Истины и исповеди

Эмма шла по улице, не спеша, словно не хотела, чтобы утро заканчивалось. Город дышал ровно — спокойно, без спешки. Витрины ещё открывались, из пекарни доносился запах свежего хлеба, а где-то за углом звенел велосипедный звонок. Над крышами клубился лёгкий туман, и солнце только-только начинало пробиваться сквозь него, оставляя на мостовой золотистые пятна. Она сунула руки в карманы куртки и чуть сильнее запахнулась — ветер с моря всё ещё гнал прохладу. Мысли текли вразнобой, перескакивали с одного на другое, как волны о камни. Что это вообще было на пирсе? Эта встреча, этот странный человек с глазами цвета прибоя — всё казалось таким нереальным. Как будто кто-то взял и открыл в её жизни новое окно, а она стояла перед ним и не знала, смотреть ли наружу или захлопнуть обратно. Она усмехнулась. Заместитель шерифа, бармен и философ в одном лице. Хэвен Бэй, ты всё такой же непредсказуемый. Но за лёгкостью этой мысли проскользнула тень — та самая, от которой она всё утро пыталась уйти. Слишком много всего, о чём она не говорила. Развод. Карьера, рухнувшая, когда она наконец поверила, что стоит на ногах. Судебное дело, которое стало последней каплей. Она старалась не произносить это вслух — будто слова могли оживить боль. Но знала: от правды не убежишь. Даже в тихом прибрежном городке. Наверное, пора перестать прятаться за улыбками и шутками. Реджина заслуживает знать. Хоть бы для того, чтобы не смотреть на неё с этим беспокойным выражением — словно ждёт, когда Эмма сама начнёт говорить. Начну, — подумала она. Сегодня. Или хотя бы попробую. На мгновение она остановилась, разглядывая улицу. Всё здесь было по-прежнему — часовая башня на площади, цветочные ящики под окнами, вывеска кафе «Пряное яблоко», где всегда пахло корицей и печёными яблоками. Дом, люди, запахи — всё то, что она когда-то считала слишком тесным, теперь казалось безопасным. Она вздохнула, поправила сумку на плече и направилась в сторону кафе. Пора было вернуться. И взглянуть в лицо прошлому. Колокольчик над дверью звякнул, словно приветствуя старую знакомую. Воздух внутри был тёплый, густой, наполненный ароматами, от которых сердце подрагивало, как от музыки детства. Какао и ваниль. Бекон, поджаренный до хруста. Томлёные солнечные помидоры из самой Испании — Реджина выписывала их через знакомых фермеров и гордилась этим, как ребёнком. Грушевый пирог с шоколадом. И, конечно, кофе. Настоящая арабика, терпкая, с карамельной горчинкой — Реджина варила его по особому рецепту, не доверяя никому. Эмма вдохнула полной грудью. В груди защемило — так пахло домом. Тем домом, которого у неё больше не было. В Бостоне всё казалось временным. Квартирка в старом доме с обшарпанной лестницей, где сквозняки гоняли по полу сухие листья. Кактусы на подоконнике — единственные живые существа, которым хватало её внимания. (Миссис Голд, похоже, знала, что говорит: Эмма действительно тянулась к одиноким и колючим.) По воскресеньям они с Нилом ели яичницу и делали вид, что это — семья. Иногда он напевал что-то под гитару, и тогда мир замирал. А потом, снова наступала тишина. Та самая, вязкая и глухая, от которой хотелось выть. Нил был тем, кем и должен был быть — ветром, случайным порывом, не задерживающимся ни в чьих стенах. Он не умел оставаться. Он любил дороги, шум фестивалей, дым дешёвых пабов и новые лица, в которых видел свободу. Эмма — порядок, уверенность, корни. Они никогда не стояли по одну сторону карты. Она не винила его. Просто в какой-то момент поняла: одни люди ищут дом, другие — способ сбежать из него. Но это вовсе не означало, что стало меньше болеть. Эмма медленно прошла по залу, чувствуя, как память и настоящее сплетаются в странный, тёплый узор. Всё изменилось — и в то же время осталось прежним. Те же клетчатые скатерти, которые они с Реджиной подшивали зимними вечерами под ехидные замечания Робина. Те же шкафчики с чаем и кофе, строганные и покрашенные им в гараже под одобрительное бормотание жены. Лампы с резными абажурами разбрасывали по стенам мягкий янтарный свет. В кафе было уютно, как в живой комнате, где всё дышит привычками. На подоконниках стояли цветы — за ними, как и прежде, ухаживала Руби. Вон и её салатная лейка, с которой она каждое утро совершала обход, рассказывая кактусам последние городские новости — чаще всего в форме сплетен Северную стену украшала карта звёздного неба во всю величину, а справа от неё был