая промокшую куртку. Мы сели на диван, и она сразу прижалась ко мне, забралась под руку, став тёплым, живым островком в ледяном океане всего этого дня. Её тепло было не физическим, а каким-то иным, проникающим глубже кожи. И я рассказал. Всё, что произошло. И про встречу, и про случай с Ильёй, и про его мрачные, недвусмысленные предложения. — Какая же она конченая, бессердечная сука! — выдохнула Мия, но в её словах было не просто сочувствие или согласие. Это было полное, абсолютное единение. Она впитала мою ненависть, сделала её нашей общей. И в этом была и страшная сила, и пугающая опасность. Но главный вопрос так и висел в воздухе, давящий и неразрешимый: Зачем? Зачем моей матери, которая вытолкала меня из своей жизни, снова в неё вламываться? Что ей нужно? Денег? Удовольствия от того, чтобы снова поставить ботинок на мою шею? Или она просто, как яд, стремилась отравить единственное светлое, что у меня появилось? Выслушав всё до конца, Мия не стала говорить пустых утешений. Она молча взяла меня за руку, подняла с дивана и повела в ванную. Её движения были твёрдыми, почти властными. Насильно раздев, она буквально засунула меня под душ, сама повернула кран. Тёплая, почти горячая вода хлынула на кожу, но согреться изнутри не получалось. Озноб шёл откуда-то из глубины костей. Единственным источником тепла была она сама, стоящая за запотевшим стеклом и не уходившая, будто страж. Пытаясь автоматом намылить голову, я с досадой обнаружил, что мой шампунь закончился. Пришлось воспользоваться её, и сладковатый, слишком цветочный и нежный аромат заполнил всё вокруг, смешавшись с паром. Этот чужой запах на моей коже был ещё одним напоминанием, как плотно наши жизни переплелись. Когда я, высушенный полотенцем и чувствуя себя почти безжизненной тряпкой, направился в комнату, там меня ждал сюрприз. Она лежала на нашей кровати. Практически обнажённая, в лишь накинутом, расстёгнутом халате, под которым не было ничего. Свет приглушённого бра падал на её кожу, делая её почти сияющей. Раздвинув ноги, она жестом, не терпящим возражений, приказала подойти. Я подошёл, и сам не понял, как оказался на коленях перед кроватью, а моё лицо — между её тёплых, упругих бёдер. — Сегодня ты можешь расслабиться, мой подчинённый, — властно, но нежно прошептала она, запустив пальцы в мои ещё влажные волосы. — Сегодня твоя задача — забыть. Забыть всё, кроме меня. И это сработало. Возбуждение, острый и всепоглощающий, ударило в голову, сметая на своём пути остатки мыслей о матери, о прошлом, о снеге и боли. Мир сузился до её тела, до её запаха, до тихих, поощряющих стонов. Мой язык и губы, казалось, действовали сами по себе, находя самые чуткие места, подчиняясь её едва уловимым движениям. Я не мог и не хотел останавливаться, пока не почувствовал, как всё её тело напряглось, вздрогнуло и обмякло в волне долгого, сдерживаемого оргазма. Но ей, как оказалось, этого было мало. Чувствуя моё напряжение, которое даже такой близостью было не снять до конца, она взяла инициативу в свои руки. Буквально. Она встала, заставила меня лечь на спину и оседлала, не спрашивая разрешения, заявляя свои права на меня и на этот вечер. То, как она двигалась сверху — медленно, контролируя каждый сантиметр, с темным огнём в глазах, — сводило с ума. Эта власть, эта зависимость от неё была слаще и сильнее любого наркотика, который мог предложить Вадим. И тогда во мне что-то переключилось. Из состояния полного подчинения вырвалась вспышка того самого, дикого, животного желания владеть самому. —Вставай на колени, — неожиданно даже для себя я сказал твёрдо, почти повелительно, садясь на кровати. Она замедлила движения, посмотрела на меня с лёгким удивлением, а затем — с одобрением и вызовом. Без слов она соскользнула с меня и заняла позицию на коленях на полу. Её губы, влажные и жадные, обхватили мой член, и я, глядя на её склонённую голову с растрёпанными разноцветными прядями, позволил себе наконец отпустить всё. Я кончил, заполнив её рот, и она, не отрываясь, не сплевывая, как всегда, проглотила всё до последней капли, глядя на меня снизу вверх. В этом взгляде было всё: и власть, и подчинение, и та самая, безусловная принадлежность. — Хороший мальчик, — прошептала она уже позже, лёжа рядом, обвив меня ногами. — Мой хороший, сильный мальчик. Никто не смеет тебя трогать. Мы уснули, сплетённые в один клубок, в одном дыхании. И на этот раз во сне за мной не гнались тени. Утром она встала раньше. Я проснулся от запаха жареного бекона и кофе. Она разбудила меня уже не прикосновением, а звоном тарелки, поставленной на тумбочку. —Подъём, солнце. Завтрак ждёт, — её голос звучал бодро, но в глубине глаз таилась та же решимость, что и вчера. Я молча доел яичницу, чувствуя, как еда возвращает силы, а её присутствие — некое подобие равновесия. Когда тарелки опустели, она убрала их, села напротив, облокотившись на стол, и уставилась на меня. В её глазах, таких разных — одном тёмном, как ночь, другом светлом, как ледник, — плясали не просто вопросы. Там плясали опасные, острые огоньки. —Так, — начала она, отчеканивая каждое слово. — Давай придумаем план. —Какой? — спросил я, хотя уже догадывался. —Как мы проучим ту сучку, которая лезет в наши с тобой дела, — сказала Мия просто, будто речь шла о походе в магазин. — Она думает, что может приходить и уходить, когда захочет? Что может снова сделать тебе больно? Нет. Пора ей понять, что у её «мальчика» теперь есть защита. И клыки. Глава 9 Действие Пораскинув мозгами, мы с Мией решили разобраться в замыслах моей матери. Правда была на моей стороне. Я-то знал, что своим статусом она обязана лишь удачному прыжку на нужный член. Небольшой рывок в интернете выдал нам список компаний, которыми она владела: пакет акций в сети фастфуда и загадочное «ООО НЕДВИЖИМОСТЪ». Почему через твёрдый знак — я так и не понял. Может, ностальгия по Совку? Но наших сил и полномочий для чего-то большего не хватало. Собрав вещи, я наскоро натянул куртку и бросил Мие: —Скоро буду. — Ты куда? — её голос остановил меня у порога, а томный взгляд будто припечатал к спине. — К Илье схожу, посоветуюсь, — отозвался я, оглянувшись через плечо. Илья обитал в южном районе, минут тридцать неспешным шагом от моего дома. Хотя, если честно, в нашем городишке куда угодно можно было добраться за это время. У его подъезда я написал ему, чтобы впустил. Ответа ждал минут десять, пока на экране наконец не возникло долгожданное: «Щас». Достал сигарету. Затяжка за затяжкой, я травил лёгкие, выпуская в промозглый воздух облако дыма. Сквозь его сизую пелену я увидел знакомые белые пряди, вынырнувшие из подъезда. Это был Илья, как всегда, в своём чёрном худи, которое не менял, кажется, неделями. — Сап, — буркнул он, доставая из пачки сигарету. —Здарова, — ответил я на выдохе, выпуская дым. Я вкратце изложил ему наш с Мией план и его предысторию. — Ну, я у парней поспрашиваю, чего да как. Если что — отпишу, — протянул Илья, впуская в себя ядовитую смесь химикатов. Мы поболтали ещё немного. Выяснилось, что он нашёл себе девушку. Руби. Незнакомка, но по его описанию я понял, что это та самая с кем он делает свои темные темы. — Хах, ну, удачи, — с лёгкой издевкой протянул я, туша окурок о подошву ботинка. Мы попрощались. Дома, снимая куртку, я заметил, что Мия меня не встретила. Вместо этого из комнаты доносился настойчивый стук клавиш по моему ноутбуку — будто она пыталась отыскать на нём скрытую папку с порно. — Эй, чего делаешь? Я дома, — сказал я, вешая куртку на крючок. — О, привет, любимый! Да так, искала информацию про Аллу. Мы обменялись находками. Я пересказал разговор с Ильёй, а она поведала, что за Аллой не числится громких инфоповодов — тишь да гладь. В разгар беседы на телефон пришло уведомление. Я открыл его, недоумевая, кто бы это мог быть. В мессенджере светилось: «Илья» + вложение. Что он там скинул? Очередной мем? Это было фото. На снимке — моя мать и владелец всей сети того самого фастфуда. И судя по тому, как она к нему прижалась, их отношения были куда ближе, чем я мог предположить. «Блять, прошло всего пятьдесят минут, как он это сделал», — пронеслось у меня в голове. Я тут же показал фото Мие. Недолго думая, мы решили начать слежку. Я вспомнил, что в том месте, где был сделан снимок, часто зависал один мой знакомый. Написал ему. Спустя час пришёл ответ: да, там тусуется местная элита — отдохнуть, выпить, нюхнуть и потрахаться. План был предельно прост: пробраться в заведение и собрать на неё побольше компромата. Перед выходом я приготовил на ужин стейки. Мы поели с Мией в почти что ритуальной тишине. Я понимал, что стоит быть осторожнее, и мы решили действовать раздельно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Я снова обратился за помощью к своему давнему знакомому. Да, таких «специалистов» у меня было немало. Когда тебя выбрасывают на улицу в нежном возрасте, волей-неволей обрастаешь подобными связями. Он согласился. Мы получили что-то вроде пропусков — чёрные брелоки с нанесённым каким-то символом. Напоминало пятиконечную звезду, но по краю шли непонятные цифры. У нас с Мией они были одинаковые. Я не знал, что именно они открывают, но ясно было, что просто так их не раздают. Прошла неделя с начала нашей слежки. Я не останавливался, как, впрочем, и Мия. Но результатов не было. Зато я оброс связями, с какими-то «недобизнесменами». Все их титулы звучали смехотворно, но какой-никакой статус у них был. Ко мне относились с снисхождением, мол, «юнец, вся жизнь впереди». А я-то знал об их грязных схемах куда больше, чем они сами, годами варящиеся в этом бульоне. У Мии же было тяжелее. К ней то и дело клеились эти недотепы, думавшие, что всё можно купить — в том числе и женщину в туалете. В такие моменты в голове у меня возникал один и тот же образ: нож, горло, бездыханное тело. Но я изо всех сил сдерживался. — А вот и она, — прошептала Мия, проходя мимо меня и едва заметно кивнув в сторону входа. Я окинул взглядом помещение: барная стойка, столики, лестница на второй этаж с VIP-комнатами. Воздух был густым и липким, пропитанным смесью дорогого парфюма, сигарет, алкоголя и чего-то ещё, о чём не говорили вслух. И в эту атмосферу идеально вписалась Алла, вошедшая словно дьявол в свои владения. Да, ей самое место здесь. С ней был мужчина. Увы, я его не узнал. Хоть телефоны на входе и отбирали, но я же студент-распиздяй. Спрятать запасной было не самой сложной задачей. Сделав несколько кадров, я уже был готов собрать Мию и бесшумно исчезнуть. Но в этот момент ледяной взгляд моей матери упал прямо на меня — тяжелый, как давление на глубине океана. Черт. Сердце ушло в пятки. По рукам пошла дрожь, а