Город у маяка

«You can’t go back and change the beginning, but you can start where you are and change the ending.» — C. S. Lewis («Нельзя вернуться и изменить начало, но можно начать с того места, где ты сейчас, и изменить конец.»)

Дождь бил по ветровому стеклу, оставляя грязные разводы. Фонари, натыканные по обеим сторонам шоссе, слепили глаза больше, чем помогали освещать дорогу. Их желтоватые огни смешивались с отблесками фар встречных фур, и Эмма в очередной раз выругалась сквозь зубы, сердито ударила по рулю — и тут же сжала его до боли в пальцах. Сдаваться? Нет уж. Чёрт побери, нет. Клаксон обиженно прогудел, словно сетуя на свою непутёвую хозяйку. Радио сбилось с частоты — как это часто бывало, когда старенький жёлтый «Фольксваген Жук» покидал уютный арендованный гараж и отправлялся навстречу очередному приключению в непогоду. Вместо привычного Эмме кантри заиграл блюз — приятный хрипловатый голос, душераздирающе поющий о любви, заполнил салон. Эмма фыркнула: — Какой идиот придумал петь о разбитом сердце под гитару? Надо было добавить звук лопающегося банковского счёта и рвущихся контрактов. Вот тогда был бы настоящий хит. Она поправила зеркало заднего вида, где на болтавшейся подвеске в форме лебедя дрожал отблеск света. Пусть остаётся. Может, с ним не так тоскливо будет коротать последние мили до города. Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина. Светлые волосы спутались, потеряли объём; зелёные глаза выдавали хронический недосып. Черты лица, некогда мягкие и приветливые, заострились, сказывался стресс последних месяцев. Иногда ей казалось, что за этим отражением прячется кто-то другой — смелее, решительнее, в дорогом костюме и с бордовым маникюром. Чушь собачья, конечно. Всё от голода и усталости. Да, в тридцать пять выглядела она паршиво. Но виноват был не возраст — виновата была оставленная за поворотом жизнь. Та самая жизнь сейчас болталась на заднем сиденье — где-то между остатками остывшей пиццы, купленной на последней заправке, и термосом с кофе. Из одной коробки торчал угол «диплома с отличием», из другой — «тот самый бокал для вина, который она по глупости не выбросила». Рядом лежала папка с документами по делу, что стоило ей карьеры. Три с половиной коробки, определявшие успешного в прошлом юриста-криминалиста, а теперь — упавшего духом поручителя после развода. Эмма не любила размышлять о превратностях судьбы, умела начинать всё с нуля. Но стоило оказаться ночью за рулём, обгоняя свет уличных фонарей, как мысли сами вырывались на свободу и начинали вопить о несправедливости. Она приказала им замолчать и крутанула ручку отопления. Было начало сентября, но ливень и пронизывающий до костей ветер делали своё дело — в машине ощутимо похолодало. Желудок предательски заурчал, а остатки еды на заднем сиденье казались так же недосягаемы, как и огни Хэйвен-Бэй — её родного города, в который она возвращалась, как промокшая кошка с перевязанным хвостом. Эмма представила запах яблочной шарлотки из столовой «У бабушки», и сердце болезненно сжалось от воспоминаний. Там всегда пахло корицей и теплом. Но столовая временно закрыта, а бабушку Лукас мучают радикулит и непостоянство погоды. Она зажмурилась, отгоняя ностальгию. Больше всего сейчас ей не хотелось думать о том, что скажут брат Робин и его жена Реджина, когда она постучит в дверь их уютного дома около полуночи. Она не боялась осуждения — его не будет. Робин, шериф, гонял мелких воришек, отчитывал пьянчуг, писал дотошные отчёты и страшно любил свою жену. Реджина, эффектная брюнетка с тёплыми карими глазами и грацией королевы, держала закусочную «Пряное яблоко» и временно управляла городом, когда мистер Голд, его неизменный мэр, снова исчезал по