Часть 1

Ревек никогда Тобиасу не нравился из-за спорных аспектов мировоззрения. Приходилось постоянно держать в голове, что Ревек был старше на несколько курсов и в целом имел больше опыта, в вопросах медицины в том числе. Вероятно, это и лежало в основе его крайней неэмпатичности. Тобиас с ним раньше — до обучения в пилтоверской Академии — не пересекался, так что не представлял, каким он был прежде чем решил связать свою жизнь с медициной и химией. Ревек говорил, что плох тот врач, который рыдает у постели больного. Хорошим же доктором он считал того, кто мог с холодной головой принимать решения, которые, может быть, пациенту и не понравятся, но спасут его или сделают жизнь лучше. Тобиасу эти слова казались искусной ложью. Больше было похоже, что подобной риторикой Ревек оправдывал себя в глазах других. Пациенты и их жизни его не особо заботили, в отличие от медицины как науки. Тем не менее, Ревек был сомнительным, но все же инноватором. Некоторые его предложения были хороши: так, он договорился с парой скотобоен, чтобы студенты, планирующие стать хирургами, приезжали туда забрать органы животных, чтобы сперва тренироваться на них, а не сразу пробовать на человеке — какой-никакой практический опыт. Конечно же, не все члены хирургического кружка были морально готовы присутствовать на скотобойне. Все же многие шли в медицину, чтобы помогать, а не чтобы потрошить. А органы нужно было забирать сразу из тела после непосредственно убийства животного, так что звуки, запахи и в целом обстановка на скотобойне царили соответствующая. С другой стороны, данный процесс делал студентов менее чувствительными к несчастным случаям и происшествиям, как и смертям пациентов непосредственно на операционном столе. Инициатива начать забирать с производств еще живых, но больных свиней, которых нельзя было пустить на мясо или в разведение, встретила в хирургическом кружке уже больше споров. Тобиас был в группе тех, кто считал, что органов и симуляций из подручных средств для тренировки базовых операций было достаточно. Но точка зрения тех, кто был на стороне Ревека, ему все же была понятна. Одно дело — отдельные органы или комплексы, да даже кадавры безымянных заунитов, другое — живой организм, в котором кровь течет, а органы замысловато взаимодействуют между собой. Обращение с ним требовало более комплексного подхода и развивало клиническое мышление, да и ребята из анестезиологического кружка были не против присоединиться. Им, по понятным причинам, практиковать умения на реальных пациентах не давали. Эта фундаментальная проблема медицинской системы была неразрешима иным путем. Врачи боялись рисковать и давать студентам тренироваться, но без должных навыков — в тех областях медицины, которые не строились на теории и банальной терапии, — никакой студент-медик хорошим врачом не станет. Просто ему придется тренироваться уже на своих пациентах после выпуска, только ни атласа по анатомии, ни каких-то других подсказок под рукой уже не будет. Повезет, если другой неравнодушный врач выступит ментором. И повезет, на самом деле, очень сильно, учитывая, что врач с кафедры, который должен был заниматься хирургическим кружком и всем, что было около него, включая и анестезиологов, и травматологов, — появлялся на собраниях кружка дай бог пару раз в год. И то только для того, чтобы зачитать мотивационную речь с посылом «Вы все говно». Но если ситуацию с больными свиньями Тобиас еще понимал, то новый виток отрицания этики был уж совсем тревожным. — Это еще что? — поинтересовался он, косясь на хитроумное устройство на морговском столе. — Увидишь, — не отвлекаясь от подкручивания каких-то винтов, сухо ответил Ревек. — Ногу принес? Тобиас положил пакет рядом с устройством. — Свиной не было. Взял телячью. Ревек вздохнул и открыл пакет. Пошерудил пальцами внутри и достал коровью ногу, которую Тобиасу отдали на скотобойне. — Великовата, — задумчиво