Школа

Конец лета. Дыхание осени уже ощущалось в воздухе, в витринах Косого переулка мерцали огни, и толпы волшебников заполнили узкие улицы. Гермиона и Джон Грейнджер неспешно шли вдоль лавок, держа в руках список новых учебников. Третий курс обещал быть не менее насыщенным, чем два предыдущих. — Хм, — протянул Джон, — я всё ещё не понимаю, зачем вам эти книги по защите от тёмных искусств, если их преподаватели меняются каждый год. Гермиона усмехнулась, не отрывая взгляда от списка. — Традиция, пап. Без хаоса Хогвартс не был бы самим собой. Джон лишь качнул головой и направился следом в «Флориш и Блоттс». Магазин был переполнен — кто-то громко обсуждал цены, кто-то спорил о новинках. У прилавка Гермиона заметила знакомую копну рыжих волос — Рон, Джинни, миссис Уизли и… Гарри. Сердце болезненно сжалось. Сколько лет она наблюдала за ним, скрывая правду, помогая, оберегая из тени. И сейчас — снова улыбается, как друг. Но прежде чем она успела подойти, в дверях раздался звон колокольчика — и воздух словно сгустился. Вошли Малфои. Люциус — безупречный, как всегда, в дорогом сером камзоле, трость с серебряной головкой змеи в руке. Нарцисса — холодная, ослепительно красивая, рядом — Драко с надменной улыбкой. Он первым заметил Гермиону. — Смотрите, отец, — произнёс он громко, так чтобы слышали все, — вот она, эта грязнокровка, что постоянно лезет в дела Поттера. Толпа стихла. Гарри и Уизли напряглись, Джон Грейнджер медленно повернулся к ним. В его взгляде, за спокойной маской, на миг сверкнул тот ледяной холод, который когда-то заставлял дрожать Пожирателей. — Прошу прощения, — начал он, — но вы… Однако Гермиона подняла руку, останавливая его. — Мистер Малфой, — произнесла она ровно, чуть склонив голову. Голос прозвучал сдержанно, но с какой-то древней, почти благородной интонацией. — Видимо, ваш отец плохо вас воспитал. Как и ваша наставница, — она сделала едва заметную паузу, — раз вы до сих пор не знаете, как разговаривать с дамами. В толпе прошёл гул. Люциус побледнел — слова ударили в самое сердце, в прошлое, которое он похоронил. Гермиона продолжала, глядя прямо ему в глаза, спокойно, но с железом в голосе: — Ваш отец и ваша учительница учили вас манерам, мистер Малфой. Учили уважению. Они были бы крайне разочарованы, увидев, что вы ведёте себя подобным образом. Советую вам и вашей семье оставаться в своём особняке и не позорить столь древнюю фамилию. Тишина. Даже книги перестали шелестеть. Люциус замер, потеряв дар речи, а потом резко выдохнул, будто получив удар. Нарцисса мгновенно взяла мужа и сына под руку. — Пойдём, Люциус, — холодно сказала она, не глядя на Гермиону. — Здесь слишком душно. Драко, растерянный, не успел даже язвительно ответить — мать почти силой вывела их из магазина. Когда дверь захлопнулась, Гарри медленно выдохнул. — Гермиона… — только и смог сказать он. — Это было… вау. Рон ошарашенно смотрел на подругу: — Ты только что заткнула Люциуса Малфоя! Гермиона тихо усмехнулась, беря новую книгу с полки. — Иногда достаточно просто напомнить людям, кем они должны быть. Джон подошёл ближе, положив руку ей на плечо. Его глаза улыбались, но где-то в глубине горел тихий, гордый огонь. — Вижу, моя девочка умеет защищать не только честь, но и фамилию, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Гермиона ответила ему взглядом, в котором Регулус узнавал Эрику — ту самую, что когда-то учила маленького Люциуса вежливости.