по спине — холодный пот. Я схватил Мию за руку,и мы тут же направились к выходу. — Ты чего? — спросила она в недоумении. —Нас, кажется, спалили, — выдохнул я, уводя её прочь в морозную ночную мглу Глава 10 Что значит реальность,а что значит сон? Утро наступило, а я все еще не мог переварить вчерашнее. Эта мысль долбила в висках, как барабанная дробь: «Блять, она увидела нас. И скорее всего, разглядела Мию». Я прокручивал это в голове, пока сама Мия, словно мой личный ангел-хранитель, спала на моей кровати. Ее футболка задралась, открывая грудь, но сегодня мне было не до этого. Мне снился кошмар. Приснилось, что моя мать сжимает мою шею, кислород уходит, а я не могу ничего сделать. Просто не могу. Я проснулся. Второй раз. Или третий? Я уже путался. Повсюду мерещились ее силуэты, тени, похожие на нее. Я схожу с ума. Я чую ее запах. Слышу ее мысли. Чувствую, что этот кошмар вот-вот станет явью. Я схожу с ума. Схожу с ума. Схожу с ума. Стук в дверь. В полубреду подхожу к замку, смотрю в глазок. Алла. Пытаюсь убежать, но, повернувшись, вижу ее — стоит тут же. Она вскрывает мне горло своим складным ножом, режет сонную артерию. «Сука, я умираю. Сука. Сука». Я снова проснулся. В холодном поту. Это тоже был сон. Чертова матрешка из кошмаров. Я продолжал эту мантру, пока наконец не прозвенел будильник. Настоящий. Проснувшись, я не понимал, реальность это или нет. Но колени дрожали. Руки тряслись. Психика трещала по швам. Поплелся умыться. Ледяная вода, окутывающая лицо, немного привела в чувство. Хотя бы дала понять, что я вообще жив. Мия проснулась поздно. Я уже ушел в колледж. Пока этот чертов мороз пробирал до костей, я набрал ей сообщение, мол, заказал пиццу, лежит на кухне. Ильи сегодня не было. Пришлось отсидеть все пары в одиночестве и грызть себя изнутри мыслями об Алле. Когда это мучение наконец закончилось, я побрел домой. Дойдя до подъезда, я заметил в нашем почтовом ящике №13 конверт. Мой ящик. Моя квартира. Взял эту хуйню и поднялся в квартиру. Зайдя, увидел Мию — она сидела с телефоном, смотрела какие-то видосы в соцсетях. — Привет, любимый, — заигрывающе протянула она. — Привет, — буркнул я в ответ, машинально обхватив ее талию. Пиццу она сожрала всю. Обидно, я думал, хоть кусок мне останется. Переоделся, плюхнулся на диван и начал листать приложения с едой, попутно спросив у Мии, чего она хочет. — Тебя, — хихикнула она. Она вела себя как обычно, и я любил эту ее черту. В этом безумном мире она была моей единственной константой. Тут я наконец вспомнил про конверт. Решил вскрыть. Белый конверт, без надписей, без ничего. Подозрительная хуйня. Содрал с него верхушку. Внутри — лист, ободранный и помятый, будто его собирали с пола с ненавистью. Там было написано: «Привет, Юки. Прошли года, а ты все тот же трус. Все тот же маленький, плаксивый мальчик. Нашел защиту в каком-то щенке и играешь в героя. Если ты хочешь закончить все это, приходи завтра в 18:00 в заброшенный театр. Ты точно его должен помнить. С любовью. Мама» Я перечитал эти строки раз, другой. В ушах зазвенело. «С любовью». Да, конечно. Как же я по ней «соскучился». Глава 11. Убью Я показал Мие письмо. Она прочитала его медленно, не один раз, будто пыталась разглядеть между строк скрытый код или яд. И лицо её стало каменным — не просто серьёзным, а окаменевшим, будто все эмоции схлынули, оставив после себя только голую, обточенную ветрами скалу. Только глаза горели. Не огнём, а холодным, синим пламенем, как у сварки. — Ты же понимаешь, что я пойду с тобой? — сказала она, и в голосе зазвучала не просьба, не вопрос, а заявление. Сталь, закалённая в нашем общем кошмаре. Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок — не от её слов, а от той абсолютной, готовой на всё ярости, что стояла за ними. Это была не импульсивная злость. Это было решение. Спорить было бесполезно. Я слишком хорошо её узнал за эти месяцы. Узнал упрямство, которое сильнее страха. Она бы все равно пошла. Хоть свяжи ее, хоть запереть попробуй — она нашла бы способ. И в каком-то извращённом смысле мне от этого становилось спокойнее. Не спокойно — спокойнее. Я не буду один. — Да, — коротко бросил я, глядя ей прямо в эти горящие глаза. Спорить не было смысла. Теперь мы были одной командой, одним оружием, нацеленным на одну цель. Весь день мы готовились, вертясь в квартире как бешеные белки в колесе. Придумывали, что будем делать, строили дурацкие, наивные планы, которые рассыпались бы в пыль при первой же реальной опасности. «Ты отвлечёшь их, а я подкрадусь сзади». «Может, крикнуть "полиция!"?». Детский лепет. Но это хоть как-то отвлекало, создавало иллюзию контроля. Я решил забить на колледж. Звонок Илье: «Не приду, занят». Он что-то понял по голосу, просто сказал: «Окей, будь осторожен». Мы сидели в квартире, и воздух между нами был густым, как кисель, от напряжения, от невысказанных страхов и от этой тихой, нарастающей решимости, что сжимала горло. В 17:23 мы выдвинулись. Заброшенный театр. Не просто место — призрак. Он маячил на горизонте наших жизней уже слишком долго. Подъехали ближе к шести, оставили такси в двух кварталах, и пошли пешком. Было нелегко — не физически, а морально. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте под рёбрами. Сначала пролезть через ржавую дыру в заборе, которая впивалась в ладони холодным железом, потом идти минут семь по гребаной, богом забытой заброшке, спотыкаясь о бурелом, разбитые бутылки и собственную тень, которая казалась чужой. Сам театр встретил нас зияющими пустотой окнами, как слепыми глазницами. Он смотрел на нас, и в его молчании было больше угрозы, чем в любых словах. Опять ограждение, уже знакомое, опять нужно карабкаться, цепляться за выступы, чувствуя, как бетон крошится под пальцами. Я помогал Мие забираться на уступы, действуя на каком-то автопилоте, мысленно уже находясь там, наверху. Что-то вроде джентльменского порыва, которого тут было неебически неуместно, но он был последним клочком какой-то нормальности, за который я цеплялся. И вот мы пришли. Туда, где всё и началось. Место, где моя мать пыталась меня убить. Воздух здесь был другим — спёртым, пахнущим старой пылью, крысиным помётом и чем-то ещё, металлическим и горьким. Страхом, который не выветрился за годы. Вспомнилось... Я стоял на том же самом асфальте, только тогда он был раскалённым. Был жаркий июль, мне лет семь, я переходил во второй класс. Сидел дома на каникулах, а вентилятор, гудя, как умирающая муха, обдувал мои свежие, лиловые синяки, подаренные отцом накануне. Они пылали под струями воздуха. — Пойдем, — сказала мать, появившись в дверях. Её взгляд был пустым и холодным, как лезвие, которое вот-вот собираются приложить к коже. Ни любопытства, ни злости — ничего. Мы вышли на улицу. Солнце пекло так беспощадно, будто хотело выжечь всё живое, стереть с лица земли наш жалкий городок. Мы шли по знакомым, пыльным улицам, и у меня на секунду, на одну дурацкую, предательскую секунду, мелькнула надежда. Может, она передумала? Может, хочет помириться, купить мороженого, поговорить? Детская, идиотская вера в чудо. Но нет, конечно же нет. Она привела меня к этому самому, уже тогда заброшенному театру. Вела через колючие кусты, через дыры в заборах, приговаривая что-то сквозь зубы про игру, про «секретное место». Завела на крышу. Высоко, чёрт возьми, так высоко и страшно, что в животе сводило. Наверное, метров пятнадцать. Целых пятнадцать метров пустоты под ногами. Я стоял, разглядывая город с высоты — маленький, жалкий, игрушечный. И в этот момент она подошла сзади. Беззвучно. И резко схватила за горло. — Ну что, сука, может, ты сдохнешь уже наконец? — её пальцы, холодные и сильные, впились в мою шею, перекрывая дыхание. В её голосе не было даже ненависти. Было раздражение. Как от надоевшей мухи. — Мам... мама, не надо... прошу... — выдавил я дрожащим, тонким голоском, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза, позорные и бесполезные. Я умолял. Умолял того, кто уже перестал быть человеком. Она швырнула меня на асфальт, так что звёзды посыпались в глазах. Забралась сверху, придавив всем своим весом, не давая пошевелиться. Снова её руки обхватили горло. Давила так, будто хотела не просто задушить, а раздавить, вогнать в грязный асфальт. Мне было страшно до тошноты. Нечем было дышать. Мир сужался до её лица, до этих пустых глаз. Я закрывал свои глаза, надеясь, что это кошмар, самый страшный сон, но, открывая их, видел всё то же самое: небо, её волосы, падающие на меня, и это леденящее безразличие. Уже начинал терять сознание, мир уплывал в чёрные пятна, когда сквозь нарастающий шум в ушах, будто из-под толстой воды, я услышал её сдавленный, полный ярости крик: — Да не могу я так, блять! Блять! Сука! И давление ослабло. Она отползла, оставив меня хрипеть на асфальте. Это «не могу» спасло мне жизнь тогда. Но не душу. Каждый наш шаг по этому проклятому, знакомому до боли зданию сейчас отдавался в висках этим воспоминанием. Каждый поворот, каждый облупленный угол хранил эхо того детского ужаса. Мы шли, и прошлое шло рядом с нами, невидимым, но ощутимым призраком. Мы вышли на ту самую крышу. И она была там. Живой призрак. Стояла, прислонившись к груде кирпичей, как хозяйка. И двое мужиков с ней — её тени, её псы. Охрана. В чёрных, идеально сидящих костюмах, с здоровыми, накачанными под эти костюмы телами. Они не просто стояли — они занимали пространство, излучали угрозу. Она смотрела на меня, и её взгляд, тот самый, пустой и оценивающий, будто прожигал насквозь, сканировал, ища слабые места. — Ну, мы пришли, — крикнул я издалека, и голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Не та бравада, на которую я рассчитывал. Мия почему-то дрожала. Мелкой, частой дрожью, которую она пыталась сдержать, сжав кулаки. Хотя я был рядом, хотя мы были вместе. Я взял её за руку, и её пальцы были ледяными, как у покойника. Она чуть успокоилась, но напряжение не ушло — оно лишь ушло глубже, внутрь, готовое вырваться наружу. — О, а это та самая твоя шавка, которая была с тобой в день, когда ты устроил слежку? — голос Аллы был тихим, но в тишине заброшенной крыши каждое слово долетало с убийственной чёткостью, как пощёчина. Она говорила о Мие, как о вещи, о помехе. — Не твоего ума дела, тупая сука! — выкрикнул я, не думая, на автомате, и мгновенно пожалел. Но отступать было поздно. Злость, копившаяся годами, прорвала плотину. Телохранители дернулись, сделали полшага вперёд, синхронно, как механизмы. Но она, не поворачивая головы, едва заметно мотнула рукой, и они замерли, превратившись обратно в статуи. Всё под контролем. Мы стояли так, может, минуту. Вечность. Не зная, что делать