произнес он и примерился к устройству. — Не поместится. Так еще и мышцы с бедра все срезали, — осторожно перехватил он конец бедренной кости, торчащей из ошметков мяса. — Другой не было, — сложил Тобиас руки на груди. — Это принципиально? — Как ни странно, да, — холодно продолжил Ревек. — Ладно, сейчас зафиксирую. Он еще повозился с устройством какое-то время, в итоге засунул в него ногу и закрепил в ключевых местах: по два зажима на бедро и два на голени, еще покрытой кожей, шерстью и жиром. Еще один зажим лег на копыто. Ревек отодвинулся от стола. Оказывается, все это время он закрывал своим худощавым телом что-то вроде печатной машинки. — Кто-то хочет попробовать? — показал он жестом. К нему никто не подошел — видимо, потому что вопрос «Попробовать что?» прозвучал в голове у всех присутствующих. Все же даже те, кто считал этичным его подход к различным делам, Ревека опасались. — Ясно, — медленно произнес он и кривым пальцем нажал на одну из клавиш. Клавиша прогнулась с характерным звуком, и устройство с задержкой в пару секунд резко сложило голень теленка пополам. Крови в ней не было — еще на скотобойне вытекла — но маленькие кусочки желтоватого подкожного жира тут же вывалились из разлома, влажно застучав по метталической поверхности стола, как зерна кукурузы. Раздробленная кость торчала из мяса и ошметков кожи острыми краями. Выглядело это болезненно, пусть и было очевидно, что отчекрыженная от тела нога дискомфорт чувствовать не может. — Вы просили придумать что-то для тренировок травматологической бригады, — спокойно произнес Ревек, очевидно, не утруждая себя даже попыткой посмотреть на реакцию окружающих. — Разные кнопки, — убрал он палец с клавиши печатной машинки, — разные повреждения. Но полезен этот агрегат будет для всех. Парень, который был главным по травматологии, сглотнул и пробормотал: — И правда будет полезно. Хотя очень брутально, конечно. — Жизнь брутальна, — ответил ему Ревек и, опершись на стол, встал со стула. — Различные катастрофы причиняют всем людям и вастайи страшные повреждения, и вам, если уж вы хотите стать хирургами, подобные тренировки придадут уверенности. Развлекайтесь, а я подумаю, как сделать то же самое, но для свиней. Прозвучало его обещание зловеще. Тобиасу было крайне неприятно об этом думать. Конечно, логика Ревека была понятна: тренироваться надо, и чем больше — тем лучше, ведь пилтоверская медицина уже давно находилась в плачевном состоянии. Подготовка компетентных кадров определенно была в интересах как самих студентов-медиков, так и обычных жителей. Другой вопрос — почему занимался этим Ревек, а зарплату за него получал какой-то хер с горы, вернее, с кафедры. Ревек не обманул и действительно создал то, что от него — кто-то с ужасом, кто-то с интересом, — ждали. Новый агрегат был уже достаточно большим, вполне адекватным размеру свиней. Также агрегат стал куда смертоноснее и теперь мог не только ломать кости, но и наносить повреждения другого характера: огнестрельные, резаные и так далее. Свинья, которую с трудом переправили с фермы, кажется, чувствовала, что в этом подвале ее ничего хорошего не ждало. Она отделалась достаточно легко: одна сломанная конечность, одно оторванное копыто, упавшее к ногам студентки-вайстайи, которая училась на одном курсе с Тобиасом. Неприятно, особенно учитывая, что на ногах у нее самой были копыта: она побледнела, но взяла себя в руки и никак не показала своей реакции Ревеку. Свинье же, которая истошно вопила, пока ее калечили, напоследок агрегат сунул лезвие между ребрами. Свинья начала задыхаться, кашляя кровью, и по характерному звуку стало понятно, что в грудной клетке у нее что-то лопнуло. Ревек, на халат которого попало немного крови, значения этому не придал, равно как и извивающаяся, истекающая телесными жидкостями свинья не тронула его холодное сердце. Тобиас подумал тогда о том, как вообще просьба сделать какую-то симуляцию