***

Малфой-менор утопал в тишине. За тяжёлыми бархатными шторами мерцали сумерки, в камине потрескивал огонь, отбрасывая тёплые отблески на мрамор и золото. Всё казалось безупречно — как всегда. И всё же в воздухе витало нечто чужое, тревожное. Люциус Малфой стоял у окна, глядя на собственное отражение. В нём он видел мужчину, которого когда-то создал из себя — холодного, расчётливого, безупречно вежливого. Но за этой выверенной маской теперь затаилось что-то иное — смутное, давящее ощущение, будто кто-то снял с него слой льда, обнажив живую, ранимую плоть. — Люциус, — мягко произнесла Нарцисса, входя в комнату. Её тонкие пальцы легко коснулись его плеча. — Ты снова не ужинал. Он не ответил. Продолжал смотреть в стекло, где отражался силуэт молодой девушки с карими глазами — её глаза, глаза той, кого он сегодня встретил. Точнее, не встретил — а столкнулся с чем-то слишком знакомым. — Она была дерзка, — произнёс он наконец, тихо, почти себе под нос. — И слишком уверена в себе. — О ком ты? — Нарцисса слегка нахмурилась. — О той девчонке… Грейнджер. Он произнёс фамилию медленно, словно пробуя её на вкус. — В её голосе было… нечто. Так говорят те, кто вырос среди древних фамилий. Кто знает, что такое честь и достоинство. А эти слова, — Люциус сжал пальцы, — они были как нож. Он вспомнил — осень, много лет назад. Маленький Люциус,сидит в гостиной и пытается правильно склонить голову при приветствии. Перед ним — молодая женщина в чёрном платье, с прямой осанкой и глазами цвета стали. Эрика Долохова. Она учила его говорить спокойно, смотреть прямо, не позволять страху дрожать в голосе. «Манеры, Люциус, — говорила она тогда. — Это не просто слова. Это оружие. Умение держать себя — сила, которой боятся даже те, кто владеет магией». Он тогда кивал, не до конца понимая. А когда она исчезла — плакал. Малфои не плачут, но он плакал. И теперь, спустя двадцать с лишним лет, её голос словно ожил — в голосе этой Грейнджер. Нарцисса внимательно наблюдала за мужем, её взгляд стал холоднее. — Ты слишком впечатлителен, Люциус. Она просто наглая девчонка. — Нет, — покачал он головой. — В ней что-то есть. Она… будто тень из прошлого. Даже манера держаться — такая же, как у Эрики. Имя сорвалось с его губ почти шёпотом. Нарцисса чуть напряглась. Эрика Долохова — имя, которое в их доме не произносили. Женщина, исчезнувшая в ту самую ночь, когда погиб Лорд. Люциус медленно повернулся к камину. Огонь отражался в его серых глазах, и на мгновение в них промелькнула боль, слишком живая, чтобы быть забытым воспоминанием. — Она бы гордилась ею, — тихо сказал он, будто не Нарциссе, а самому себе. — Эта девочка… словно носит её тень. — Люциус, — голос жены стал чуть резче. — Прошлое мертво. — А если нет? — в его голосе впервые за долгое время прозвучало сомнение. — А если прошлое просто ждало момента, чтобы вернуться? Он снова посмотрел в огонь. И на миг ему показалось, что среди пламени мелькнула знакомая фигура — женская, с белоснежными волосами и теми самыми стальными глазами. Она улыбалась. Как будто знала, что встреча с её «дочерью» была не случайной.