своим делам. Нет, Эмма боялась не осуждения — а жалости. Этого взгляда, в котором всё сказано без слов: «Опять наш Лебедь вернулась домой со сломанным крылом.» Поэтому она и выбирала дорогу подлиннее. Был ещё Генри — пятилетний племянник, в котором она души не чаяла. Сейчас он, наверное, спал, прижав к груди плюшевого пингвина, которого Эмма подарила ему на прошлое Рождество. Снилось ему, как он станет погонщиком собак на Аляске. Свон поймала себя на завистливой мысли: на Аляске, говорят, красиво. И нет ни ворчливых начальников, ни грандиозных дел, провалившихся с треском, ни бракоразводных процессов, ни чересчур заботливых братьев. Ветер налетал порывами, будто сам город не спешил впускать её обратно. Фары выхватили из тьмы покосившийся дорожный щит: Heaven Bay — 12 миль. Сердце кольнуло. Двенадцать миль — смешная мелочь, когда бежишь от прошлого три года подряд. Она вспомнила, как уезжала тогда — торопливо, под утро. Робин пытался остановить, Реджина сунула ей в руки термос с кофе и сказала: — Позвони, когда устроишься. Эмма кивнула, но не позвонила. Так проще. Проще не объяснять, почему бежишь от того, кто тебя любит. Что ж, пришла пора встретиться с прошлым. Эмма вполголоса попыталась посчитать, когда в последний раз была дома — и с ужасом поняла: три года назад. Краткие набеги на Рождество, День благодарения и прочие семейные праздники — не в счёт. Тогда она приезжала как гость, а не как часть этого города. Всё это время Эмма жила в шумном, суетливом Бостоне — и, признаться, любила его ритм. Любила гонку за успехом, бесконечные дела, звон телефонов, кофе навынос и споры до хрипоты. Что-то было особенное в желании стать лучше коллег, выиграть особенно коварное дело, разбить оппонента в пух и прах. Она была хорошим юристом. Её уважали, о ней сплетничали, и, по секрету говоря, некоторые даже побаивались. Эмма любила разбирать сложные узлы процессуальных кодексов, словно ребусы. Её мечта была проста и чётка: собственный офис на верхнем этаже небоскрёба — с видом на город, на огни, которые по ночам мерцают, как сотни маленьких маяков. Она часто думала: если когда-нибудь собьюсь с пути, эти огни помогут найти дорогу обратно. Но сейчас, пролетая милю за милей, и забывая притормаживать на поворотах, Эмма с горечью признавалась себе: она заблудилась. Запуталась в проигрышах, грустных чувствах, потерях и неудачах, что накопились одна за другой. Карьера всегда была для неё понятием переменчивым, но на этот раз боль была особенной — будто вместе с ней у неё вырвали ориентиры. В памяти всплыл голос Робина: — Знаешь, Эмс, карьера зубастого адвоката тебе совсем не идёт. А она тогда смеялась, отмахивалась: — Просто я ещё недостаточно разочаровалась в людях, чтобы печь с Реджиной яблочные пироги в кафе. Теперь эти слова звучали иначе. Сейчас Эмма уже не была уверена, что тогда шутила. — Главное — не расплакаться, — пробормотала она, переключая передачу. — А кому ты тут собралась плакать, глупая? — отозвалась сама себе, иронично. Когда-то она могла убеждать присяжных, что всё под контролем. Теперь не могла убедить даже себя. Дорога пошла под уклон, и вдалеке мелькнул первый свет маяка. Море где-то рядом — это было слышно по глухому, ровному шуму, похожему на дыхание дракона. Воздух потяжелел, наполнился солью и йодом. Фары на миг выхватили из темноты мокрые крыши домов, выстроившихся вдоль побережья. Хэйвен-Бей ворочался — сонно, настороженно, будто ждал. Эмма заглушила мотор. Тишина, прорезаемая только дождём, оглушила сильнее любого звука. Вдали, над морем, лениво вспыхнул маяк — ровно, спокойно, будто знал, что она вернётся. Эмма улыбнулась сквозь усталость. — Ну, здравствуй, Heaven Bay, — выдохнула она. — Давай попробуем ещё раз.