для тренировок превратилась в живодерню. Конечно, компромиссом могло бы быть обезболивание, но против этой идеи выступили уже ребята из анестезиологии. Им лишние препараты могли помешать что-то просчитать. Хорошо хоть, что они приняли участие в происходящем после нанесения травм свинье: хотя бы перед смертью свинью укладывали в наркоз, а в случае позитивного исхода всего мероприятия и выводили из наркоза. Конечно, послеоперационный уход был не менее важен в вопросе тренировки навыков, так что перед очередной экзекуцией свинью выхаживали после результатов прошлой. Но у студентов не было возможности содержать большое количество свиней, так что животные ходили по кругу истязаний. Этого все равно было недостаточно, чтобы все участники хирургического кружка могли в должной мере потренироваться. Так что дурное предчувствие сопровождало Тобиаса почти перманентно, и в конце концов сбылось. Тобиас занимался поиском информации об одной манипуляции, которая представляла пробел в его знаниях, когда козлица-вастайи прибежала к нему. Лицо у нее было даже испуганней, чем в эпизоде с оторванным копытом. — Тобиас, — она запыхалась, — Тобиас, там… Она согнулась пополам и схватилась за живот, пытаясь отдышаться. Наконец, немного придя в себя, козлица продолжила дрожащими губами: — Тобиас, они нашли замену… Они отловили бездомных заунских собак. Тобиас замер на миг, чувствуя в горле липкий мерзкий ком. — В каком смысле собак?.. — В прямом. Дворняжек наловили и притащили. У Тобиаса в ушах стало отчетливо слышно каждый ускоренный стук его сердца. Бежать через подвалы, которые объединяли помещения медицинского факультета пилтоверской Академии, было глупо: все же запутанная сеть переплетающихся тоннелей была очень длинной. У двери в злополучный подвал с агрегатом по истошному испуганному скулежу стало понятно, что они опоздали. Когда Тобиас распахнул дверь, кто-то из членов кружка нажал на печатной машинке две кнопки одновременно. Устройство, как всегда подождав несколько секунд, послушно рвануло собачью ногу; пес начал извиваться и визжать, совсем как свинья когда-то; от треска рвущейся кожи и хруста податливо ломающейся кости Тобиаса начало подташнивать. Фасции, представляя собой «чехол» для мышц, продержались немногим дольше: единая белесая структура также пошла тяжами перед тем, как окончательно расщепиться. Брызнула кровь, окропляя стол под собакой как темно-красными, так и ярко-алыми пятнами; из оторванной дистальной части, которая теперь соединялась с телом только небольшим лоскутом кожи и растянутых сухожилий, пассивно вытекала бордовая кровь, а из проксимальной части, то есть бедра собаки, хлестала пульсирующими струями, будто напоминая, что пес еще жив и сердце его бьется. Но это было понятно и по захлебывающемуся лаю. В корежащих попытках понять, за что так с ней, собака искала взглядом помощи в глазах других, а судорожное желание вывернуться из холодного металлического и бессердечного агрегата лишь добавляло ей новый виток боли. Машина же, потратив несколько секунд на переключение на другой алгоритм, грубо прошлась острым лезвием по боку собаки, вскрывая его от таза до ребер. Кожа с шерстью на ней легко поддалась, а показавшиеся на долю мгновения мышцы тут же сократились, «уходя» внутрь тела. Из поврежденной селезенки сразу же полилась на стол кровь, смешиваясь с содержимым толстого кишечника, который, судя по запаху, тоже вскрыло разрезом. Каловые массы вываливались из бока бедной собаки, придавая налившейся до того крови мерзковатый кирпичный оттенок. Светло-желтые редкие дольки содержимого большого сальника, падающие в смесь кала и крови, делали зрелище еще хуже. Жесткая же фиксация создавала дополнительное давление на брюшную полость извне, и, стоило собаке лишь немного извернуться в одну сторону, несколько маленьких петель тонкого кишечника тоже показались на холодный морговский свет и провалились в нанесенную