***

Гарри никогда не считал себя везучим. Но если судьба и наградила его хоть чем-то, то это была Гермиона. Она всегда появлялась рядом в тот момент, когда мир рушился. С самого первого курса — в библиотеке, в коридоре, в любой беде. Она была там, где больнее всего. Она не боялась. Даже когда ревел оборотень, а холод прошибал кости, она встала перед ним, дрожащая, но не от страха, а от решимости. Он тогда понял — в ней что-то есть, не просто ум, не просто храбрость, а какая-то древняя сила, как будто в ней живёт кто-то, кто уже сто раз видел всё это. Теперь, на четвёртом курсе, когда стены Хогвартса будто стали теснее, а страх стал тяжелее воздуха, он снова думал о ней. Сириус. Сириус, который был свободен так недолго. Сириус, который только начал улыбаться. Сириус, который теперь снова сидит в Азкабане, ожидая худшего. Гарри стоял у камина в Гриффиндорской гостиной. Пламя медленно гасло, свет едва касался лица Гермионы, которая сидела рядом, поджав ноги, с книгой в руках. Она заметила его взгляд и отложила книгу. — Ты опять думаешь о нём, да? — спросила она, тихо. Гарри кивнул. — Они хотят сделать это… уже через неделю. Поцелуй дементора. В её глазах мелькнула вспышка — холодная, как сталь, и в то же время живая. — Мы не допустим этого, — сказала она, как приговор. Гарри всмотрелся в её лицо. Иногда ему казалось, что это не Гермиона говорит, а кто-то древний, кто пережил не одну войну. В её голосе было что-то такое, от чего даже страх отступал. — Я… — он сжал кулаки. — Я не знаю, как, но я должен вытащить его. — Мы вытащим, — поправила она. — Вместе. Он усмехнулся, хоть и грустно. — Рон даже слушать не станет. Он уверен, что Сириус виновен. — Рон не видит глубже того, что ему показывают, — ответила Гермиона, и в её голосе промелькнула почти усталость. — Иногда я думаю, что большинство людей просто выбирают удобные истины. Она поднялась, прошлась по гостиной. Свет огня выхватывал её силуэт — прямой, спокойный, будто выточенный временем. Её волосы, обычно пушистые, в отблесках огня казались почти медными. Она остановилась и посмотрела на Гарри. — Мы сделаем это правильно. Без глупостей, — сказала она. — Сначала узнаем, где его держат. Потом я отвлеку авроров. Ты вытащишь Сириуса. У нас будет одно окно — ночь, когда стража сменяется. Он кивнул, глотая ком в горле. — Почему ты… почему ты всегда знаешь, что делать? Гермиона усмехнулась, но не ответила сразу. Повернулась к окну. За стеклом мерцал снег. — Наверное, потому что я не раз уже проходила через это, — произнесла она едва слышно. Гарри нахмурился. — Что? — Ничего. Просто… иногда кажется, будто всё это уже было. Только теперь я должна всё исправить. Он не понял, но и не стал переспрашивать. Ему хотелось верить, что рядом с ним человек, которому он может доверять полностью. И Гермиона — была таким человеком. Его якорем. Его опорой. Она повернулась к нему, мягко коснулась его плеча. — Мы спасём его, Гарри. Обещаю. Её ладонь была холодной — но от этого касания по коже пробежала волна уверенности. И он вдруг понял: как бы ни сложилось, он не один. Он никогда не будет один, пока рядом есть она. Ночь была слишком тихой. Такой тишиной дышит только страх — когда он уже рядом, почти за спиной. Гарри и Гермиона стояли в тени за воротами астрономической башни, пока над ними шелестели крылья гиппогрифа. Всё происходило быстро: время откатилось вспять, шанс дан второй раз — и нельзя было ошибиться. Гарри слышал, как стучит его сердце, но больше всего он слышал её дыхание. Ровное, но слишком частое. Когда они добрались до окна, где держали Сириуса, Гарри впервые понял, насколько он исхудавший. В глазах — тень безумия, кожа почти серая, но улыбка… та самая, тёплая, отчаянная, настоящая. — Гермиона… — прошептал Сириус, будто