дальше. В голове проносились все наши дурацкие планы, и все они разбивались о каменные лица этих двоих. Снова пошёл снег. Крупные, неторопливые хлопья, как будто не понимая, где оказались, медленно падали на грязный, покрытый граффити асфальт. Мия сжала мою руку так, что кости хрустнули от боли. Потом, резким, почти порывистым движением, она расстегнула куртку и задрала чёрное худи, под которым не было ничего. На её животе, под ребром, белел старый, уродливый, втянутый шрам. Шрам-напоминание. Шрам-обвинение. — Помните меня? — её голос был ровным, низким и от этого страшным. В нём не было дрожи. Была ледяная ясность. Алла замерла с сигаретой на полпути ко рту. Её глаза сузились, изучая шрам, потом лицо Мии. Потом она медленно, с театральным спокойствием, достала пачку, вытащила ещё одну, закурила, сделав глубокую затяжку. —Хм... до боли знакомый шрам, — протянула она на выдохе, клуб дыма застилал её лицо. — А так я с твоим папашей трахалась. Потом твоя мать начала скандалить, ударила меня. Ну, я и пырнула тебя со злости. Мелочь, а приятно. У меня в голове что-то щелкнуло. Не громко, а тихо, как переключается тумблер в кромешной тьме. Всё встало на свои места. Пазл сложился, и картина оказалась ещё более мерзкой, чем я мог представить. Мия стояла не двигаясь, но я почувствовал, как по ней прокатилась волна такой сильной дрожи, что, казалось, её вырвет. Её рука в моей стала влажной. — Твои родители были никчемны, — добавила Алла, будто сообщая прогноз погоды или заказывая кофе. — Как и ты. Идиотская девочка, которая попала под горячую руку. И это было последней каплей. Последней чёрточкой, которая стёрла все границы. Дрожь в Мие сменилась чем-то диким, первобытным, животным. Что-то внутри неё лопнуло. С рывом, на котором сошлись вся её боль, ярость и отчаяние, она выхватила нож, который мы взяли с собой — туповатый кухонный тесак, — и бросилась вперёд. Не крича. Молча. Как снаряд. Я ринулся за ней, но был уже на полсекунды поздно. Всё произошло слишком быстро. Один из телохранителей — тот, что был ближе, — ловко, почти небрежно, поймал её за руку, выкрутил, и нож с глухим стуком упал на бетон. Второй, в тот же миг, был уже рядом со мной. Я попытался увернуться, но его движение было чересчур профессиональным. Короткий, жёсткий удар под колено, и я рухнул на пол. Он был на мне сразу, придавив коленом между лопаток, заломив руки за спину. Больно. Унизительно. — Ого, это приглашение? — сказала Алла с лёгкой, почти игривой интонацией, поднимая нож с земли. Она подошла к Мие, которую её охранник держал теперь двумя руками, прижимая к себе. — Видимо, тебе было мало одного шрама, тупая сука. Не ценишь подарки. Ну что ж... Оставлю тебе ещё один. На память. Чтобы не забывала, кто твой хозяин. Она приподняла край худи Мии, обнажив ту самую, нежную кожу под ребром. Приложила холодное лезвие. Мия замерла, затаив дыхание. Я видел, как её глаза расширились, но она не издала ни звука. И тогда Алла провела лезвием. Не быстро. Медленно, с нажимом. Я увидел, как на белой коже появилась тонкая алая линия, как она тут же наполнилась кровью и потекла вниз, тёплой струйкой по холодной коже. Увидел, как Мия закусила губу до крови, чтобы не закричать, но её тело дёрнулось от шока и боли. И в тот самый миг, глядя на эту кровь на её коже, на её сжатые зубы, в моей голове что-то перемкнуло окончательно и бесповоротно. Все мысли, все страхи, все сомнения спрессовались, сгорели в одно мгновение, оставив после себя только один, выжженный в сознании углём, простой и ясный постулат, как удар того самого ножа: Убью. Убью. Убью. Я убью её. Я убью их всех. До последнего. И ничего больше в этой вселенной не имеет значения. Глава 12 Грань Нас вырубили. Последнее, что я помню, — лицо того уродца, его руку с тряпкой, резкий химический запах, врезавшийся в ноздри. Глаза налились свинцом, веки сами захлопнулись. Но я заставил их открыться. Снег вокруг был красным. Алел, будто его залили дешевым вином. Слева лежала Мия. Она истекала кровью, дыша еле слышно, прерывисто. Что-то бормотала, но я не мог разобрать — в ушах стоял оглушительный звон, словно после взрыва. Пополз к ней, двигаясь, как армеец на учениях, — каждое движение давалось с трудом, тело не слушалось, было чужим. Приблизившись, понял — она плачет. Тихие, бессильные слезы катились по ее грязным щекам. Она плачет. Как ее успокоить? Она плачет. — Мия... Мия, — хрипел я, тряся ее за плечо. Она не отвечала. Ее дыхание было тонкой ниточкой, за которую я цеплялся из последних сил. И тогда в голове зазвучал одинокий, как колокол, стук. Убью. Я буду убивать. Я убью эту тварь. Только это и было. Ни страха, ни паники. Чистая, обезжиренная ненависть. Я убью ее. Собрав волю в кулак, я поднялся. Порвал свой черный свитшот — хоть как-то перевязать рану. Кровь проступала сквозь ткань тут же. Взвалил ее на спину и пошел, спотыкаясь о эти конченые препятствия, о мусор и прошлое, которое здесь же и осталось. Было тяжело. Не физически — душа рвалась на части. Вызвал такси. Трясущимися руками тыкал в экран, едва попадая по буквам. Подъехала желтая машина. Водитель кричал: «Сюда, сюда!», лицо его было размытым пятном. Я уложил Мию на заднее сиденье и сел рядом, не отпуская ее холодную руку. Так и ехали — я, державший ее за пальцы, и она, бездыханная и бледная, как фарфоровая кукла. Но под пальцами я чувствовал слабый, но упрямый стук ее сердца. Оно боролось. А значит, и я буду. Я убью их. Я убью их. Мантра повторялась в такт стуку колес. Дома я втащил ее в лифт, потом в квартиру. Дверь захлопнулась, отрезав внешний мир. Сразу понес в ванную. Снял с нее окровавленное худи, обнажив худое тело и тот самый, свежий порез. Он зиял, как поганый рот. Я обработал его перекисью из завалявшейся аптечки. Шипело, пузырилось, а я смотрел, как будто прижигал собственную душу. Потом искупал ее под теплой водой, смывая кровь и грязь этого проклятого места. Вытер, одев в ее легкий пеньюар, и уложил на кровать. Она была так беззащитна. Взял телефон. Контакты. Илья. Палец дрогнул над кнопкой вызова. — Алло? — его голос был хриплым, сонным. — Здарова, — выдавил я. — Юки? Чё так поздно? — на фоне послышался женский смех. Он был занят. Жил своей нормальной жизнью. — Мне нужна помощь, — проговорил я, и голос мой сорвался. Я присел на диван, внезапно обессилев. В трубке наступила тишина, потом — шорох, будто он отошел куда-то. —Окей, — уже серьезно сказал Илья. — Объясняй. Я объяснил. Слова вылетали обрывисто, путано. Он сначала не поверил, фыркнул: «Ты как в дешевой японской новелле, блять». Но я молчал, и он понял — не шучу. — Ладно, — тяжело вздохнул Илья. — Поищу на нее справки. Держись, братан. Бросил трубку. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Мии. Лег рядом, положил руку на ее грудь, чувствуя под ладонью слабый, но живой ритм. Прошло три часа. Темнота за окном сгущалась, а вместе с ней в голову лезли черные картины. Я видел, как режу, душу, ломаю. Видел ее лицо — Аллы — в предсмертной гримасе. И мне стало страшно. Не за себя. А от себя. От той тьмы, что поднималась со дна, готовая поглотить все Мия пришла в себя под утро. Я сидел на краю кровати, тупо уставившись в стену, когда услышал слабый стон. —Юки... — её голос был хриплым от боли и сна. Я обернулся.Она с трудом приподнялась, лицо искажено гримасой. —Жив... слава богу, — она потянулась ко мне рукой, но я не взял её. Не мог. Во мне бушевала буря, которую я сдерживал последние часы. Гнев на неё за то, что полезла с ножом. Гнев на себя. И самое ядовитое — гнев на то, что она скрывала. — Как ты себя чувствуешь? — спросил я глухо, не глядя на неё. —Болит. Но жива, — она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — А ты? Они тебя не...? — Нет. Они просто оставили нас там умирать, — я встал и прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Мия, ты знала? Она замерла. —О чём? —О том, кто она мне. Кто Алла. Тишина в комнате стала густой, как смола. Мия смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них медленно всплывало сначала непонимание, потом догадка, а потом — чистый, леденящий ужас. —Что... что ты говоришь? — её шёпот был едва слышен. —Она моя мать, Мия! — сорвался я, и голос прозвучал как удар хлыста. — Та самая сука, которая пыталась меня убить! Та самая, которая выбросила меня на улицу! И ты... ты знала её! У тебя от неё шрам! И ты мне НИ СЛОВА! Нихуя не сказала! — Нет! — она крикнула, пытаясь встать, но схватилась за бок и сдавленно застонала от боли. — Юки, я не знала! Клянусь тебе всем, чем угодно, я не знала! Я никогда не видела её в лицо толком, только мельком тогда, в тот день! Она просто была... была какая-то женщина, которая пришла к отцу! Я даже имени её не знала! — Ври лучше! — я зарычал, подступая к кровати. Во мне кипела такая ярость, что хотелось схватить её и трясти. — Как можно не знать? Она тебя пырнула, блять! Оставила шрам на всю жизнь! —Потому что я была ребёнком! — её голос тоже сорвался на крик, в нём зазвенели слёзы и отчаяние. — Мне было семь, Юки! Семь лет! Она пришла, они с матерью ругались, она ударила её... а потом схватила нож, который валялся на столе, и... Я помню только боль и её глаза. Злые. И всё. Больше я её никогда не видела! Я даже забыла, как она выглядела! Ты думаешь, я бы пришла к тебе, если бы знала? Ты думаешь, я бы стала с тобой спать, любить тебя, если бы знала, что ты сын той твари?! — А почему не рассказала про шрам тогда? — притиснул я её, чувствуя, как дрожу. — Когда я спросил? Сказала бы «меня пырнула любовница отца»! Но нет, промолчала! Использовала меня, да? Хотела через меня до неё добраться?! Её лицо исказилось от такой несправедливой боли, что мне на мгновение стало стыдно. Но я тут же прогнал это чувство. —Я не рассказала, потому что боялась! — она почти выла, слёзы ручьём текли по её лицу. — Боялась, что ты посмотришь на меня как на урода! Боялась, что ты отвернёшься! Этот шрам... он позорный. Он напоминает, что мои родители были кончеными ублюдками, из-за которых чужая женщина чуть не убила меня! Я хотела забыть это! Я хотела начать всё с чистого листа с тобой! Я... — она сдавленно закашлялась, схватившись за бок. — Я правда люблю тебя, Юки. Я не использовала тебя. Я просто... нашла тебя. Последние слова она выдохнула уже почти беззвучно, обессиленно опускаясь на подушки. Её истерика сменилась полной опустошённостью. Она лежала, глядя в потолок, и слёзы молча текли по вискам в волосы. Я стоял над ней, и ярость во мне, столкнувшись с её абсолютной, голой правдой, начала давать трещины. Вспомнилось, как она обнимала меня, как шептала «никто за меня не переживал». Как её глаза светились, когда я дарил ей цветы. Это нельзя было подделать. Это нельзя было спланировать. Чёрт. Чёрт возьми. Я рухнул на колени рядом с кроватью и схватил её руку,ту, что была холодной и влажной от слёз. —Прости, — выдохнул я, прижимая её ладонь ко лбу. Голос сломался. — Прости, я... я просто... я с ума схожу от всего этого. —Я тоже, — прошептала она, не отнимая руки. — И я тоже прошу прощения. За то, что не сказала. Я была трусихой. —Ты не трусиха, — я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было лжи, только боль и усталость. — Ты самая сильная дура, которую я знаю. Полезла с ножом на трёх здоровых мужиков. На её губах дрогнуло подобие улыбки. —А ты... самый упрямый идиот. Тащил меня и вез через половину города. Мы замолчали.