---

Когда его толкают в гостиную на первом этаже, ноги Астольфо совсем не держат. Он оседает на пол, обнимает сестру, широко распахнутыми глазами смотрит на отца — тот сидит в своем любимом кресле, где обычно читал по вечерам книги или разбирал письма, но его руки странно вывернуты. Лишь спустя долгое мгновение Астольфо понимает: они связаны сзади спинки. — Ублюдки, отпустите детей! Они ни в чем не виноваты! — он никогда не слышал у отца таких интонаций, никогда не слышал, чтобы тот так кричал — хрипло, надломленно, совсем чужим голосом. В ответ ему звучит лишь многоголосый смех. Астольфо не может рассмотреть тех, кто стоит вокруг — в гостиной горит единственная настольная лампа, и фигуры сливаются одна с другой, словно перетекают в тени, наползающие из углов. Это не на самом деле, крутится в голове. Это не может происходить с ним. Это просто страшный сон, кошмар, который вот-вот оборвется. Еще немного — и Астольфо проснется в своей постели, а потом побежит в спальню к маме, и она будет обнимать его и гладить по голове, ласково поцелует в лоб, и от тепла ее рук все ужасы отступят. Отец, наверное, разозлится, если узнает — Астольфо уже десять, он все чаще слышит, что наследнику Гранатумов в таком возрасте негоже оставаться столь слабым и пугливым. Но это будет потом, когда этот кошмар закончится, растает вместе с мраком ночи. Снаружи дурманяще пахнет сиренью — похоже, кто-то открыл окно. Сирень высадили вдоль аллеи, которая проходит мимо гостиной, только в прошлом году, незадолго до дня рождения мамы, и Астольфо с сестрой тогда сбегали из-под присмотра Марко, чтобы поглазеть, как работают под руководством главного садовника нанятые рабочие. Сейчас ночной ветер несет запах внутрь, и тот кажется невыносимо, неестественно сладким. Это не может быть на самом деле, повторяет Астольфо, прижимая к себе дрожащими руками сестру. Это не может… — Ма-а-ама-а-а-а-а-а! — отчаянно вскрикивает сестра в его объятиях, и чувство ирреальности осыпается осколками. Астольфо медленно поворачивается к двери. Ее тащат за волосы, в одной ночной рубашке, толкают в самый центр круга света, отброшенного лампой — и долгий миг Астольфо ее не узнает: у мамы не может быть такого дикого, перекошенного лица. — Мама-а-а-а! — снова кричит сестра, и Астольфо крепче прижимает ее к себе. — Ублюдки, не смейте! Не смейте, слышите?! — отец дергается, но его руки связаны слишком крепко. — Вам нужен я, а не они, вы пришли мстить мне! Фигуры вокруг взрываются новой волной хохота. Мама загнано оглядывается, в ее глазах слепой страх. Она мечется из стороны в сторону, бросается к двери, но когтистая рука немедленно хватает ее за локоть. Дергает ночную рубашку, сдирая ее с плеча — а затем в полумраке сверкают два острых клыка. Когда они входят в шею, мама тонко вскрикивает и обмякает. Вампир пьет быстро и жадно — Астольфо с болезненной четкостью слышит каждый его глоток, — заканчивает буквально через минуту, и мама бессильно сползает на пол, спутанные волосы завешивают ей лицо. Вампир медленно облизывает губы — а затем опускает руку и начинает расстегивать ремень на штанах. — Ты не посмеешь!!! — отец снова дергается, тяжелые дубовые ножки кресла царапают паркет. — Подонки, бездушные чудовища, я вас всех убью, клянусь Господом, я выпущу вам кишки, вы будете ползать в них и умолять, чтобы я вас избавил от страданий, только попробуйте, только!.. Вампир наклоняется, задирает ночную рубашку выше пояса, и Астольфо кажется, что мир утопает в тишине. Сестра плачет в его объятиях, он чувствует, как ее пальцы цепляются за его воротник, как дрожат ее плечи под его ладонями, и одними губами повторяет ей: «Не смотри. Не смотри. Не смотри. Не смотри. Не смотри…» — а сам не может заставить себя оторвать взгляд. Мама дергается, вскидывает голову, по ее щекам текут слезы, рот раскрыт в беззвучном крике. Вампир вцепляется когтистой рукой ей в волосы, с силой прижимает назад к полу — а сам продолжает двигаться, раз за разом, все быстрее и быстрее… Когда он встает, мама остается лежать. Она тихо, на грани слышного скулит, пальцы с сорванными ногтями царапают паркет, оставляя на нем кровавые следы. — Ну, кто следующий? — спрашивает вампир, застегивая штаны и оглядываясь, и