не веря своим глазам. И в тот момент Гарри заметил — как изменилось лицо Гермионы. Не испуг, не тревога — боль. Глубокая, немая боль, будто перед ней стоял не пленник, а человек, которого она уже когда-то теряла. Она сделала шаг вперёд, осторожно коснулась его руки — и Гарри увидел, как её пальцы дрожат. — Мы пришли за тобой, — сказала она тихо, но в голосе было что-то, от чего у Гарри побежали мурашки. Это был не голос школьницы. Это был голос того, кто клялся не допустить чужой гибели второй раз. Сириус всмотрелся в неё, будто пытаясь вспомнить. — У тебя… странные глаза, — сказал он, чуть хрипло. — Словно я… где-то их видел. Гермиона отвела взгляд. — Не думаю, — ответила она ровно. — Сейчас не время для разговоров. Пошли. Гарри помог ему подняться. Сириус был лёгкий, слишком лёгкий. Он едва держался на ногах. Когда они вышли на площадку, гиппогриф уже ждал, топая копытом, будто чувствовал чужую боль. Сириус с трудом взобрался, Гарри помог ему, но взгляд Гермионы не отрывался от него ни на секунду. Она стояла, не мигая, будто боялась, что если моргнёт — он снова исчезнет. Когда гиппогриф поднялся в воздух, ветер сорвал с её лица прядь волос, а глаза на миг блеснули — не привычным карим оттенком, а ледяным, стальным, почти неуловимым. Гарри смотрел на неё, не в силах понять. Так не смотрят просто добрые люди. Так смотрят те, кто знает, что такое потерять навсегда. — Ты… знала его раньше? — тихо спросил он, когда Сириус исчез за горизонтом. Гермиона вздрогнула, но не обернулась. — Нет, Гарри. Просто… я слишком хорошо знаю, каково это — терять тех, кто дорог. И снова — эта странная отрешённость. Словно за её словами стояли не одиннадцать или двенадцать лет, а десятилетия, прожитые в другом теле, в другой жизни. Гарри хотел что-то сказать, но не смог. Он лишь кивнул, и в груди защемило — от ощущения, что рядом с ним стоит кто-то, кто помнит гораздо больше, чем должна помнить Гермиона Грейнджер. Комната Гриффиндора тонула в темноте. За окнами Хогвартса шел тихий дождь — тонкий, будто печальный. Гермиона сидела на кровати, плотно задернув бордовый полог, и тишина вокруг была почти вязкой. На коленях у неё лежал Живоглот, свернувшийся пушистым комком, но глаза книзла, янтарные и умные, следили за ней — он чувствовал каждое колебание её сердца. Гермиона достала маленькое зеркальце — то самое, что связывало её с «Джоном». Пару секунд — лёгкое мерцание, и в отражении возникло лицо Регулуса. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным. — Эрика? — тихо произнёс он. — Всё прошло? Она кивнула, и по её лицу скользнула тень. — Да… — голос дрогнул, — мы вытащили его. Он жив. Но… Она прикусила губу, и в уголках глаз блеснули слёзы. — Он так исхудал, Рег. Ты бы видел его глаза… пустые, усталые. Он держался только на боли. Регулус закрыл глаза, тяжело выдохнув. — Я должен был сам идти. Я не имел права сидеть здесь. Это ведь мой брат… — Не говори так, — быстро ответила она, — ты знаешь, почему ты не мог. Слова дрогнули. — Но, Мерлин… почему мы не сделали это раньше? Почему оставили его тогда? Мы оба знали, что он не виновен. Регулус сжал кулаки. — Мы тогда не могли вмешаться. Мы были под наблюдением. Даже Альбус не дал бы шанса. Она опустила взгляд. Живоглот ткнулся ей в ладонь мордочкой, словно утешая. — Всё равно… — прошептала она, — всё равно я виновата. Он был другом. Он был семьёй. Регулус смотрел на неё через зеркало, молчал долго, потом тихо сказал: — Ты спасла Гарри, Эрика. Ты спасла нас всех. Сириус… он выжил благодаря тебе. Не вздумай винить себя. Она горько усмехнулась. — Знаешь, что самое страшное, Рег? Когда я увидела его… он посмотрел на меня так, будто почти узнал. Как будто где-то внутри понял, кто я. Регулус чуть улыбнулся, устало, с тоской. — Ну, не