Казнь

      Я видела смертную казнь.       Прошло много лет с войны… может, пять или семь. Виновные давно наказаны: гниют в Азкабане или в земле, но некоторых особенно трудно поймать.       Накануне мне приснился кошмар, будто я падаю в глубокую тёмную яму. Земля внизу липкая и влажная. Пытаюсь зацепиться пальцами за корни деревьев и выбраться, но соскальзываю. Тогда вцепляюсь ногтями как можно глубже, но почва выталкивает меня.       И я становлюсь лишней.       Просыпаюсь за пять минут до будильника.       По пятницам я всегда изменяю кофе и варю какао. Добавляю взбитые сливки, излишки собираю пальцем со стола, отправляю в рот. Чувствую вредный детский восторг, когда сладость распускается на языке. Мне снова одиннадцать, и я нарушила родительский наказ: теперь в моём желудке микробы построят дом.       Я смеюсь и плотно закутываюсь в шарф.       По дороге на работу у галереи вижу нескольких колдомедиков. Они склонились над мужчиной в красной шапке с помпоном и дутой синей куртке.       Как целитель разума, я часто чувствую чужую боль, но его — нет.       Немного замедляюсь, чтобы разглядеть лицо: вдруг мы знакомы?       Самая популярная причина смерти — от последствий войны: тревога, депрессия, злоупотребление таблетками. Людям не хватает людей, но ни у кого нет сил и мужества просить помощи. Поэтому они приходят ко мне.       Мои клиенты — бывшие воины, которые едва доползают до кабинета, измученные бессонницей и навязчивыми мыслями. Всегда садятся на край дивана, не смотрят в глаза, молчат. Я рассказываю о себе. Они берут паузу, садятся чуть глубже, долго молчат. Наконец, жалуются, что вскакивают посреди ночи с колотящимся сердцем. Им видится бой. Они бьются с самими собой.       Я слушаю, вбираю, впитываю, проглатываю их боль и говорю:       — Я помогу, но и вы должны… стараться.       Часто за ними неслышно входят жёны. Такие же уставшие, а некоторые, стыдясь, показывают следы побоев, спрятанные за рукавами или под горлом свитера.       Я слушаю их всех, почти не моргая и склонив голову на бок.       Понимаю их. Даже когда не понимаю.       В такие моменты я вспоминаю обещание, которое дала много лет назад:       — Никогда не возьму в руки оружие, никогда не раню непростительным. Клянусь.       За несколько часов до окончания рабочего дня в мой кабинет врывается рыжеволосая девушка. Джинни Уизли. Она спотыкается на пороге, и мы встречаемся взглядами:       — Нужна твоя помощь!       Слово помощь нажимает в моём мозгу кнопку первобытного страха. Не даю себе обдумать: киваю и поднимаюсь со стула.       Больничные коридоры перестают быть уютными и тёплыми, когда я слышу, что должна заменить свидетеля на смертной казни. Мол, что-то произошло, он не может.       Пальцы Джинни липкие и холодные.       Своих я не чувствую.       Входим в лифт, который перенесёт нас в больничное отделение Азкабана.       Нарочно мягко и осторожно она объясняет, что это первая смертная казнь, и всё пошло наперекосяк. Она уверена, что в будущем году их отменят. Кнопка лифта, ведущая вниз, выглядит не такой затёртой, как остальные.       У меня немеет горло.       Говорю, что лучше подыскать кого-то другого.       Она делает вид, что не слышит, и моргает на каждую цифру этажа, продолжая держать мои пальцы.       Лифт пищит, что пора выходить.       В изолированной комнате для свидетелей пахнет кисло и уксусно. Приваренные к полу стулья с дермантиновыми облезшими подлокотниками смотрят на стекло.       Журналисты, стоящие в углу с фотокамерами, видят наше замешательство и указывают на два свободных места.       Вокруг темнее, чем я привыкла. Хочется ослабить ворот рубашки, а лучше — вернуться к себе, но Джинни будто овладела легилименцией и только сильнее стискивает мою руку.       Чувствую себя жуком, накрытым прозрачной банкой, который ещё не знает, что обратный отсчёт гонится за ним. Вдыхаю через рот. Женщина слева жалуется на головную боль своему спутнику. Мужчина сзади упирается коленом в спинку стула.       Вводят настоящего жука.       В серой робе, закованного в кандалы. Грань металла на его запястьях, несмотря ни на что, подмигивает бликом. Я хмурюсь и освобождаю руку.       Драко Малфоя усаживают на стул. Губы модератора шевелятся и ухмыляются одновременно — инструктирует, как будут убивать. А он слушает — как первоклассник, которому интересно всё только первые пять минут. Усаживается удобнее, словно ему пообещали показать больше, если будет вести себя хорошо.       Я поворачиваю голову: глаза Джинни блестят как в день свадьбы с Гарри. Не моргает.       