портрет улыбающихся Реджины и Робина с забавной надписью: «Стрела всегда попадает точно в яблочко». Эмма улыбнулась, вспоминая, что Робин просто обожал стрельбу из лука и много лет ею занимался. А его жена… что ж, она любила яблоки. Такая вот семейная шутка, понятная лишь избранным. Из кухни вышла сама хозяйка — в фартуке в горошек, с полотенцем в руке, вечно собранная и уверенная. Волосы — в строгом пучке, на губах следы усталости и тепла одновременно. Увидев Эмму, Реджина просияла и махнула рукой: — Эмма! Вот уж не думала, что ты первым делом заглянешь ко мне! Проходи, садись. Сейчас принесу какао и булочек с клубникой. Всё, как ты любила, — сказала она и, не дожидаясь возражений, повела Эмму к столику. — Я надеюсь, ты не изменила своим привычкам? Эмма едва успевала отвечать, оглядываясь по сторонам: — Привычкам — нет. А вот кафе… всё то же, но как будто другое. Я была на пирсе. — На пирсе? — Реджина чуть прищурилась, уголки губ дрогнули. — Интересно… Но прежде чем Эмма успела спросить, что именно показалось Реджине «интересным», дверь с грохотом распахнулась. В кафе ворвалась рыжая буря — вихрь волос, запах духов с нотками сандала и смех, который сразу заполнил всё пространство. Руби была взбалмошной, шумной, творческой, с фигурой модели и взрывным характером. Её деятельная натура вечно дарила ей новые идеи, которые она, не сумев совладать с традиционными порядками свой бабули, с удовольствием воплощала в «Пряном яблоке». Здесь постоянно проводились праздники и фестивали. Как-то, «День кота», «День любителей кофе без сахара», «День рыбака», «День рождественской ёлки», и тому подобные вещи. Они нравились горожанам и приносили прибыль, потому Реджина была только за. А ещё, Руби была лучшей подругой Эммы, единственной, кто в своё время мог разложить ей мозги по полочкам. — Лебедь! — завопила она, увидев Эмму. — Собственной персоной! И прежде чем Эмма успела вздохнуть, Руби уже обвила её руками, пахнущими карамелью и кофе, сжала крепко и совершенно по-детски добавила: — Ну наконец-то. А то я уже думала, тебя смыло навсегда. — Скажешь тоже, «смыло». Куда я денусь, — пробормотала Эмма, стараясь скрыть улыбку. Руби, конечно, не обратила внимания. Подбоченившись, окинула её оценивающим взглядом — от ботинок до кончиков волос. Эмме захотелось опустить глаза, спрятаться за кружкой, которой пока не было. — Делась же, и на столько лет, — заключила Руби. — И знай, мне совсем не нравятся твои синяки под глазами, цвет лица и то, что ты похудела килограмм на пять. Это тревожный сигнал. Нам срочно нужен вечер — спа, вино и сплетни. Что скажешь, Редж? — Скажу, что Эмма нам всё расскажет сама, когда будет готова, — спокойно ответила Реджина, ставя на стол три кружки и тарелку с булочками. Руби покачала головой, скрестила руки на груди и едва удержалась, чтобы не показать язык начальнице. — Ты слишком серьёзная, Реджина. А Лебедю порой нужна хорошая встряска, чтобы вспомнить, как жить. — У Лебедя есть собственный термометр бедствий, — сухо заметила Эмма, но уголки губ дрогнули. Реджина, заметив это, тихо улыбнулась. — Вот и славно. Значит, вечер вина всё же состоится. Но сначала — еда и покой. Эмма вздохнула, глядя, как Реджина ловко разливает кофе. — Ну… жизнь, как всегда, любит внезапные повороты. — Она чуть улыбнулась краешком губ. — После Бостона оказалось, что я не адвокат, а козёл отпущения. Клиент — сын мэра, влип в крупное дело, а я подписала не ту бумагу. Они красиво слили всё на меня. — Чудесно, — пробормотала Руби, закатывая глаза. — И где теперь этот золотой мальчик? — Пожинает плоды. А я — вынужденный отпуск и рекомендацию «отдохнуть». — То есть «не появляться на глаза»? — уточнила Реджина, подавая ей кружку. Эмма кивнула. — Именно. А потом — развод. Нил окончательно решил, что семейная жизнь мешает его великой карьере музыканта. Она попыталась сказать это легко, но голос предательски дрогнул. — Вот и всё. Чемодан, тёткин дом и билет в один конец. Наступила короткая тишина, заполненная ароматом кофе и звоном посуды. — Ну, ты хотя бы выбрала правильное место, чтобы начать заново, — наконец сказала Реджина мягко. — Не уверена, что умею начинать, — ответила Эмма. — Сегодня вот пошла на пирс. Просто… посмотреть. Руби оживилась. — А-а, значит, видела нашего шерифа-отшельника? — Кого? — Эмма подняла глаза. — Киллиана Джонса. Он там всё время возится с лодками. Говорит, что ремонт — лучшее средство от скуки. Или от