Напряжение медленно, словно яд, вытекало из комнаты. Я поднялся, сел на край кровати и осторожно, чтобы не задеть рану, обнял её. —Значит, она связала нас ещё тогда, — тихо сказала Мия, уткнувшись лицом в мою шею. — Даже не зная об этом. Как будто всё было предрешено. —Предрешено, что мы встретимся, чтобы её же и кончить, — мрачно добавил я, гладя её волосы. — Иронично, блять. —Ты всё ещё хочешь её... кончить? — спросила она, и в её голосе не было страха, только та же твёрдая решимость, что и у меня. Я посмотрел в окно,где светало. Где-то там существовала Алла, думавшая, что отделалась лёгким испугом и новым шрамом на моей девушке. —Больше, чем когда-либо, — тихо ответил я. — Но теперь уже не только за себя. И не в слепой ярости. Мы сделаем это с холодной головой. Мы сделаем это вместе. И навсегда закроем эту чёрную дверь. Она кивнула,её дыхание на моей коже стало ровнее. —Вместе, — просто сказала она. И этого было достаточно. Ссора, маты, слёзы — всё это осталось позади, как предгрозовая туча, разразившаяся и очистившая воздух. Теперь перед нами была только ясная, мрачная цель. И мы шли на неё, держась за руки, потому что другого пути у нас больше не было. Глава 13 Кафе В итоге Илья дал мне наводку. К тому моменту,как Мие стало легче,я уже знал про Аллу все. У Ильи был знакомый хакер. Он нашел слабые места через его софт,который он кинул через фишинговую ссылку. Не думал что моя мать возьмет на работу такого долбоеба к себе в компанию. Который поведется на сайт с детской порнографией. Не получив свое,он дал нам пространство для изучение Аллы. Мне пора было уходить. Надо было встретиться с Ильей. Попрощавшись с Мией,я ее обнял будто ухожу в последний путь. Встреча была в парке Фрунзе. Каким то образом мы смогли встретиться,найдя друг друга в этой огромной толпе. Мы поздоровались. Он показал мне информацию которую добыл. Там даже были локации,где Алла часто бывает одна. Я улыбнулся - Я убью тебя тварь - вышло с моего рта Илья просто промолчал. Он был готов к этому. - Если что звони. Сказал илья когда мы пожимали друг другу руки. - Окей - сухо и уверенно прошипел я В 16:30 она часто была в кафе у моря. Недалеко от парка Фрунзе. Сейчас 15:50,надо бы себя чем то занять. Надел капюшон и пошел в кафе. Шел и готовился. Готовился к тому, что скоро прикончу ее своими руками. Руки тряслись. Сердце колотилось так, словно рвалось наружу, чтобы убежать от меня самого. Да, я боялся. Признать это было стыдно, но я боялся. Но решение было принято. Его уже не отменить. Время текло предательски медленно. Каждая минута растягивалась в целый час. Я тупо смотрел в телефон, не понимая, зачем. Просто чтобы чем-то занять дрожащие пальцы. Заказал средний латте и с первым глотком понял, насколько он убог на вкус. Я сам подрабатывал в кофейне и знал, о чем говорю. Но дело было не в кофе. В моих глазах, когда я смотрел на белую пену в чашке, проступала кровь. Алая кровь на белом снегу под телом Мии. И ярость, горячая и соленая, снова накатила на меня, смывая страх. 15:34. Пора. Глава 14 Веранда Веранда «Академия». Место, где она любила выпить, причем часто. Я там ни разу не был. Подойдя, увидел стеклянные стены, сквозь которые открывался вид на море. Да, место выглядело дорого. Слишком пафосно для нашего города, особенно с этой открытой террасой и видом на Черное море. Они специализировались на итальянской кухне. Не знаю, было ли там вкусно, но плохих отзывов я не слышал. Хотя, от кого я мог их слышать? От Ильи? Он предпочитал пиццу за пятьдесят рублей и дорогу мефедрона. Я вошел. Девушка-администратор с натянутой улыбкой поприветствовала меня. Я кивнул и спросил насчет свободного столика. Меня проводили к столу в самом конце зала, около входа в туалеты. Прекрасное место, чтобы не быть замеченным. Если только она не соберется пойти в уборную, конечно. Я заказал какую-то закуску, вроде мидий к вину. Просто чтобы было, за что заплатить. Сидел, ворочал их вилкой, почти не чувствуя вкуса. И ждал. И вот она вошла. Алла. Она вела себя так, будто это ее личное владение. С ней была какая-то подруга — такая же выхоленная, с пустыми глазами. Тех ублюдков-телохранителей, что усыпили нас тогда, я не увидел. Жалко. С ними было бы проще. Или сложнее. Не знаю. Я следил за ними, но, к сожалению, из-за приторной фоновой музыки я не мог разобрать их слов. Она заказала себе какой-то салат и бляха муха, бокал красного вина. Сидела, улыбалась, болтала. Эта тварь вела себя так, будто абсолютно ни в чем не бывало. Как будто она не оставила кровавый порез на теле моей девушки несколько дней назад. Мне пришлось взять всю свою ненависть, всю эту кипящую в жилах злобу, и засунуть ее поглубже, под самый контроль. Чтобы не вскочить, не подойти и не воткнуть ей нож прямо в горло на виду у всех этих сытых, довольных людей. Они сидели довольно долго. Около часа, может, полутора. А я сидел с этими остывшими мидиями, как ни в чем не бывало, и прокручивал в голове кадры будущего убийства. Снова и снова. Ей наконец принесли счет. Это означало, что мне пора двигаться. Когда она направилась к выходу, я быстро кинул наличные на стол и пошел за ними. Они шли по улице, свободно хихикая над какой-то шуткой. Каждая черта ее расслабленной позы кричала мне о ее безнаказанности. Убью. Они шли по набережной. Я держался на почтительной дистанции, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, как в тот проклятый раз в магазине. Ветер с моря был холодным, но внутри меня горело. В какой-то момент они попрощались, и подруга свернула в сторону. Алла пошла дальше, одна. Я ускорил шаг, рука непроизвольно полезла во внутренний карман куртки, где лежал холодный металл. И вдруг — толчок в спину. Легкий, но от этого не менее ошеломляющий. Я резко обернулся, готовый к удару. Мия. — Ты чего тут делаешь? Почему ты не дома? — вырвалось у меня в полном недоумении. Сердце упало куда-то в ботинки. — Мне Илья рассказал, что ты собираешься делать, — ответила она, идя рядом со мной, ее голос был тихим, но твердым. Ее глаза, темные и огромные, были прикованы к удаляющейся спине Аллы. — Я не могла сидеть и ждать. Я хотел крикнуть, приказать ей вернуться, оттолкнуть, силой затащить в такси и отправить домой. Но я видел ее взгляд. В нем не было страха. Была та же решимость, что и у меня. Та же ярость, но более холодная, более отточенная. Она все видела. Видела цель. И в этот момент я понял — я не смогу ее отправить. Она уже здесь. Она все решила. Так же, как когда-то решила войти в мою жизнь. Она шла рядом, и теперь это была не моя война. Это была наша. Мы шли за ней вместе, двое против одного призрака. И тишина между нами была громче любого слова. Мы шли за ней, двое в почти полной темноте, сливаясь с тенями, которые отбрасывали редкие фонари на набережной. Шум прибоя заглушал наши шаги, но не мог заглушить гулкую дробь моего сердца. Я то и дело бросал взгляды на Мию. Она шла, поджав губы, не сводя глаз с силуэта впереди. Ее пальцы сжимали и разжимались, будто разминая невидимый нож. Алла свернула с освещенной набережной в сторону старого парка.Того самого который был рядом с театром. Ирония судьбы или ее больное чувство юмора. Фонари здесь горели через один, оставляя глубокие, провальные пятна темноты. Идеальное место. Мы замедлили шаг, отстали еще сильнее. Теперь мы преследовали не просто женщину — мы преследовали наше общее прошлое, которое вот-вот должно было оборваться. — Она идет к своей машине, — прошептала Мия, словно угадав мои мысли. — На парковке за парком. Я кивнул, сглотнув ком в горле. Адреналин делал вкус во рту медным и острым. Рука снова потянулась к холодной рукояти в кармане. Сейчас. Все должно было произойти сейчас. Мы вошли в парк. Воздух стал еще холоднее. Где-то впереди, метров за сто, в луче одинокого фонаря мелькнула ее фигура. Она рылась в сумочке, вероятно, доставая ключи. Ее тень, длинная и уродливая, растянулась по мокрому асфальту. Мия вдруг схватила меня за локоть, заставив замереть. —Смотри, — ее шепот был едва слышен. Из-за деревьев, с другой стороны аллеи, вышел один из тех самых телохранителей. Все в том же черном костюме. Он что-то сказал Алле, та кивнула, и они вместе направились к темному внедорожнику, стоявшему в самом углу парковки. На одного стало больше. План, и без того зыбкий, трещал по швам. Я почувствовал, как мышцы спины напряглись до боли. Мия посмотрела на меня, и в ее глазах был тот же вопрос. Что теперь? Теперь ничего не менялось. Просто стало сложнее. Просто придется постараться чуть больше. Глава 15 Покажите мне свой ужас В мыслях вроде и каша, но двигаться и мыслить могу. Работает на каком-то животном, доисторическом уровне. Всё остальное — шум, белый и назойливый. В моем кармане нож. Кухонный нож. Холодная сталь, которая ждет своего дебюта, упирается ребром в бедро, напоминая о себе при каждом шаге. В голове страх. Холодный, острый страх, которому и вовсе не нужен дебют. Он уже здесь, разливается по всему телу ледяной дрожью. Но где-то глубже, под ним, бурлит что-то другое, темное и безжалостное. Что-то, что заставляет ноги идти вперед, когда всё внутри кричит «беги». Мы начали немного приближаться. Аккуратно, растворяясь в тенях, словно мы и есть части этого парка, его ночные обитатели — призраки, которых здесь не ждут. Звук мотора, резкий и наглый, разрезал тишину. Она греет двигатель. Сидит за рулем в уютной, теплой капсуле своего дорогого внедорожника и ждет. Ждет этого ублюдка, который сейчас патрулирует периметр, тяжело ступая по гравию. Того самого, который держал Мию, пока Алла резала ее. Мы подошли практически вплотную, скрываясь в толпе кустов, пахнущих сырой землей и гниющими листьями. Рядом ходил этот здоровяк. Огромный, сука, будто под три метра, с широкой спиной, затянутой в черную ткань. При этом в отличном телосложении — каждый его шаг отдавался уверенной, звериной тяжестью. Шелест листьев под моей ногой был едва слышен. И вот я уже двигаю руку с ножом