рану. Конечно, брыжейка не позволяла всему кишечнику, словно связанным друг с другом флажкам, выпасть полностью. Лай собаки охрип из-за громких и жалостливых попыток попросить кого-то все это прекратить, судя по более редким движениям хвоста, её покидали силы. Ревек стоял рядом с дверью и наблюдал за происходящим с бесстрастным спокойствием. Тобиас ощутил, как кровь приливает к его лицу и рукам, а мир резко стал каким-то приглушенным ли. Как будто слух пытался отгородиться от стонов бедной дворняжки, а зрение сделало краски и цвета немного серее. — Ублюдок, — отрывисто выпалил Тобиас перед тем, как смачно врезать по худому лицу Ревека кулаком. Учитывая комплекцию Ревека, от падения его на холодный кафельный пол ничто не могло удержать. Все взгляды членов кружка обратились к Тобиасу, который, подобно зверю, накинулся на Ревека, вцепляясь в его халат, а потом обрушил на его живот в районе солнечного сплетения еще один удар. Только тогда Ревек попытался прикрыться руками, но Тобиас лишь схватил его тощую руку и яростно рванул, наблюдая, как предплечье выходит из сустава, приобретая неестественный изгиб. Ревек был чудовищем, и отреагировал так же чудовищно. То есть никак — кроме едва заметной боли, отразившейся на его лице, в остальном он оставался решительно спокоен. Несколько ребят накинулись на Тобиаса с боков и спины, оттаскивая от Ревека; кто-то попытался помочь самому Ревеку встать. Эта картина лишь раззадорила Тобиаса еще больше. Он попытался вывернуться из цепких рук других студентов. — Мать твою, а ну иди сюда, говно собачье, — добавил так же яростно, подзывая Ревека жестом, на который тот ответил лишь тем, что прислонил ладонь к начавшей наливаться на скуле и щеке гематоме. — Ты совсем охренел? — донеслось сквозь пелену в сторону Тобиаса от кого-то из кружковцев. — Это же просто собака. Тобиас дернулся еще раз, и его халат, за который кто-то цеплялся, порвался с отвратительным треском. Ревек безэмоционально добавил: — Свиньи у тебя такой реакции не вызывали. В чем причина? Как бы это было ни ужасно, но, похоже, спрашивал он искренне. Тобиас почувствовал, как в шею вцепился кто-то из товарищей по кружку, фиксируя его, как ту самую собаку. — Свинья — это скот, — прорычал он. — А то, что вы сделали, просто отвратительно! О собаках нужно заботиться! — Ты так говоришь только потому, — равнодушно подметил Ревек, — что у твоей девушки живут доберманы. Эта псина, — показал он пальцем на уже затихающую собаку, — была найдена на помойке. Не похоже, что о ней кто-то заботится. — Кроме того, — влез кто-то из тех, кто помогал Ревеку стоять, — где-то и собак едят, так что разницы со свиньями нет. — Я буду жаловаться руководителю кружка, — отрезал Тобиас. — Удачи. Ему все равно. Повезет, если в тебя ничего не прилетит. — Тогда я буду жаловаться Хеймердингеру. Ревек натужно усмехнулся. Кажется, Тобиас впервые увидел эту эмоцию на его лице, и тем страшнее было думать, какие мысли на самом деле скрывались за ней. — Хеймердингер — главная причина, почему за последние восемьдесят лет в Пилтовере медицина не продвинулась в своем развитии ни на миллиметр, — чуть приподнял Ревек верхнюю губу, демонстрируя что-то вроде оскала. — Шутка ли: он недавно советовал лечить геморрой, засовывая в задницу очищенный, но необрезанный огурец, чтобы впитать силу земли. Уверен, что хочешь рассказать ему о том, что в будущем спасет много жизней, тем самым загубив это? И, к недоумению Тобиаса, большинство кружковцев согласно закивали, признавая аргумент Ревека весомым. Тобиас приложил еще немного силы и высвободился из захватов. Посмотрел на свой халат: и правда порвался. Тобиас презрительно схватил свою сумку и с явной угрозой добавил: — Профессор Хеймердингер узнает об этом. Тогда Тобиас еще не знал, что именно этот инцидент станет первым звоночком для Хеймердингера. Для самого же Тобиаса эта вспышка гнева окажется первой и последней в жизни.