Когда гробницы запели

      Осень в аду наступает внезапно — вместо листвы опадают обещания, а вместо ветра стонут грешники.       Но в этот раз нечто особенное происходило. На небе, покрытом облаками из пепла и серы, появился странный знак — тыква с полумесяцем внутри. Так, по старинному загробному календарю, наступал Хэллоуин, единственный день, когда границы между Адом, Раем и Чистилищем растворялись, и покойники могли наведаться… туда, где их когда-то прокляли, казнили или забыли.       Именно туда, в старый Топкапы, ныне полуразрушенный призрачный дворец с мраморными трещинами и шепчущими стенами, решили вернуться его самые яркие (и скандальные) обитатели… ***       Сулейман проснулся с лёгким похмельем. Не от вина — от вечности. Он огляделся: вокруг — зал, украшенный паутиной, канделябры из костей и призрачный хор, поющих «Смерть султану да будет сладка». — Интересно, я снова на совете? — пробормотал он. — Или это уже заседание с участием чертей? — О, мой повелитель, — раздался голос, в котором и после смерти звучала уверенность. — Разве ты не узнаёшь своих владений?       Перед ним стояла Хюррем — в готическом платье из чёрного шёлка и искрящихся звёзд. Глаза её сверкали, как два уголька ада, а в руке она держала бокал с дымящимся напитком, подозрительно напоминающим кровь и гранатовый сок. — Хюррем… — протянул Сулейман. — Даже в аду ты прекрасна. — Это не ад, повелитель. Это — место, где у всех бывших есть шанс высказаться. — Я предпочёл бы вечное молчание. — Поздно, — улыбнулась она. — Мы все приглашены на… загробный бал примирения. — Кто же додумался до такого? — Архангел Гавриил и Иблис решили, что им надоело слушать наши жалобы. Теперь мы должны сами разобраться — кто кого и зачем.       Двери хлопнули. В облаке серого дыма появился Ибрагим Паша, высокий, статный и в изысканном саване с золотыми вставками. На шее у него по-прежнему виднелись следы верёвки. — Ну здравствуйте, мои любимые убийцы, — произнёс он с ледяным шармом. — Приятно снова быть задушенным воспоминаниями.       Хюррем смерила его взглядом: — Всё такой же язвительный. — Всё такая же… живая? — хмыкнул он. — Живее тебя, Паша.       Сулейман отвернулся, но тихо пробормотал: — Я же предупреждал, что даже обещание не спасёт от петли.       Ибрагим поклонился: — А я ведь предупреждал, что твоя ревность — хуже чумы.       Тишину нарушил стук костыля о мрамор: — А я предупреждала вас обоих!       В зал вошла Валиде, величественная, но уже наполовину прозрачная, словно сотканная из пара. За ней следовали Хатидже в траурных вуалях и Махидевран, закутанная в старое одеяло из чистилища, где, по её словам, не выдают одеяла с бахромой. — Так! — Валиде встала во весь рост. — Хватит притворяться, будто мы собрались ради бала. Мы здесь, чтобы наконец разобраться, кто кого сгубил и кто кому испортил загробную жизнь!       Она развернула огромный свиток, из которого вывалились обрывки судебных решений, доносов, писем и медицинских справок из чистилища. — Начнём по порядку. — Лучше по чашке вина, — предложил Селим, возникший из дыма. — У нас тут всё по старинке, без выпивки — ни один загробный суд не проходит.       Мустафа вошёл следом, в сияющем белом кафтане. — Я протестую против всех обвинений! — заявил он. — Меня оболгали, казнили и теперь снова позвали на суд. — Не волнуйся, — заметила Хюррем с нежной улыбкой. — В этот раз тебе голову отрезать не будут. Только морально.       Мустафа прищурился: — Хюррем, ты опять подделала письмо?       