удивительно. Кровь не обманешь. И сердце — тоже. Гермиона провела рукой по шерсти Живоглота. — Он чувствует всё. Этот книзл… будто живой компас. Он до сих пор ищет Питера. Регулус кивнул. — И найдет. Рано или поздно — найдет. И тогда всё начнёт возвращаться на круги своя. Она кивнула, но взгляд её стал далеким. — Иногда, Рег… я думаю, мы зря играем в этих маглов и школьников. Хочется просто всё вернуть. Но, — она посмотрела прямо в зеркало, — пока он не вернулся, мы не имеем права сдаться. Регулус медленно кивнул. — Да. И если этот ублюдок Питер снова появится — мы будем готовы. Эрика закрыла зеркало, обняла Живоглота и прошептала: — Найди его, малыш. Найди его, пока он снова не предал. Книзл тихо заурчал, словно в ответ, а за окном дождь усилился — как будто плакало небо, оплакивая тех, кто уже слишком долго жил под чужими лицами. Последние недели в Хогвартсе выдались на редкость напряжёнными. Рон с ума сходил — уже третий день не мог найти свою крысу. Он ходил по башне, ворчал, обвинял Живоглота, а Гермиона — сидела у окна, молча наблюдая, как вечерние тени сползают по камням замка. — Он её съел! — вопил Рон, топая ногами. — Твой проклятый кот её сожрал! — Живоглот никого не ел, — спокойно ответила Гермиона, не поднимая головы от книги. — И если бы ел — от крысы бы не осталось даже шерсти. Она произнесла это холодно, уверенно, но внутри её сердце стучало быстрее. Её не отпускало ощущение, что Кароста — не просто крыса. Живоглот следил за Роном странно — не с кошачьим любопытством, а с почти человеческим презрением. Иногда Гермионе казалось, что книзл буквально чувствует ложь. И если он уже несколько недель рычит на крысу, значит, крыса — не то, чем кажется. Ночью, когда спальня погрузилась в сон, Гермиона зажгла палочку. Открыла старую записную книжку, сняла с неё невидимые чары и достала маленькое зеркало. Сомнение боролось с решимостью, но в конце концов она быстро написала короткое письмо. «Питер Петтигрю жив. Он — крыса по кличке Кароста, принадлежит мальчику по имени Рон Уизли. Осторожнее. Он опасен.» Она не подписалась. Просто добавила в конце руну, знакомую лишь Сириусу. Знак, которым они с Эрикой обменивались посланиями во времена ордена. Когда письмо исчезло, Гермиона выдохнула и прижала Живоглота к себе. — Найдём его, малыш. И всё станет на свои места, — шепнула она. Через несколько дней события покатились, как снежный ком. Визжащая хижина — холодная, пыльная, со следами времени на каждом балке. Сириус, измученный, исхудавший, но живой — держал в руке дрожащего Питера. Рядом стоял Люпин, потрясённый, глаза полны боли и недоверия. — Смотри, Ремус, — хрипел Сириус, — вот он! Тот, кто предал Лили и Джеймса! Питер дрожал, умоляя, пища, будто и правда крыса. Гермиона стояла рядом с Гарри, держа палочку — холодный гнев в груди перекатывался волной. Сколько лет она ждала этого момента. — Это он, — прошептала она. — Он выдал их. Он убил их. Гарри повернулся к ней, поражённый тем, как много боли в её голосе. Дверь вдруг распахнулась. На пороге стоял Северус Снейп — бледный, сжимая палочку. — Поттер! Грейнджер! Вы оба в огромных неприятностях! — резко бросил он. — Этот человек — убийца! — Нет! — Сириус шагнул вперёд, но Гермиона уже подняла палочку. Она не позволила даже секунды замешательства. — Stupefy! Красная вспышка ослепила всех, и тело Северуса с глухим стуком рухнуло на пол. Гарри ахнул. — Гермиона! Ты что наделала?! — Я спасла нам жизнь, Гарри, — спокойно ответила она, — и, возможно, судьбу. Взгляд Сириуса остановился на ней — в глазах мелькнуло что-то… узнавание. Он не понимал, кто она, но чувствовал — эта девочка знала слишком многое, действовала слишком точно. Люпин, наконец, кивнул: — Она права. Сейчас главное — закончить с Питером.