к его спине, к тому месту под ребрами, где, как помнится из криминальных сериалов, находится печень. Движение плавное, будто в замедленной съемке. Я не думаю. Я просто делаю. Удар. Я попал идеально. Лезвие вошло глубоко, пробив куртку, кожу, мышцы, встретив на мгновение сопротивление, а затем податливо уйдя внутрь, к цели. Он все еще стоит, будто не замечая меня, и в этой секунде его непонимания есть что-то жуткое, сюрреалистичное. Он просто замер. Еще два удара. Резких, точных, туда же. Рука работает сама, будто это не мое тело, а чей-то инструмент. Я действовал так, будто уже наемный убийца лет десять. Это тот ублюдок, который держал Мию. Чьи пальцы впивались в ее руки. Как только это промелькнуло в моей голове, последовали еще четыре удара — уже ниже, в область почек, куда я бил почти вслепую, яростно, стирая грань между самозащитой и жестокой, личной местью. Потом я перерезал ему горло. Резкое движение снизу вверх. Я слышал его хлюпающие звуки, бульканье и последнее, судорожное издыхание его легких, похожее на сдувающийся шарик. Теплая, почти горячая жидкость брызнула мне на руку, на куртку. Он упал. Тяжело, как мешок с песком, даже не успев вскрикнуть. Только глухой стук тела о землю. Он мертв. Я убийца. Мысль проносится, четкая и леденящая. Но следом за ней накатывает волна чего-то другого — не раскаяния, а оглушительного адреналина и той самой, окончательной, каменной решимости. Я не остановлюсь. Вы, суки, сами напросились. Я убью вас троих, а если надо будет — всех сорок. Сделаю из этого парка братскую могилу. Я наклонился к нему. Его глаза, еще открытые, смотрели в черное небо с немым, остекленевшим укором. —Мне похуй, кого убивать, уебок, — прошептал я прямо в его неподвижное лицо, встав на корточки перед телом, которое издавало последние подрагивания, отдавая последние секунды жизни земле. — Ты тронул ее, значит, я вскрою тебе глотку. И всем, кто рядом. Дальше — мать. Видимо, она не заметила. Музыка в машине, свет от телефона — кто знает, чем она занята. Она в своем коконе из денег и безнаказанности. Интересно, а где тот урод, что усыпил меня? Второй телохранитель. Ладно,похуй. Справлюсь и с ним. Он следующий в очереди. Я повернулся к Мии. Она стояла в нескольких шагах, отвернув голову, чтобы не видеть, как зверски я его убивал. Ее плечи были напряжены до дрожи, руки сжаты в кулаки так, что кости белели. Конечно, кто же хочет видеть свою половинку в таком лице — искаженном ненавистью, в крови, в грязи, с глазами чужака. — Мия, — позвал я хрипло, и голос звучал чужим, заржавленным. Она вздрогнула,медленно обернулась. Ее взгляд скользнул по мне, по моей окровавленной руке, задержался на пятнах на куртке, и в ее глазах не было отвращения. Была боль. Глубокая, тоскливая. И понимание. И та же самая, роковая неизбежность, что вела и меня. Я позвал ее, и мы начали приближаться к ее внедорожнику черного цвета. Каждый шаг по гравию казался невыносимо громким, но тот едва уловимый рокот мотора прикрывал нас. Все ближе и ближе. Мы подошли аккуратно, прижались к холодному, лаковому металлу кузова. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук услышат внутри, сквозь стекло и музыку. Я медленно, сантиметр за сантиметром, продвинулся к передней двери, заглянул в боковое стекло, затертое снаружи морской солью. За рулем — не Алла. Тот уебок,что держал меня, пока его напарник схватил Мию. Тот самый, с каменным, непроницаемым лицом и грубой силой, которая легко опрокинула меня тогда на бетон. Вот сука.Сука. Сука. Сука. Значит, она уже уехала? Или ждет в салоне сзади, прячась за тонировкой? Окей. Возьми себя в руки, Юки. Дыши. Все в порядке, он тоже цель. Даже лучше. Значит, план просто меняется. Сквозь тонированное стекло и грохот какого-то трэш-метала я расслышал его бормотание, увидел, как он бьет ладонью по рулю от нетерпения: «Блять, где Жора? Пойду поищу его». Я резко, почти телепатически, донес до Мии взглядом и резким жестом: нужно отойти. Сейчас. Мы отползли назад и замерли за багажником, слившись с тенью, которую отбрасывал огромный автомобиль. Звук двери — тяжелый, влажный щелчок замка. Он захлопнул ее и пошел. Не к парковке, а вглубь парка, туда, где на темной, влажной земле уже лежал его коллега. Шел быстро, широкими шагами, но без особой тревоги — наверное, думал, что тот закурил или отлил за кустом. Не ожидая найти груду теплого еще мяса. Его коллега уже остывал. Лежал там, как выброшенный хлам, и ночь медленно забирала у него последнее тепло. Я оставил Мию сидеть на месте, прижав палец к губам — «Тишина. Жди». Сам же, как тень, пошел по его пятам. Нож в руке казался продолжением ладони — липким, горячим, живым, единственной правдой в этом хаосе. Он подошел к темной груде, сначала не понимая, щурясь. Потом наклонился, и его спина напряглась. —Бля… бля, бля… — его голос, обычно такой уверенный и грубый, дрогнул, превратился в хриплый, недоуменный шепот. Он схватился за голову, потом инстинктивно потянулся к рации на груди, чтобы доложить. Чтобы позвать подмогу. За его спиной уже был я. Человек, который жаждет не просто убийства. Я хочу видеть их взгляд. Тот самый, леденящий взгляд, который был у меня в детстве, когда мать душила меня на крыше. Когда они делали больно моей Мие. Полное осознание конца, беспомощность, животный, немой ужас. Я хочу, чтобы они его почувствовали. Он резко начал поворачиваться — инстинкт сработал, почуял опасность за спиной, запах крови или просто тишину, ставшую слишком громкой. Я рванул вперед, нанося удар, но он дернул головой в последний миг, и лезвие лишь скользнуло по виску, оставив глубокую, рваную царапину, вспоров кожу до мяса и задев край брови. Кровь хлынула ему в глаз, темная и густая. — Это ты убил Жору? Мелкий уебок! — зарычал он, отскакивая на шаг и пытаясь ладонью, уже красной от собственной крови, остановить поток, мешавший видеть. Его лицо исказила не боль, а чистая, неподдельная, звериная ярость. Он не испугался. Он разозлился. Это было хуже. Я лишь ухмыльнулся, широко и некрасиво, растянув губы в оскале, которого сам в себе не знал, и кивнул. Слов не нужно. Потом бросился на него. Не по-спортивному, не по-киношному, с красивыми приемами. По-гопницки, по-уличному, отчаянно и грязно, как дерутся в подворотнях — за жизнь. Наши тела сошлись в короткой, жестокой потасовке. Он, даже раненый и ослепленный на один глаз, был сильнее, быстрее, техничнее. Он уклонялся от моих диких, широких взмахов, парировал предплечьем, и я чувствовал, как его удары, даже не полноценные, а отталкивающие, короткие, отдают тупой болью в кости, сбивают дыхание. Но я не останавливался. Я резал. Куда попало — в руку, которой он отбивался, в плечо, в бедро. Неглубоко, но достаточно, чтобы оставлять кровавые дорожки, чтобы злить его еще больше, чтобы он тратил силы, чтобы он, этот профессионал, начал нервничать из-за какого-то ошалевшего парня с кухонным ножом. Он поймал мое запястье в железную хватку, начал выкручивать, и нож едва не выпал из ослабевших пальцев. В отчаянии я вцепился в него зубами — в его руку, в толстую ткань куртки, просто чтобы не отпустить, чтобы причинить хоть какую-то боль. Мы рухнули на землю, и острый гравий впился в спину. Он был сверху, его вес придавил меня, выбил из легких воздух со свистом. Не зря же он телохранитель. Он знал, как заканчивать драки. И тогда он выхватил мой нож. Один резкий, отработанный до автоматизма выпад — и лезвие уже в его сильной, уверенной руке. Он приставил его к моей шее, и холодная сталь вплотную коснулась кожи прямо над бешено прыгающей артерией. В его здоровом глазу, не залитом кровью, читалась победа. Холодная, спокойная и безжалостная. Он сделал свою работу. — Кончил, пацан, — прохрипел он, и капля его теплой крови с раны на виске упала мне на щеку, соленая и живая. И в этот миг он резко вздохнул. Не крикнул, а именно вздохнул — коротко, удивленно, с хрипотцой. Его взгляд поплыл, побежал в сторону, сила начала уходить из его рук. Он рухнул на меня, придавив всем своим еще горячим, тяжелым телом. За его спиной, в полумраке, стояла Мия. Ее лицо было бледным, как полотно, а руки тряслись так, что было видно даже в этом свете. В его шее, торчала рукоять маленького, серого складного ножа. Моего старого ножа, который я потерял утром и не мог найти. Она подняла его. Она воткнула его. Мия больше не соучастник. Теперь она соисполнитель. Блять. Я должен был пришить его сам. Почему все идет не по плану, сука? Почему она здесь? Я хотел оградить ее от этого, взять всю грязь на себя, а теперь ее отпечатки на рукояти, ее ужас в глазах, ее шаг через черту, которую нельзя перешагнуть обратно. Я с грохотом скинул с себя его обмякшее, еще теплое тело. Он лежал на боку, начал хрипеть, булькая кровью где-то внутри, пытаясь вдохнуть. —Уебки... — протянул он, выдыхая в ночь последний, хриплый слог, последний остаток жизни и презрения. Я взял с асфальта свой нож, выпавший из его ослабевшей руки. Он был липким от засохшей и свежей крови. Без мысли, без эмоций, на чистом, отрешенном автомате я добил его. Безжалостно. Грубо воткнул лезвие ему в горло, прямо в трахею, чтобы прекратить эти страшные, булькающие звуки. Тишина наступила густая, давящая, звонкая в ушах. Встал. Вытер лоб тыльной стороной ладони. Осталась конечная цель. Алла. Она должна быть здесь. Она не могла уехать без своих псов. Значит, она в машине. Ждет. Возможно, уже нервничает. Возможно, уже звонит им. Нам нельзя терять ни секунды. Я посмотрел на Мию. Она смотрела на свои руки, на тонкую, почти незаметную полоску крови на ладони. —Ты... — начала она, но голос сорвался. —Поздно, — перебил я грубо, но не зло. Просто констатация факта. — Теперь только вперед. Она там. Идет со мной? Она закрыла глаза на секунду, сглотнула, потом кивнула. Кивнула решительно. В ее глазах, помимо ужаса, загорелся тот же стальной огонь, что и у меня. Огонь человека, которому терять уже нечего. Мы двинулись к внедорожнику. Теперь уже не крались, а шли быстро, прямо, не скрываясь. Элемент неожиданности был утрачен, но была ярость. Была слепая, всесокрушающая решимость двоих людей, загнанных в угол и вырвавшихся из него с окровавленными кулаками. Я распахнул заднюю дверь внедорожника. Она была не заперта. Салон пах дорогим парфюмом, кожей и страхом. Алла сидела там, прижавшись к дальному углу, с широко раскрытыми глазами, в которых читался уже не холодный расчет, а тот самый, животный ужас, которого я так жаждал. Ее телефон валялся на полу. Она пыталась дозвониться. Не вышло. — Здравствуй, мама, — сказал я хрипло, влезая в салон. Мия встала с другой стороны, блокируя второй выход. — Мы пришли побеседовать. Наедине. Глава 16 Конец