Хюррем отмахнулась: — Господи, сколько можно! Даже в аду ты мне это вспоминаешь. — Ибрагим Паша, — перебила их Валиде. — Ты обвиняешься в гордыне, измене и в том, что зазнался. — Я всего лишь читал Данте, — спокойно ответил он. — В нашем окружении это уже считалось крамолой.       Сулейман тяжело вздохнул: — Ты перестал быть визирем и стал нарциссом. — А ты перестал быть человеком и стал палачом, — парировал Ибрагим.       Хатидже в слезах: — Перестаньте! Мы и так умерли все от любви и гордости! — Я — от нервов, — уточнила Валиде. — После «романов» твоего мужа.       Грохот. Из-за занавеси вылетела Хуриджихан, в руках — подсвечник, на голове — вмятина в форме свечи. За ней, смеясь, вышла Нурбану, подмигивая всему залу. — Ах, смотрите, кто пришёл! — сказала Хюррем. — Моя «наследница»! — Твоя копия, — язвительно ответила Нурбану. — Только я без рецептов яда. — Без рецептов — но с подсвечником, — хмыкнула Валиде. — И в кого ты им угодила, напомни? — В кого надо.       Хуриджихан развела руками: — Всего лишь маленький спор.       Хюррем прищурилась, увидела знакомый блеск изумруда. — Моё кольцо, — прошипела она. — Моё теперь, — ухмыльнулась Нурбану, покачивая рукой. — Вы же в аду без ювелирных прав.       Сулейман утомлённо потер виски: — Сколько можно спорить из-за украшений даже после смерти? — Ты бы тоже спорил, — холодно сказала Хюррем. — Если бы Ибрагим пришёл из преисподней с твоей короной. — Ладно! — прогрохотала Валиде. — Всё решено. Теперь, пока небесная канцелярия не спохватилась и нас не разнесло по местам, предлагаю отметить наше краткое воссоединение. ***       На огромной площадке, где раньше стоял гарем, теперь мерцали призрачные фонари. Все собрались — Валиде в пепельном плаще, Мустафа в сияющем кафтане, Ибрагим в цепях, Хюррем в наряде ведьмы, Сулейман с нимбом из дыма.       Оркестр из чертей играл османские марши на арфах из ребёр. Михримах и Рустем кружились в танце — она время от времени легонько душила его платком. — Знаешь, дорогая, — прохрипел Рустем. — Я всё-таки умер от твоих рук. — Не преувеличивай, — улыбнулась Михримах. — Я просто слегка помогла судьбе.       Баязид спорил с Селимом: — Ты убил меня! — Ты сам полез на меня с армией! Я был в стрессовом состоянии, вина не хватало!       Сулейман с усталым величием наблюдал, как ад превращается в семейный праздник. Но в центре зала уже начиналось нечто большее — то, что даже демоны восприняли с интересом.       Махидевран появилась внезапно — как тень. На ней был чёрный кафтан, шитый жемчугом и скорбью. В руке — кубок из расплавленного серебра. — Ну конечно, — протянула она. — Бал без меня.       Хюррем, услышав голос соперницы, обернулась. В её взгляде полыхнул огонь старой ненависти. — А я уж думала, что в аду тебя держат на особом режиме. Чтобы ты, не дай сатане, опять не набросилась на кого-нибудь из-за сына. — Говоришь ты, — с ядовитой усмешкой ответила Махидевран. — Как будто сама не покушалась на моего Мустафу. Твоя «материнская любовь» — хуже любой хвори. — Ах, — Хюррем лениво отхлебнула из бокала. — Значит, ты решила напомнить об этом? Хорошо. Да, я первая ударила. Но ты ответила — смертью моего Мехмеда. Так что, пожалуй, жаловаться тебе не на что, сестрица. Мы квиты. Один за одного. Кровь за кровь. — Ты... — Махидевран побледнела, её тень дрогнула. — Ты осмеливаешься говорить о равенстве, ведьма?! — Ведьма — да. Но честная ведьма, — усмехнулась Хюррем. — Я хотя бы не пряталась за материнской скорбью, убивая чужих детей. — Замолчи! — крикнула Махидевран, и пламя факелов взметнулось выше. — Мой сын был достоин трона, а твои — лишь позора, что они тебе и принесли! — Достоин? — Хюррем прищурилась. — Если был достоин, его бы не задушили в шатре, как щенка. Достоинство, Махидевран, не спасает от петли.       