воспоминаний, кто его знает. — Всё-таки, он шериф? — Эмма постаралась скрыть удивление, но не слишком успешно. — Ну да. Точнее, заместитель Робина, уже года три как. Ты разве не знала? Эмма неопределённо пожала плечами. — Видимо, пропустила пару серий, пока жила в большом городе. Руби прыснула, а Реджина только посмотрела на неё поверх чашки — взглядом, в котором было и сочувствие, и упрёк. Эмма отвела глаза, чувствуя, как уходит напряжение. Как будто, впервые за долгое время, можно было просто сидеть среди своих — и не бояться, что кто-то спросит лишнего. — Вот поэтому я и говорю, — не унималась Руби, — тебе нужен вечер. Настоящий! Вино, свечи, мои новые маски для лица и плейлист «Слушать, пока не станет стыдно». — Ты и правда думаешь, что Эмма станет мазать себя авокадо под Тейлор Свифт? — с усмешкой спросила Реджина, наклоняясь над кофеваркой. — Думаю, что она не станет сопротивляться, если я налью ей вторую бутылку вина, — парировала Руби. Эмма рассмеялась, впервые по-настоящему. Смех получился коротким, но живым. — Ладно, договорились. Один вечер — и ты не трогаешь моё лицо никакими зелёными фруктами. Руби довольно хлопнула в ладоши. — Идёт! А заодно заглянешь в бар Киллиана. В пятницу у него концерт, вроде опять блюз. Весь город туда сбежится, даже бабуля свой «священный пирог» отложит. — Бар у маяка? — уточнила Эмма, делая вид, что говорит равнодушно, но в животе что-то едва заметно сжалось. — Он самый. «Пыльная Буря» называется. Уютно, красиво, и пахнет морем и виски, — с удовольствием растянула Руби. — Советую. — Ладно. — Эмма чуть прикусила губу. — Я подумаю. Она взяла телефон, открыла заметки и машинально добавила: Пятница, 20:00. Маяк. Блюз. Когда экран погас, на мгновение отразилось её собственное лицо — усталое, но спокойное. Почти новое. — Вот и отлично, — сказала Реджина, подавая ей булочку. — Иногда, чтобы начать сначала, нужно просто позволить себе пойти послушать музыку. Эмма кивнула, но взгляд её на секунду застыл где-то в пустоте, между словами и запахом кофе. — Знаешь, — тихо сказала она, — иногда мне кажется, что я слишком долго спасала всех, кроме себя. Клиентов, Нила, кого угодно. И в какой-то момент просто забыла, кто я. Она чуть усмехнулась, но глаза не улыбались. — Забавно, как быстро можно потерять целую жизнь. Одно неверное дело, одна подпись, одно «люблю» — и всё рушится. Руби хотела что-то сказать, но Реджина опередила: — Ничего не рушится, если ты ещё стоишь. Всё остальное — просто декорации. Эмма посмотрела на неё — и впервые за долгое время почувствовала, что хочет попробовать снова. Когда разговоры иссякли, Реджина ушла на кухню — там зазвенела посуда, запахло свежими круассанами. Руби, помахивая салфеткой, отбыла принимать заказ от парочки студентов у окна. Эмма осталась за столиком одна, с кружкой горячего какао и медленно тающей пенкой. Она сделала глоток и вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать. Сквозь большое витринное окно кафе город жил своей жизнью. Кто-то вёл детей из школы, старик в голубом свитере выгуливал собаку, миссис Лукас спорила с почтальоном о доставке муки. Всё было таким обыденным, почти домашним. И, может быть, именно этого ей всегда не хватало. Эмма вздохнула, поднялась, поблагодарила Реджину за кофе и направилась к выходу. На улице стоял солнечный полдень — тот редкий, золотой, когда свет ложится мягко и делает даже старые стены красивыми. Воздух пах осенью, пылью и чуть-чуть морем. Она щурилась на солнце и улыбалась, сама не заметив. — Пора за Генри, — сказала вслух, будто проверяя, как звучит её голос в этом городе. Она свернула за угол и почти дошла до школы, когда за спиной послышался гул мотора. Полицейская машина плавно притормозила у тротуара, и за рулём — конечно — сидел Киллиан Джонс. Окно опустилось, он слегка высунулся, прищурился от света. — Осторожнее, мисс Свон. В этих краях солнце коварное, можно обгореть, — крикнул он, улыбаясь своей фирменной дерзкой улыбкой. Эмма закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Спасибо за предупреждение, шериф, постараюсь выжить. Он подмигнул — нагло, почти мальчишески, — и, не дожидаясь ответа, тронулся с места. Машина свернула на набережную и вскоре скрылась за домами. Эмма смотрела ему вслед и только покачала головой. Ветер чуть тронул волосы, а в груди — где-то глубоко, под усталостью и сомнениями — стало светлее. «Может, не всё в этом городе она потеряла навсегда»?