разума Я грубо взял ее за волосы — дорогие, пахнущие химией и страхом — и выкинул из машины. Она коротко вскрикнула, но кто придет на помощь в эту богом забытую часть парка, где даже фонари горят через один? Никто. Она упала на асфальт, неловко, с глухим стуком. Я увидел, как по ее колену, разодранному о гравий, стекает тонкая струйка крови, черной в этом свете. Шикарное зрелище. Первая настоящая, ее собственная кровь. Не моя, не Мии — ее. — Вы что, совсем ебанутые? — закричала она, голос сорвался на визг. Она пыталась встать, но ноги подкашивались. — Вы знаете, что вас ждет?! Тюрьма! Вы сгниете там! — Ма, кому не похуй? — протянул я спокойно, даже с какой-то усталой небрежностью, доставая из смятой пачки сигарету. Закурил, глубоко затянулся. Дым смешался с паром от дыхания в ледяном воздухе. — Ты же сама научила: главное — не попасться. А мы, похоже, не попались. Я оставил Мию следить за ней, пока сам отошел в сторону, подальше от этого визга. Нужно было думать наперед. Два трупа, следы, машина. В голове крутились обрывки криминальных сводок и дурацких сериалов. Я набрал Илью. Палец дрожал, но голос выдал ровно. — Здарова, чувак, — сказал я, выдыхая дым в неподвижный, холодный воздух. — Ну че, как? Получилось все? — его голос в трубке звучал натянуто, будто он сам ждал этого звонка и боялся его. — Да, — коротко бросил я. — Нужна помочь прибраться во всем этом. — Где ты? — сразу спросил он, без лишних вопросов. Я сказал ему адрес — тот самый, возле заброшенного театра. Осталось ждать. Повернувшись назад, я увидел, как Мия в ярости, молча, с каменным лицом, методично избивает Аллу. Не крича, не рыдая, просто била — кулаком в живот, ногой по ногам. Видимо, та опять что-то сказала ей. Я подбежал, схватил Мию за руки, крепко обнял, прижал к себе, чувствуя, как все ее тело мелко и часто дрожит от адреналина и ненависти. — Подожди немного, — тихо сказал я ей прямо в ухо. — Еще успеешь. Сначала нужно другое. В ответ она лишь тихо, сдавленно кивнула, уткнувшись лицом в мою куртку. Я отпустил ее и вернулся к внедорожнику. Покопался в багажнике, в бардачке. Нашел то, что искал: крепкий упаковочный скотч и моток прочной синтетической веревки, вероятно, для буксировки. Через десять минут Алла была обездвижена. Руки за спиной, скотч на рту в несколько слоев. Теперь она выглядела как настоящая жертва маньяка из дешевого триллера — растрепанная, перепачканная кровью и грязью, с глазами, полными такого немого ужаса, что от него становилось жутко даже мне. И этот вид… он мне нравился. Неприятно было в этом признаваться самому себе, но это было так. Меня будоражила ее беспомощность. Ее немой, животный страх, который, наконец, сменил вечную холодную маску. Это была власть. Та самая, которой она пользовалась надо мной всю мою жизнь. Но тут же, следом, накатило другое. Мне стало страшно от мыслей, лезущих в голову. Не от возможного наказания, а от того, чего я сам от себя хотел. Я хотел не просто убить ее. Я хотел искалечить. И душу, и тело. Хотел, чтобы она все чувствовала, осознавала каждую секунду. Хотел придумать для нее такие муки, чтобы они стерли из памяти все мои детские страдания. В голове проносились темные, отвратительные картинки. Я хотел прижать ее и душить. Медленно. Смотреть в ее глаза. Рев мотора и луч фары, выхвативший из темноты наши фигуры, резко оборвал этот поток. Свет от фонаря мотоцикла — не полицейский, а знакомый, японский спортбайк. Илья на своем «японце» уже подруливал к нам, грациозно объехав лужи. Я встретил его, проводил к месту, показал молча, жестом: вот два трупа, вот связанная Алла. В его глазах цвета светлого меда, обычно таких насмешливых, читалось не просто удивление. Это был настоящий анафилактический шок, застывший на лице. Он молча отошел в сторону, опустил голову, провел рукой по лицу. Потом, собравшись, набрал кого-то, отошел еще дальше и говорил быстро, тихо, отрывисто. Вернувшись, он был уже другим — сосредоточенным, деловым. — Я решил вопрос, — сказал он хрипло, не глядя на тела. — Знаю место. Руби поможет. Старое здание за городом. Глухое. Но нужно все сделать чисто. Сейчас. Мы вдвоем, тяжело дыша, закинули тела в багажник ее же внедорожника. Они упали с глухим, мокрым стуком. Но осталась кровь. Темные, липкие лужи на асфальте, которые светили в темноте, как обвинение. Нужно было что-то срочно придумать. Я вернулся к машине, открыл капот. Нашел канистру с омывайкой, но ее было мало. Потом увидел канистру с антифризом — зеленой, ядовитой жидкостью. Идеально. Я разлил ее по лужам крови, и они превратились в мутные, зеленоватые разводы. Потом, уже почти в истеричной спешке, стал руками и ногами накидывать на них песок, грязь, старую листву — все, что было под ногами. Получилось грязное, бесформенное месиво, в котором уже ничего нельзя было разобрать. Илья очень сильно выручал в те минуты. Он не задавал вопросов, не паниковал. Он просто работал, его лицо было жестким и отрешенным. Когда все было готово, он кивнул. Я сел за руль внедорожника, чувствуя, как мои пальцы слипаются на руле. Мия села сзади, рядом с связанной Аллой, чтобы следить за ней. Ее взгляд был прикован к пленнице, в нем не было ничего человеческого — только лед. Илья сел на свой мотоцикл. Он тронулся первым, и мы поехали за ним, покидая парк, оставляя позади только темноту, тишину и свежезакопанные под грязью тайны. Он ехал впереди, показывая путь, его красный задний габарит мигал в ночи, как единственный проводник в еще больший ад, который мы сами для себя выбрали. Мы приехали к месту. И вправду — здание, как он и говорил. Похоже на старый заброшенный склад или гараж на самой окраине, где даже асфальт заканчивался. Маленькое, неприметное, но устроенное явно не для хранения картошки. Илья открыл тяжелые ржавые ворота своим ключом, и внутри, в слабом свете его фонарика, открылось нечто иное. Маленькая, кустарная, но обустроенная лаборатория для изготовления наркоты. Пахло резкой химией, кислотами и чем-то сладковато-тошнотворным. Это был темный кусок Ильи, о котором я не знал. Не знал наверняка. Он говорил, что барыжит по мелочи, «разводит лохов», как сам выражался. Но чтобы вот так… чтобы целая лаборатория… Я не думал, что все настолько по-крупному. По спине пробежал холодок — не от страха, а от осознания, в какую бездну мы все уже погрузились. Заглушил двигатель внедорожника, вышел. Воздух здесь был еще холоднее и пах гнилью. Я открыл заднюю дверь, снова взял Аллу за волосы — дорогие, но теперь грязные и спутанные — и выволок ее наружу, кинул на щебень, как какую-то дешевую, ненужную шлюху. Она упала, слабо вскрикнув сквозь скотч. — Мы приехали, мамуль, — сказал я, широко и некрасиво улыбаясь. Улыбка была оскалом, гримасой, на которую меня толкала ненависть. — Теперь у нас будет время поговорить. Наедине. Илья молча впустил нас внутрь, за собой, погасив фонарик, когда дверь закрылась. Он щелкнул выключателем. Под потолком зажглись несколько тусклых, защищенных решетками ламп, отбрасывающих резкие тени. Это было огромное, пустое в центре помещение с голыми бетонными стенами. Но по периметру стояли столы, заставленные стеклянными банками, колбами, горелками, пластиковыми ведрами с непонятной химией. На одном из столов аккуратными кирпичиками лежал готовый, упакованный в плотные пакетики порошок — белый, почти сияющий в этом убогом свете. Это был рай для людей, которые варят мет. Или ад — смотря с какой стороны посмотреть. В других условиях, не будь Илья тем, кем он был — гениальным пофигистом с деловой жилкой, — он вряд ли стал бы таким промышлять. Ощущение было сюрреалистичное, будто мы попали в убогую, провинциальную версию «Во все тяжкие». Только без романтики, философии и денег. Только грязь, страх и смертельный риск. Мы отвели Аллу в какую-то боковую комнату — похоже, бывшую кладовку или подсобку. Бетонный пол, голые стены, никакой мебели, кроме ржавой раковины в углу. Идеальное место, чтобы кого-то обездвижить. В центре под потолком проходила толстая металлическая труба, возможно, от старого отопления. Я снова использовал веревку, на этот раз привязав ее руки так, чтобы она висела, едва касаясь носками пола. Унизительно и болезненно. Теперь она точно никуда не убежит. Не сможет. Ее широкие, полные ужаса глаза были лучшим подтверждением. — Пойдем, — кинул я Илье коротко и направился на выход обратно, к машине, где в багажнике ждала наша кровавая поклажа. Мы заранее, еще по приезде, оттащили из угла три больших, грязных бочки из непрозрачного белого полипропилена. Они стояли у дальней стены, и от них уже несло чем-то резким и едким. Молча, не глядя друг другу в глаза, мы понесли тела из багажника в здание. Сука, тяжелые. Конченные амбалы даже мертвые весили как свиньи. Каждый шаг отдавался в спине. Мы волокли их по бетонному полу, оставляя за собой темные, влажные полосы. В главном зале, под зловещим светом ламп, мы раздели их догола. Одежда, обувь, часы — все полетело в отдельный черный мешок, который Илья потом, видимо, собирался сжечь. Обнаженные, бледные, уже покрывающиеся синевой и багровыми пятнами, тела выглядели жутко и нелепо. Это уже не были люди — просто биомасса, проблему с которой нужно было решить. Первого, того самого «Жору», мы вдвоем подняли и с глухим, влажным всплеском закинули в приготовленный чан. Он был не пуст. На дне булькала густая, мутная жидкость желтоватого цвета — сильная кислота, какой-то реактив из арсенала Ильи. Запах ударил в нос, защекотал в горле. Как только тело коснулось поверхности, началась реакция. Мы надели маски. Послышалось тихое, но отчетливое шипение. Парок поднялся к потолку. Мы отшатнулись. Илья стоял рядом, бледный, но собранный. Он молча кивнул на второй чан, уже наполненный другим раствором — для второго телохранителя. Работа продолжалась. Быстрая, эффективная и до жути безмолвная. Это была не сцена из фильма — это была грязная, вонючая, реальная утилизация. Стирание следов. И с каждым шипением кислоты, растворяющей плоть и кости, в нас обоях растворялось что-то человеческое. Но об этом мы не говорили. Просто работали, потому что другого пути назад уже не было. Сняв маски — и физические, и все остальные, — и закинув два трупа в кислоту, мы пошли к Алле. В ее безжизненную, пустую комнату, где пахло сыростью, страхом и нашим общим безумием. Мия все это время сидела на единственном стуле рядом с ней, не сводя глаз. Она не говорила ни слова, просто смотрела — холодным, изучающим взглядом, будто наблюдала за редким, отвратительным насекомым. — Оставь нас, — сказал я Илье, разминая затекшее плечо. —Окей, — кинул Илья коротко и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. На его лице была