***

— Он жив, Регулус. Но этот человек… Питер — сбежал. — Мы найдем его, Эрика, — ответит голос Джона. — На этот раз — точно. И в отражении мелькнёт короткая улыбка — усталая, но полная решимости.

***

Воздух в Большом зале был густой от магии и страха. Гарри стоял, побледневший, дрожащий, и всё повторял одни и те же слова, будто не в силах остановиться. — Он вернулся… Лорд Волан-де-Морт… он жив… Гул поднялся мгновенно. Профессора переглядывались, ученики шептались, кто-то плакал. Седрика уже несли, накрытого плащом, а Гарри держался за край стола, будто мир под ним вот-вот рухнет. Гермиона стояла рядом, бледная как мел, но внутри у неё всё было спокойно — слишком спокойно. Она знала, что этот день настанет. Её глаза встретились с глазами Альбуса, и всё вокруг замерло на секунду. Ни слов, ни эмоций — только понимание: «Началось». Северус заметил это. Он стоял в тени, чуть позади, и едва заметно сжал пальцы. Что-то в этих взглядах ему не понравилось. Гермиона — слишком юная, слишком умная, слишком знающая. Позже, когда замок опустел и только дождь барабанил по стеклу, Северус постучал в кабинет директора. — Заходи, Северус, — голос Дамблдора был уставшим, но спокойным. Северус вошёл и молча закрыл дверь. — Вы знали, — тихо сказал он, обходя стол. — Вы знали, что он вернётся. — Предчувствовал, — ответил Альбус, глядя поверх очков. — И эта девчонка… Грейнджер. Что она за человек, Альбус? Дамблдор поднял взгляд — внимательный, пронизывающий. — Почему ты спрашиваешь, Северус? — Потому что она… — Северус запнулся, впервые не найдя слов. — Она напоминает мне её. Ту, что погибла в ту ночь вместе с Поттерами. Эрику Долохову. И если бы я не знал, что это невозможно, я бы поклялся, что она — её отражение. На лице Альбуса мелькнула тень, но тут же исчезла. Он спокойно сложил руки: — Иногда в людях живёт больше, чем ты можешь понять, Северус. — Что вы скрываете? — резко спросил тот. — Я вижу, как она смотрит на вас, как вы — на неё. Она знает больше, чем должна. Дамблдор поднялся, подошёл к окну. — Время откровений ещё не пришло, — мягко сказал он. — И не тебе, мой мальчик, нарушать то, что спасло всех нас десять лет назад. Северус медленно сжал челюсть, но промолчал. Он знал, когда разговор окончен. Уже уходя, он бросил: — Если она хоть на шаг приблизится к Тому-Кого-Нельзя-Называть — я узнаю. — Я и не сомневаюсь, — ответил Альбус, и на губах его мелькнула еле заметная печаль. В это время Гермиона сидела у камина в гостиной Гриффиндора, поджав под себя ноги. Пламя плясало, отражаясь в её глазах — не детских, не юных. В них стояла холодная решимость. «Он вернулся», — повторила она мысленно. Значит, их время снова пошло по кругу. Она достала маленькое зеркало, провела по нему пальцем. — Джон, — прошептала она. — Я знаю, — раздался в ответ низкий голос. — Мы оба это почувствовали. Эрика — в теле Гермионы — устало прикрыла глаза. Регулус молчал долго, потом сказал: — Мы снова идём по кругу, мама. — Да, мой мальчик, — ответила она тихо. — Только теперь мы должны всё закончить.

***

Северус не собирался следить за Гермионой Грейнджер. Не собирался — но оказался там, где быть не должен. С тех пор как она с директором обменялась тем странным, слишком осознанным взглядом после возвращения Лорда, он чувствовал — что-то не так. Её реакция была не как у ребёнка, даже не как у храброй гриффиндорки. Скорее — как у человека, который уже знал, что это случится. И вот теперь, ночью, по замку прошёл едва уловимый магический импульс — нечто, что могли использовать лишь взрослые волшебники, искусные в старых заклинаниях связи. Он пошёл на источник, тихо, шаг за шагом, пока не оказался у портрета Толстой дамы. Гостиная Гриффиндора была пуста, если не считать одной фигуры. Гермиона сидела у камина, опершись на спинку кресла, с зеркальцем в руке. В отсветах огня её лицо казалось старше, взгляд — уставшим и каким-то бесконечно знакомым. — Джон… — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Он вернулся. Из зеркала донёсся приглушённый мужской голос: — Да, я чувствую это, мама. Северус едва не выдал себя — его дыхание сбилось. Мама? Он знал, что отца Гермионы зовут Джон. Магл, дантист, абсолютно далёкий от волшебного мира. Но этот голос… в нём было что-то слишком уверенное, спокойное, даже опасное. Не голос простого человека. И почему, чёрт побери, он назвал свою дочь мамой? Северус нахмурился, стиснув зубы, стараясь расслышать больше. Но разговор быстро стих — Гермиона что-то коротко ответила, после чего зеркало погасло. Она провела рукой по лицу, будто устала, и направилась в спальню. Снейп остался стоять в тени. Мысли путались, как спутанные нити. Джон Грейнджер — магл. Он не мог чувствовать, что Волдеморт вернулся. Не мог знать, не мог уловить магические импульсы. Но он сказал: «Я чувствую». Северус сжал пальцы до боли. Каждая деталь не укладывалась в привычную картину. Дочь маглов, слишком умная, слишком… осведомлённая. Отец, называющий её мамой. И всё это — в разгар возвращения Лорда. Он прошёлся по пустому коридору, почти не замечая, как эхом отдаются шаги. Кто они такие? Откуда пришли? Что за странная семья, где ребёнка называют мамой, а магл чувствует подъем тьмы? Северус остановился у окна, посмотрел на тёмное небо и впервые за много лет ощутил, как тонкий холодок сомнения пробежал по позвоночнику. Мир снова треснул — и теперь он не знал, кому верить.