Астольфо хочется крикнуть: «Не надо!!!» Хочется броситься вперед, закрыть маму собой, защитить, только бы они к ней больше не притронулись, только бы… Он не может даже сдвинуться с места: тело цепенеет и не слушается, горло не способно родить ни звука. — Мама! — плачет в его объятиях сестра. — Мама, мама, мама, мама, мама!.. Отец кричит что-то — Астольфо совсем не разбирает слова, — его лицо смертельно бледнеет, гнев и боль искажают его почти до неузнаваемости. Вампиры хохочут, один из них хватает отца за волосы и силой поворачивает его голову так, чтобы тот не мог не смотреть. После второго и третьего вампира мама плачет, после четвёртого затихает. Пальцы, до этого сведенные судорогой, расслабляются, кровь медленно растекается между раздвинутыми в стороны обнаженными ногами. Кто-то приподнимает ее за волосы, и Астольфо ловит пустой взгляд стеклянных глаз. Пожалуйста, думает он, пусть это окажется просто сон. Пусть кто-то сильный и добрый придет и разбудит его, и скажет, что все это было не на самом деле, что это только кошмар, что все живы, что с мамой все хорошо, и она ждет его за завтраком с привычной улыбкой, пожалуйста… Он вдруг выхватывает взглядом лицо отца — серое, словно состарившееся сразу на десяток лет. По его щекам катятся слезы — Астольфо никогда не видел, чтобы отец плакал, — глаза смотрят почти так же слепо, как у мамы. — Твоя кровь слишком отвратительная, чтобы мы ее пили, — кто-то из вампиров наклоняется к нему, запускает когтистую руку в волосы и заставляет задрать голову. — Только и годится, чтобы пролить. У горла отца сверкает длинный коготь. — Не надо… — шепчет Астольфо одними губами. Кровь брызжет на пол широким веером — темно-бордовая в неясном свете настольной лампы. Отец дергается, несколько секунд трясется — ненормально, словно марионетка на нитях в неумелой руке кукловода, люди не должны так двигаться — а потом замирает. Кровь стекает по халату, вниз, на живот и дальше, на колени, в воздухе пахнет металлом. Это не может быть правдой, думает Астольфо. Не может. — Какой же ты дурак! — слышится за спиной веселый голос, и Астольфо кажется, что в легких кончается воздух. Он медленно оборачивается. Знакомое веснушчатое лицо выглядит совсем чужим. Раньше желтовато-карие, сейчас глаза пылают в полумраке нечеловеческим пламенем. В свете лампы сверкают острые клыки. — Мне о-о-очень пригодились наши разговоры! — тянутся в холодном воздухе слова, им вторит смех вампиров, и Астольфо наконец-то понимает: это его вина. В том, что мама лежит на полу, глядя в пустоту стеклянными глазами, в том, что отец весь залит кровью и больше никогда не встанет со своего кресла. Во всем, что произошло, только его: если бы он только послушал, что ему говорили, если бы не стал разговаривать с вампиром, не стал помогать ему, не доверился, не подумал, что они такие же, как люди… — А вот у детей кровь сладкая, — звучит над головой. — Особенно у мальчишки. Цепкие пальцы ловят его за подбородок, заставляют приподнять голову. — Их сразу убивать не стоит, — говорит вампир, широко ухмыляясь, — это будет расточительством. Такое удовольствие нужно растянуть как можно на дольше. Острые клыки сверкают совсем рядом, и к Астольфо наконец-то возвращается голос. — Нет! — он отшатывается, но другая рука немедленно вцепляется ему в волосы. — Нет, нет, нет, пожалуйста, умоляю, не надо, нет! Вампиры вокруг хохочут, его хватают за запястья и полы одежды, отрывают от сестры и волокут куда-то в сторону. Длинный коготь прочесывает волосы на затылке, оставляет на шее глубокую царапину и цепляется за воротник. Слышится треск разорванной ткани, а потом обнаженные плечи обжигает холодом. — Нет! Нет, не надо, пустите! Нет!!! — Астольфо кричит, срывая голос до хрипа. Где-то далеко, словно за толстой стеной, плачет и зовет его сестра. А потом в плечо впиваются клыки — холодные и острые, как два тонких ледяных осколка — и мир проваливается в непроницаемый мрак. Он вскакивает на кровати, захлебываясь воздухом, и долгий миг не может понять, где находится. Его трясет, Астольфо судорожно вцепляется пальцами в рубашку на груди, пытаясь хоть как-то выровнять дыхание. В полумраке медленно проступают каменные стены, деревянный край