Наука ненависти

Зная, что его эпоха была одной из самых диких, гнусных и беззаконных, каких история не видела с древних времён, изумляешься, каким образом такое явление возникло среди повсеместного ужаса. Радовид совершенно не похож на окружающих его современников, как свет солнца отличается от ночной тьмы. Он был правдив, когда ложь вошла в норму существования; он был верен данному слову, когда клятвопреступления стали повседневностью; он посвящал острый ум высоким делам и великой цели, когда прочие мудрые мужи бессмысленно развлекались иллюзиями и пустой гордыней; он оставался простым, благородным и учтивым, когда кричащая наглость и хамство господствовали повсеместно; он источал жалость и сочувствие, когда сердца очерствели и утратили способность чувствовать боль другого; он был непоколебимо твёрд духом, когда стойкость исчезла и рассыпалась; он хранил в сердце высокое благородство, когда понятие чести давно стерлось из сознания большинства; он упорствовал в вере, когда вера была забыта и отвергнута всеми; он сиял неподдельной искренностью, когда фальшь проникла во все сферы бытия; среди поклонения холопскому угодничеству и низкопоклонству он оберегал собственное достоинство и гордость; он воплотил образ неустрашимости и храбрости, когда мужество покинуло сердца воинов; он сохранил душу и тело невредимыми и незапятнанными в пору, когда верхушка общества валялась в грязи плотских наслаждений и грехов. Вот таким он предстал в эпоху, когда совершавшиеся аристократами преступления вошли в привычку, а высшие представители церкви, презрев собственные обязанности, могли заставить содрогнуться даже самых падших сограждан, устрашая своей варварской жизнью, исполненной невиданных жестокостей, низости и предательства. Ныне 1267 год. Мне двенадцать лет. События, о которых я собираюсь вам рассказать, произошли на моих глазах в моем детстве и в моей юности. То утро помню отчётливо: лучи холодного солнца скользнули по стенам тронного зала, заливая меня бледным светом. Из далеких комнат долетел тревожный шум голосов, шепотов и беготни слуг. Сердце бешено забилось, сдавленное свинцовой тяжестью беспокойства. Через несколько минут двери распахнулись, и в комнату вошла моя наставница с ехидной улыбкой. Вскоре после гибели отца я почувствовал её вмешательство особенно болезненно. Стоило взглянуть в её светлые, ледяные глаза, как мгновенно возникало ощущение холода, проникающего в самую душу. Философствуя сладкоречиво, она учила меня быть осторожным и подозрительным, учить распознавать ложь и соглашательство везде, где возможно. Эти советы вскоре переросли в постоянную боязнь доверять кому-либо, помимо самой чародейки. Однажды она подошла ближе, заглядывая мне в глаза с особым интересом. Чувствуя неприятный запах её дыхания, пропитанного ароматом мускуса и перегаром вина, я напрягся, готовый защититься. Её пальцы нежно касались моей головы, похлопывали по плечу, будто подбадривая меня, но прикосновения её рук обжигали кожу холодом и тревогой. Проходя мимо зеркал, я часто видел отражение её худощавой фигуры рядом со мной, неизменно сопровождающее меня в течение долгих часов занятий. Часто, устав от учения, я бросал на неё быстрые взгляды, надеясь уловить мимолётную доброту или теплоту, но её лицо оставалось равнодушным и отчуждённым. Итак, началась новая страница моей жизни — правление страны перешло в руки регентского совета, возглавляемого моей наставницей, чародейкой Филиппой Эйльхарт и её друга... Сигизмунда Дийкстры. День за днём я наблюдал, как под руководством совета порядок превращается в хаос, а королевская власть становится игрушкой в руках своекорыстных аристократов. Совет состоял из высокородных семейств, постоянно соперничающих друг с другом за богатство и привилегии. Они использовали государственные должности и средства в личных интересах, пренебрегая нуждами народа. Земледельцы голодали, крестьяне влачили жалкое существование, солдаты оставались без жалованья, города погружались в бедность и уныние. Филиппа вместе с ним заняла ключевую роль в управлении страной, систематически внедряя законы, выгодные магическому сообществу. Она пыталась контролировать мои личные дела, включая образование и выбор ближайшего окружения. Периодически призывая меня на заседания, она давала распоряжения, сводящиеся к одному: одобрить новые налоги, сократить расходы на армию и поддерживать дружеские отношения с чужими странами, приносившими выгоду только им. Моя изоляция усугублялась с каждым днем. Регентский совет запрещал мне покидать пределы замка, считая необходимым ограждать меня от внешнего мира. Единственным развлечением для меня оставались беседы с редкими гостями и занятия науками, которые велись под строгим контролем наставницы. Но внутри меня крепло несогласие, глухое раздражение и неудовлетворённость происходящим. Внутренний протест постепенно перерастал в осознанное противодействие. Страх становился источником силы, помогая развивать стойкость и веру в свои способности. Каждый день я учился терпеть, накапливая знания и опыт. Наблюдение за действиями регентов позволило выявить слабые стороны системы управления, выявлять коррупционные схемы и нарушения закона. Появлялись первые идеи о том, как исправить ситуацию, восстановить справедливость и вернуть государству единство и стабильность.