Хочу встать и выйти, но что-то удерживает меня. Женщина рядом сдвинулась в мою сторону из-за коллеги, который широко развёл ноги.       Обнимаю себя за плечи.       Малфой смотрит. Не на меня, не сквозь меня и не на тех, кто вокруг. Серые, по-детски ясные глаза изучают стекло-купол.       В комнату входит сотрудник Азкабана и даёт мне подписать согласие на участие. Грейнджер-Уизли — моя длинная фамилия превращается в неразборчивую кляксу. Подрагивают руки и мало света.       Малфою снова что-то объясняют, он кивает. Не хочу, но чувствую напускную браваду, начинаю проникаться им: холодный пот на затылке, влажные подмышки, внутри всё трепещет.       Объявляют о начале казни через минуту и, как в театре, просят занять свои места.       — Сейчас он получит… что заслужил…       Не узнаю ёрзающую Джинни, которая привела меня сюда, но ощущаю хрупкость нашей дружбы.       Комната затихает, и все взгляды обращаются вперёд. Я тоже смотрю, как к моему бывшему сокурснику приближается дементор. Бесплотный дух в лохмотьях издаёт глухой гортанный звук, от которого мои веки начинают трепетать.       Малфой не знает, что не он один чувствует обездвиженность, желчь по горлу, распад — я вместе с ним.       Дементор склоняется над его лицом. Слышу нарастающий гул, как при взлёте самолёта. Выражение Малфоя становится бесстрастным, он будто тянется к сморщенному дементорскому рту. Шасси отрываются от земли — у меня звенит в ушах.       Его губы кривятся от боли, а я не могу перестать смотреть.       Пусть это прекратится.       Рывками самолёт набирает высоту — дементор вытягивает из него образ матери, которая, смеясь, дарит маленькому Драко пожарную машину с выдвижной лестницей. Отец треплет его по голове и сдержанно поздравляет с днём рождения. Друзья дёргают за уши, пока те не становятся огненно-алыми.       — С днём рождения, Малфой! Ты будешь самым счастливым!       Меня колотит. Щёку обжигает что-то влажное.       — Мы любим тебя, сыночек!       Малфой теряет сознание. Его тело неуклюже откидывается на спинку стула. Скрип дерева отзывается у меня в желудке.       «Я с тобой, я рядом, ты не один», — повторяю мысленно, изо всех сил стараюсь его утешить, хотя к этому моменту он должен быть мёртв.       Но нет.       Его холод и одиночество всё ещё во мне.       Это длится слишком долго.       Мне нельзя было приходить сюда.       Модератор влетает в комнату для казни с видом, будто что-то пошло не так, отгоняет дементора и склоняется над телом Драко. Подносит пальцы к его шее, ищет пульс и одновременно диагностирует заклинанием.       Показывает нам пятерню с кривым указательным, мол, ещё не всё.       Джинни цокает рядом. Колено сидящей рядом девушки упирается мне в бедро.       Что-то идёт не так. Я всё ещё чувствую его.       Совещательная комиссия разрастается: к модератору присоединяются две женщины, и все они спорят, нервничают и почти ругаются, пока по стулу сползает тело Малфоя.       — Я больше не могу… — сипло шепчу Джинни, но она внимательно смотрит вперёд. — Слышишь?       Нас снова просят подождать.       Присутствующие суетятся, спрашивают друг друга, некоторые возмущаются: пусть это уберут. Только я знаю, что Драко жив. Он всё ещё в поле моего чувствования. Переполняет меня.       Выкручивает позвоночник от неудобной позы, ему ведь тоже неудобно. И я резко сдвигаю ногу, чтобы сидящая рядом девушка заняла положенное ей пространство. Она раздражённо смотрит, но понимает и отворачивается.       — Казнь повторяем! Живучий оказался!       Я несколько секунд наблюдаю за тем, как вокруг тела собираются мои коллеги. На тележке всё готово для вполне себе магловской смертельной инъекции. Медсестра умышленно избегает двух первых этапов, которые должны обездвижить и отключить сознание, чтобы уменьшить страдания Драко. Нужно всё сделать быстро.       Не верю, что это происходит.       Они небрежно затаскивают Малфоя на стул и закрепляют его плечо на подлокотнике.       Шприц подрагивает в руках, несётся к бледно-голубой вене.       Джинни накрывает рот рукой.       Я встаю — слишком резко.       — Стоп! Стоп! — Все оборачиваются, и я набираю воздуха, знаю, что услышат везде. — Прошу засвидетельствовать нарушение: ни один преступник не может быть наказан дважды за одно и то же преступление! Это негуманно по отношению к человеческой жизни.       Называю статью, параграф и часть закона, которые знаю наизусть.       Заканчиваю под бешеный грохот сердца в горле.       Они недовольны, злятся, фыркают, но убирают шприц. Знают, что нарушили правила, которые сами придумали.       Все смотрят на меня с удивлением и без уважения. Мне всё равно, ведь я чувствую:       как бьются       наши       сердца.