усталость, но и какое-то мрачное любопытство. Я подошел к Алле. Она висела на веревке, ее тело выгнулось от боли и напряжения. Я посмотрел ей в глаза — в эти широкие, полные животного ужаса глаза — и ударил ее в живот. Тяжело, глубоко, не сдерживая силы. Она забилась, издав из-под скотча глухой, захлебывающийся стон. Ее тело дернулось, как на крючке. Она начала задыхаться, давиться слюной и собственным страхом. Прекрасно. Ее взгляд, залитый слезами боли и унижения, был для меня будто шедевр шеф-повара мишлен. Такой изысканный десерт, что я не мог описать словами. В нем было всё: и детский ужас, и осознание полной беспомощности, и дикое неверие, что это делает тот самый мальчик, которого она могла убить, но пожалела. Моя голова уже не различала, что хорошо, а что плохо. Может, это и ужасно — избивать так свою мать. Но мне нравилось. Да, я окончательно сошел с ума. Я убил двух людей, а сейчас бил свою связанную мать. И каждый удар, каждый ее стон приносил не боль, а странное, извращенное облегчение. Как будто я выбивал из нее все те годы, всю ту грязь, что она в меня заложила. Как же приятно, после всех тех детских увечий и избиений, после того как она оставила шрам на Мие, наконец, насладиться ее мучениями. Не просто убить — а растянуть этот момент, почувствовать над ней власть. Мия тоже не стояла в стороне. Она встала со стула и, не говоря ни слова, ударила ее по лицу — резко, точно, со всей ненавистью, копившейся годами. Потом еще раз. Мы словно два шакала, набросившиеся на добычу, били ее, но немного сдерживаясь. Не чтобы жалеть — а чтобы растянуть удовольствие. Чтобы она все чувствовала. У меня в голове, в этом чаду ненависти, созрел план. Более изощренный, более... окончательный. Я решил сказать о нем Мие. Наклонился к ее уху, прошептал несколько фраз сквозь звук тяжелого дыхания и приглушенных стонов. Она слушала, не моргнув, потом медленно кивнула, и в ее глазах вспыхнуло что-то ледяное и согласное. Она согласилась. Для этого нужен был Илья. Я вышел из комнаты, оставив Мию сторожить нашу пленницу, и пошел к Илье. Он стоял у стола с колбами, курил, глядя в пустоту. —Не хочешь повеселиться, чувак, пока есть момент? — спросил я, пытаясь вложить в голос небрежную, почти шутливую интонацию. —Че надо? — кинул Илья, не оборачиваясь, шаря по карманам в поисках зажигалки для новой сигареты. Я сделал паузу. Воздух стал гуще. Потом сказал четко, без колебаний, и вся игривость слетела с моего голоса, сменившись холодной, уверенной сталью: —Изнасилуй ее. Илья обернулся. Его лицо было маской. Не шока, а скорее глубокого, усталого отвращения — не к предложению, а ко всему, во что мы уже ввязались. —Ты ебанулся, Юки? — его голос был тихим и хриплым. — Я тебя выручил, убрал твои трупы, дал тебе место. Я не маньяк. —Она не человек, — отрезал я. — Она вещь. Та, что сделала из меня вещь. И ей вещей не делают. Ее ломают. Ты же сам говорил — она тварь. Вот и доделай. —Это не мои войны, — Илья отвернулся, затянулся так, что тлеющий кончик сигареты ярко вспыхнул. — И не мои развлечения. —А лаборатория — твоя? — спросил я тихо. — Трупы в кислоте — твои? Ты уже в этом по уши, братан. Грань мы перешли вместе. Это уже не помощь — это соучастие. Или ты думаешь, если сейчас выйдешь и позвонишь в полицию, тебе дадут медаль? Он молчал, долго и тяжело. Дым клубился вокруг его головы. Я видел, как в его глазах идет борьба — между остатками чего-то вроде принципов, страхом и темной, грязной реальностью, в которую он сам себя загнал. —Потом не будет пути назад, — наконец произнес он, и это была не угроза, а констатация. —Его уже нет, — ответил я. — Давно. Илья бросил окурок на бетонный пол и раздавил его каблуком. Он посмотрел на дверь той комнаты, потом на меня. В его взгляде не было желания. Была пустота и принятое решение. —Ладно. Черт с тобой. Но быстро. И ты уберешь после этого все. До последнего пятнышка. — Договорились, — кивнул я. Мы вышли с Мией из комнаты, притворив дверь. Первые секунды была тишина. Потом из-за двери донесся резкий, заглушённый скотчем крик, потом звук борьбы, стук тела о бетон. Потом — стоны, уже другие, и приглушенные, жесткие звуки. И сквозь них — сдавленные, хриплые мольбы, которые уже никто не собирался слушать. Мы с Мией стояли в коридоре, не глядя друг на друга. Я знал от его бывших, что Илья жесток в сексе. Не в романтическом смысле, а в прямом. У него были свои демоны, и сейчас он выпускал их на волю. И в этот момент я понимал — мы уже не просто сошли с ума. Мы потянули за собой в эту бездну и его. И обратной дороги не было ни для кого из нас. Звуки за дверью прекратились. Наступила гулкая, тяжёлая тишина, которая была страшнее любых криков. Потом дверь открылась, и вышел Илья. Он поправлял куртку, его лицо было странным — одновременно довольным и пустым, будто он только что выполнил тяжёлую, грязную работу. Он молча кивнул головой в сторону комнаты, даже не глядя на нас, и прошёл мимо, направляясь к выходу на воздух. От него пахло потом, химией и чем-то чужим, отталкивающим. Мы зашли. Воздух в комнате был спёртым, густым от запаха крови, страха и сексуального насилия. Она лежала на холодном бетоне. Голая. Её тело, когда-то ухоженное и дорогое, теперь было измятым, в синяках и ссадинах. Из промежности, вместе с кровью, вытекала сперма Ильи. Она не двигалась, только тихо, бесконечно плакала. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы, и она даже не пыталась их вытирать — её руки всё ещё были жёстко связаны за спиной. Это был не рыдающий плач, а тихий, безнадёжный стон сломленного существа. Я подошёл, взял её за волосы — липкие от пота и слез — и резко дёрнул голову назад, заставив смотреть на меня. В другой руке у меня был нож. —Ну как тебе, шлюха? — спросил я почти вежливо, как будто интересовался мнением о погоде. — Приятно было? Ты же всегда любила жёстких мужиков. Она что-то мычала сквозь сжатые зубы и слёзы, но слов разобрать было нельзя. — Щас, я сниму с тебя скотч, — сказал я. — Только доделаю кое-что для симметрии. Для памяти. Я перевернул её на живот. Её тело было влажным, липким и совершенно безвольным. Я провёл пальцами по её спине, потом опустил руку ниже, к боку, под самое ребро. Именно там, в зеркальном отражении, был шрам у Мии. Потом я убрал руку и приложил к тому же месту плоскую сторону холодного лезвия. —Где-то тут ты порезала Мию, да? — спросил я, водя сталью по её коже, оставляя лишь холодную полосу. — Когда трахалась с её отцом? Со злости? А? В её глазах, увидевших нож у себя на боку, вспыхнул новый, свежий ужас. Такой же, как тогда у Мии, только теперь в них не было вызова. Только паническое, животное отчаяние. Словно кролик, который уже видел клыки волка и понял, что бежать некуда. Я надавил сильнее. Острая кромка впилась в кожу. Пошла кровь — сначала тонкой алой нитью, потом обильнее. Я медленно, методично провёл лезвием, делая ей глубокий, ровный порез, точь-в-точь как тот, что она оставила. Она задергалась, забилась в немой судороге, но веревки держали её крепко. Только тогда я отбросил нож в сторону, схватил край скотча на её рту и одним резким движением сорвал его. Он отклеился с звуком отрывающейся кожи. Из её гнилого, окровавленного рта сразу же хлынули слова, захлёбывающиеся, путаные: —Прости... прости меня, сынок... я... я не хотела... отпусти... пожалуйста... я всё отдам... всё... —Нет, — сказал я тихо, чётко, перекрывая её лепет. В моём голосе не было ни злости, ни злорадства. Только окончательная, железная определённость. Это было не прощение. Это был приговор. И он только начинал исполняться. Глава 17 Приговор Прошли сутки с начала издевательств над Аллой. Целая вечность в гротескном, извращённом времени этого ада. Мы с Мией разыгрались не на шутку — наш гнев искал всё новые, немыслимые выходы. Илья тоже иногда подключался, когда особенно мрачное настроение на него находило. Помогала и его девушка Руби. Я так и не узнал её настоящего имени — в этом мире клубились одни клички. Она, похоже, была не только химиком, но и кое-чем ещё, потому что в её арсенале нашлись кое-какие средства и идеи, растормаживающие страх и размягчающие волю. Насилие, избиение и пытки. Это было слишком жестоко. Через некоторое время даже моё собственное отражение в грязном стекле начинало смотреть на меня с чужим, пустым взглядом. Но в то же время в этом был свой дикий, нездоровый кайф. Адреналин наркотика, от которого уже нет детокса. Чувство абсолютной, ничем не ограниченной власти над тем, кто когда-то обладал такой же властью над тобой. Это было весело так, как может быть весело только в самом конце пропасти, когда уже нечего бояться, потому что падение случилось. Трупы в бочках уже начали активно растворяться. Сквозь мутные стенки полипропилена было видно, как облезает кожа, как жир плавится и отделяется, превращая воду в отвратительный, желтоватый бульон. Хорошо, что в колледже начались каникулы — никто не будет скучать по Юки, никто не начнёт искать, не задаст лишних вопросов. Мы существовали в вакууме, в этом зловонном пузыре вне времени. Алла уже давно лежала безжизненно, но мы оживляли её голое, покрытое синяками и царапинами тело — то ледяной водой из шланга, то инъекциями какого-то дерьма, которое Руби называла «стимулятором». Оно заставляло её сердце биться чаще, а глаза — широко открываться от химического ужаса, когда боль пробивалась сквозь наркотический туман. Но всем играм наступает конец. Даже самым тёмным. Изрядно натешившись, выплеснув наружу моря гнева, я почувствовал опустошение. И в этой пустоте родилось холодное, ясное решение. Пора заканчивать. Я поднял её с пола, обвязав её израненные запястья новой петлёй из верёвки. Она почти не сопротивлялась, её тело было тяжёлым и податливым, как у большой куклы. —Идём. Сегодня твой приговор выношу я. Мы вышли из комнаты в основной зал, где царил химический смрад. У стола, заваленного лабораторным хламом, уже стояли трое: Илья, курящий у стены с отсутствующим видом; Руби, деловито протиравшая стеклянную мензурку тряпкой; и Мия. Моя Мия. Её лицо было бледным и замкнутым, но взгляд, которым она смотрела на Аллу, не дрогнул. На столе, в стороне от всего, стоял обычный гранёный стакан. В нём плескалась прозрачная, маслянистая на вид жидкость — концентрированная серная кислота. У них её здесь было в достатке, целые канистры. Химическое оружие их мелкого, грязного бизнеса. Сначала я повёл Аллу к бочкам, к тем самым. Заставил её смотреть сквозь мутные стенки на то, что осталось от её телохранителей. Жёлтая жижа, плавающие обрывки того, что когда-то было людьми. —Видишь, мразь? Это всё по твоей вине. Два парня, которые не хотели умирать. Мертвы. Превращаются