Мустафа, стоявший неподалёку, сжал кулаки, но промолчал. Сулейман, устало подойдя к ним, лишь бросил: — Женщины, прошу… мы всё-таки на балу примирения. — Примирения? — Хюррем расхохоталась, звонко и безумно. — Повелитель, ты плохо понимаешь, что такое женщины, которым не дали правды при жизни.       Валиде тяжело вздохнула, поднимаясь с трона из черепов: — Ну всё, началось. Я же предупреждала, что этих двоих нельзя сажать рядом даже в чистилище. ***       Пока зал гудел от шёпотов и мрачного восторга, в другом углу происходила сцена не менее причудливая. Хатидже, вся в лиловом дыме тоски, буквально висела на шее Ибрагима. — Ах, наконец! — всхлипнула она. — Спустя вечность… я снова тебя вижу, мой свет, мой мучитель! Ты ведь не забыл меня, правда? Ты всё ещё любишь?       Ибрагим осторожно снял её руки со своей шеи. — Хатидже… я умер трижды — от петли, от твоих слёз и от твоих объятий. Хочешь убить меня в четвёртый раз? — Пусть так! — взвизгнула она. — Зато вместе!       Она снова вцепилась в него, цепляясь за саван и его цепи. Сулейман, наблюдая со стороны, нахмурился и решительно подошёл. — Хатидже! Немедленно отпусти Ибрагима! Это уже неприлично даже для ада! — Пусти, брат! — крикнула она, не поворачивая головы. — Ты его у меня отнял, ты меня похоронил! Дай хоть здесь обнять тень его души!       Ибрагим устало посмотрел на Сулеймана: — Может, лучше ты меня задушишь снова? Быстрее будет.       Сулейман попытался разжать её руки. Те не поддавались. Тогда он позвал чертей из оркестра — те осторожно, с уважением, отцепили Хатидже и понесли её в сторону, где уже наливали амброзию для особо эмоциональных.       Хюррем, наблюдавшая сцену, усмехнулась: — Даже после смерти она не поняла, что любовь — это не повод для удушья. Хотя, признаю, в нашем кругу это уже семейная традиция.       Под конец бала Валиде вновь ударила в колокол из черепа. — Довольно! Все должны покаяться! — провозгласила она. — Чтобы нас снова не тянуло на этот свет. — А если я не хочу каяться? — спросила Хюррем. — Мне и тут неплохо. — А если я хочу? — спросил Ибрагим. — Тебе поздно, — ответил Сулейман. — После того, как тебя задушили, твоя душа записана в рубрику «нерешённые дела». — Я подам апелляцию! — возмутился Ибрагим. — В Райский суд по делам творческих душ!       Хатидже прижала руки к сердцу: — Если он уйдёт, я уйду с ним. — Да тебя туда уже не пустят, — буркнула Хюррем. — Там очередь с XV века.       В зале погасли свечи. Тени стали плотнее, воздух наполнился запахом ладана и серы. Сулейман поднял кубок: — За то, чтобы мы, хоть на одну ночь, забыли, кто кому враг, и вспомнили, что все мы — одно семейство. — Семейство? — хмыкнул Ибрагим. — Это слишком нежное слово для коллектива из отравителей, душителей и предателей. — Но зато весёлого коллектива, — сказала Хюррем, подмигивая.       Все подняли бокалы — кто с кровью, кто с серой, кто с чистой водой из райского источника.       Мустафа добавил: — А если завтра нас снова призовут? — Тогда устроим «Загробный Султанат: Возрождение», — сказал Сулейман. ***       Под утро петух на минарете крикнул — и волшебство кончилось. Все мертвецы вернулись в свои гробницы, оставив после себя хаос, туман и подписанную Сулейманом указку: «Запретить восставать без разрешения. Смерть — это не повод для балагана. Подпись: Его Тень, вечнопокойный Султан».