кровати, распятие напротив, и Астольфо осознает: он в Ордене, в лазарете. Голова запоздало отзывается глухой болью, он тянет руку к виску и нащупывает повязку. Точно, он же был на задании, проносится воспаленная мысль. Сцепился с вампиром, который кроме длинных когтей отрастил себе шипастый хвост, пропустил удар — и его впечатало прямо в каменную стену. Такой идиотизм. Астольфо рвано выдыхает, обхватывает себя за плечи, пытаясь унять дрожь — бесполезно, картины из прошлого до сих пор слишком ясно стоят перед глазами. Кошмары всегда возвращаются в апреле. Сколько бы лет ни прошло, что бы Астольфо ни делал — чем ближе к середине месяца, тем чаще они снятся. Астольфо ненавидит себя за это — у охотника, особенно у паладина, не должно быть подобных слабостей — но ничего не может сделать. Он снова выдыхает, поворачивается к тумбочке у кровати — если к нему, как обычно, приставили Мелиссу, она должна была оставить стакан с водой — и замирает. Там, за огарком свечи, виднеется фигура, и сердце пропускает один удар. Роланд. На мгновение Астольфо цепенеет: Роланд видел, панически проносится в голове, он видел все. А потом пламя свечи в который раз трепещет, и Астольфо понимает: Роланд спит. Сидя на соседней кровати, привалившись левым плечом к стене, с по-идиотски разинутым ртом, словно он маленький ребенок. Спит, даже не шевельнувшись, хотя Астольфо запоздало осознает, сколько шума наделал за последние минуты. Как только с такими отвратительными инстинктами он смог стать одним из лучших паладинов Ордена? Астольфо набирает полную грудь воздуха. Какого черта Роланд здесь забыл? Да, задание у них было общим с шестым отрядом, но даже если Роланд вытащил его из гущи боя — от одной мысли об этом в груди неприятно скребется, — зачем оставаться торчать здесь, в лазарете? Он не ранен, да и у самого Астольфо, похоже, всего лишь разбита голова. Несколько дней — и он снова будет на ногах, на нем всегда все заживало, как на собаке. Тонкий огонек мягко пляшет в воздухе — похоже, это все-таки была Мелисса, она знает, как Астольфо ненавидит тьму, вот и две запасные свечи положила рядом, на случай, если он проснется. Мягкие тени ложатся на лицо Роланда — у того такое глупое выражение. На мгновение Астольфо ему почти завидует — хотел бы он спать так же спокойно и беззаботно, — но сразу же себя одергивает: бред, последнее, что ему нужно — походить на этого идиота. Стоит разбудить Роланда, проносится в голове, и прогнать: ему здесь не место, его здесь никто не ждет. Астольфо уже открывает рот, чтобы крикнуть что-то внезапное и обидное, чтобы Роланд подпрыгнул от неожиданности, и дурацкое мирное выражение наконец слетело с его лица. Ему так и не удается заставить себя издать хоть один звук. Тишина мягко окутывает палату, в нее незаметно вплетается ровное глубокое дыхание Роланда, и Астольфо запоздало понимает, что руки почти перестали дрожать, а сердце больше не бьется загнано в груди. Темнота вокруг словно отступает, прячется по углам — и вместе с ней тают окровавленные фигуры родителей и сестры, ощущение когтей, рвущих одежду, и впивающихся в шею клыков. Астольфо снова бросает взгляд на Роланда — тот же не мог знать о кошмарах. Точно не мог: Астольфо никогда, даже до ссоры, ему не рассказывал, это была отвратительная слабость, которой не должно было быть у охотника, которую он не хотел показывать Роланду. Только не ему. Тогда почему?.. Роланд спит — словно волшебный часовой, охраняющий скрытый в терниях замок или какую-нибудь магическую башню, из тех сказок, которые в детстве читала Астольфо мама, Небеса, это было бесконечность назад, он давно забыл их названия. Астольфо снова обнимает себя за плечи, подтягивает колени и утыкается в них лбом, пряча лицо. Разбитая голова опять отзывается глухой болью, но почти сразу затихает. Он посидит так совсем чуть-чуть, обещает себе Астольфо. Минуту, может, две — не больше, а потом все же разбудит Роланда и прогонит его. Ему не нужно чужое сочувствие, особенно со стороны того, кто предал его и Орден. Это просто мимолетная слабость, о которой никто не узнает. Астольфо обессилено закрывает глаза. Он тонет в тишине палаты, слушает чужое размеренное дыхание и чувствует, как кошмары окончательно отступают.