в говно. Она начала мелко дрожать,но молчала. Слёз, кажется, у неё уже не осталось. Было только животное, инстинктивное понимание того, что сейчас последует. —Это ждёт и тебя. Но твоя очередь… будет особенной. Мы развернулись и медленно пошли к столу. Я посадил её на табуретку, её голая кожа прилипла к холодному пластику. Она сидела перед нами, сгорбленная, трясущаяся, а мы стояли вокруг — её палачи, её судья и присяжные в одном лице. Зрелище окончательно утраченного человеческого достоинства. Но сейчас эти пытки останавливались. Наступала финальная фаза. Стакан с кислотой стоял прямо перед ней, поймав отблеск тусклой лампочки. —Пей, — сказал я спокойно, даже почти ласково, пододвигая стакан ближе. — Это твоя доза на сегодня. Окончательная. Её тело отреагировало раньше сознания. У неё и вправду после всех вколотых стимуляторов и адреналина началась что-то вроде ломки — нервная дрожь, судороги в конечностях. Взгляд затуманился жадностью и отчаянием наркомана, которому суют обещанное облегчение. Её пальцы, синие от плохого кровообращения, судорожно сжали стакан. Она не думала. Инстинкт выживания, извращённый химией и страхом, требовал жидкости — любой, лишь бы заглушить внутренний пожар. Она поднесла стакан к губам. Секунда замешательства — запах? Инстинкт? — но тело уже вело свою партию. Она опрокинула стакан и сделала первый, большой, жадный глоток. Она сделала глоток. И мир для неё перевернулся в одно невыразимое мгновение. Сначала её обманул вкус — почти никакого. Прохладная жидкость скользнула по языку. Но это была последняя иллюзия. Потом пришло ощущение. Не боль. Сначала — жжение. Не поверхностное, как от перца, а глубокое, ядовитое, будто она проглотила раскалённое лезвие, которое не режет, а прожигает. Оно вспыхнуло где-то в глубине горла и мгновенно разлилось вверх, к нёбу, к корню языка, и вниз, по пищеводу — широкой, неостановимой волной химического огня. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Глаза, ещё секунду назад затуманенные наркотической покорностью, распахнулись до предела. В них не было мысли — только чистый, необработанный мозгом сигнал бедствия, который в миллионы раз сильнее любого страха, который она когда-либо знала. Это был сигнал о тотальном разрушении. Боль нахлынула следом. Не та, к которой можно привыкнуть, которую можно перетерпеть. Это была всепоглощающая, белая, ревущая боль растворения. Её язык будто начал пузыриться и таять во рту. Слизистая рта и горла корчилась, сжигаемая кислотой, которая не просто обжигала, а расщепляла живую ткань на молекулы. Она инстинктивно попыталась выплюнуть, сжать горло, но мышцы, ослабленные днями пыток и химикатов, не слушались. Вместо этого произошёл судорожный спазм глотания. Комок жидкого огня провалился глубже. И тогда ад переместился в её грудину. В её желудке, куда кислота стекала, началось что-то невообразимое. Орган, приспособленный переваривать пищу, сам начал молниеносно перевариваться. Стенки желудка, обожжённые дочерна, передавали в мозг сигналы такой чудовищной интенсивности, что сознание Аллы начало рушиться под их тяжестью. Это была боль не органа, а всего существа, которое чувствует, как его плоть превращается в химическую кашицу. Она не закричала. У неё не было чем кричать. Кислота уже вовсю работала с её голосовыми связками, превращая их в обугленную, беззвучную массу. Из её рта вырвался лишь тихий, влажный, булькающий хрип, больше похожий на звук лопающихся пузырей. Из уголков губ потекла слюна, смешанная с тёмной, почти чёрной кровью и кусочками белой, отмершей слизистой. Она уронила стакан. Стекло звякнуло о бетон. Её руки, всё ещё связанные, судорожно впились в собственный живот, как будто она пыталась вырвать из себя этот жидкий кошмар. Но это было бесполезно. Её тело начало биться в конвульсиях. Не в драматических бросках, а в мелкой, частой, невероятно сильной дрожи, сотрясавшей её с ног до головы. Табуретка заскрипела, а потом опрокинулась. Она рухнула на пол, на бок, и продолжила там биться, уже не осознавая ничего, кроме вселенской агонии, заполнившей каждую клетку её существа. Она не видела нас. Её взгляд был обращён внутрь, в тот химический ад, который пожирал её изнутри. Зрачки дрожали, не в силах сфокусироваться. По её лицу, вокруг почерневших, обугленных губ, по подбородку, расползались белые, а затем багрово-чёрные пятна некроза. В воздухе повис едкий, сладковато-кислый запах — запах горелого мяса, волос и серы. Запах распада, происходящего на наших глазах. Мы стояли и смотрели. Все четверо. Тишина в помещении была теперь абсолютной, если не считать того тихого, булькающего хрипа, что вырывался из её горла, да глухих стуков её локтей о бетон в такт конвульсиям. Илья отвернулся первым, его лицо скривила гримаса, которая не была ни удовольствием, ни отвращением — просто физиологической реакцией на нечеловеческое зрелище. Руби безэмоционально наблюдала, как учёный наблюдает неудачный эксперимент. Мия сжала мою руку так, что кости хрустнули, её пальцы были ледяными. Я же просто смотрел. Смотрел, как та самая женщина, что пыталась выжечь из меня всё человеческое, теперь сама выжигалась изнутри. Никакой радости, никакой сладкой мести в этот миг я не чувствовал. Был только холод. Ледяная, пустая констатация факта. Справедливость? Нет. Это было не правосудие. Это было уничтожение. Полное, окончательное и самое жестокое из всех возможных. Она не просто умирала. Она растворялась заживо, и последнее, что она познавала в этой жизни, была абсолютная, неописуемая, химическая пытка, которую мы для неё приготовили. Конвульсии стали слабее. Хрип — тише. Её тело вытянулось в последней, неестественной позе, и замерло. Только лёгкая дрожь ещё пробегала по конечностям, последние сигналы угасающей нервной системы. Вот он — конец. Не с достоинством, не с покаянием. С хрипом, вонью и картиной невообразимых мучений. Мы это сделали. Мы вынесли приговор. Мы его исполнили. И теперь в этой внезапно наступившей, оглушающей тишине нам предстояло жить с этим дальше. Глава 18. 20:49 Третий бочонок из белого полипропилена ждал свою очередь. Мы загрузили в него то, что осталось от Аллы. Тело было невесомым, будто кости уже растворились от страха заранее. Руби, не моргнув глазом, добавила нужные реактивы из своих запасов. Шипение в этой бочке звучало тише, но значительнее. Это был финальный аккорд. Мы стояли и смотрели, как маслянистая жидкость начинает скрывать последнее доказательство. Через несколько часов от трёх когда-то живых людей не останется ничего, кроме токсичного отхода, который Илья знал, как утилизировать без следа. Мы сделали генеральную уборку. Отдраили полы, сожгли одежду и весь тряпьё в печке, что топила лабораторию. Руби знала толк в стерильности. Она же помогла с машиной — её разобрали на запчасти, которые позже канут в недра чёрного рынка. От внедорожника за два дня осталась лишь память да пятно масла на земле. Мы остались на связи. Не как друзья — как сообщники. Это другая, более прочная и молчаливая связь. Илья и Руби продолжили своё дело, их маленький тёмный бизнес окреп после этой встряски. Говорят, у них даже хорошие отношения вышли — без лишних слов, построенных на взаимном понимании грязи и выгоды. Иногда он звонит, односложно спрашивает, всё ли чисто. Я односложно отвечаю. Мы с Мией — остались вместе. Точнее, нас сплавило в одно целое. Мы любили друг друга только больше, но эта любовь стала другой. Не легкомысленной, не страстной, а тяжёлой, как свинцовый плащ. Мы были двумя половинками одной раны, и только присутствие друг друга не давало ей загноиться окончательно. Мы спали, обнявшись так крепко, что по утрам на теле оставались синяки. Мы не спрашивали «зачем», мы просто знали, что друг без друга сойдём с ума по-настоящему. Я кое-как окончил шарагу. Диплом лежит где-то на антресолях, в пыли. Он не нужен. Мы живём на мои накопления и случайные подработки, куда не требуют трудовой. Деньги Аллы, те, что Илья смог «найти» через свои каналы, лежат на чёрный день. Прикасаться к ним противно. Наша психика разрушена. Это не метафора. По утрам я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к звуку кипящей воды — мне чудится в нём шипение кислоты. Мия вздрагивает от резких движений и не выносит вида красного вина. Нам прописали таблетки. Целый сад химических цветов в пластиковых блистерах. Антидепрессанты, чтобы вставать с кровати. Нейролептики, чтобы не видеть её лица в каждом окне. Транквилизаторы, чтобы хоть иногда засыпать без света. Мы пьём их на пару, как витамины, запивая тёплым чаем. Иногда молча, иногда с горькой шуткой: «За наше психическое здоровье». Аллу искали. Конечно, искали. Богатая бизнес-леди, внезапно исчезнувшая. В новостях первые две недели говорили о вероятном похищении с целью выкупа. Потом — о возможном бегстве от налогов или криминальных связях. Её фото висело на остановках, люди в соцсетях сплетничали, строили теории. Потом появилась новая сенсация, потом ещё одна. Статья в местной газете с заголовком «Дело Аллы.: загадка без тела» пылится где-то в архивах. Следствие зашло в тупик. Ни тела, ни свидетелей, ни мотивов. Идеальное, чёрное ничто. Иногда я ловлю на себе взгляд какого-нибудь старика у подъезда — будто что-то подозревает. Но это паранойя. Одно из побочных действий наших таблеток. Мы живем. В этом и есть самый страшный итог. Мы не в тюрьме, не в психушке. Мы в обычной, немного запущенной квартире. Мы варим пасту, смотрим сериалы, моем посуду. И носим в себе эту тихую, всепроникающую тьму. Она с нами за завтраком. Она смотрит на нас с экрана телевизора. Она шепчет по ночам. Лучше бы, сука, я не подошёл к ней тогда и не испортил ей жизнь. Лучше бы она прошла мимо, нашла другую улицу, другого парня, другую судьбу — чистую. Но это ложь. Самая горькая из всех. Потому что, глядя на её спящее лицо, на этот спокойный профиль на подушке, я знаю — и она знает — что другого пути для нас не было. Мы были обречены друг на друга с самого начала. Две сломанные части одного проклятого механизма. 20:45. Первая мысль в эту минуту была лишь о том, как бы я хотел повернуть время вспять. Не чтобы что-то изменить. Просто чтобы посмотреть на тот момент со стороны — на того небритого парня в чёрной куртке, который шёл домой. Посмеяться над его наивным раздражением. Пожать ему плечами. 20:49. Я уже стою в ванной. Холодная вода стекает вниз по моим рукам, унося с собой розоватые разводы — я снова ободрал костяшки, не помню о что. Унося с собой осознание простого, ежедневного факта: мне двадцать четыре, а я разговариваю с кафельной плиткой. Спрашиваю у неё, зачем мы всё это сделали. Молчание плитки — самый честный ответ.