[ 37 ] : Teens don't cry

      На зимних каникулах Хогвартс пустел, и студенты разъезжались по домам. Те, кому некуда было идти, еще полвека назад могли оставаться на все праздники в школе, но теперь директором был Гамильтон, и замок закрывал свои двери до окончания больших выходных.       Адэрли помнила, как стояла перед замком и понимала, что не хочет возвращаться домой. Ей казалось, что она не вынесет очередное Рождество с семьей. Но пойти ей было некуда, а в руках Призраков уже давно лежали пригласительные: отпраздновать наступление Нового года в поместье семьи Доминики.       Считая дни до своего освобождения, когтевранка вернулась домой. На зимних каникулах, пока Агата и Аарон были на работе, она читала, слушала музыку, много курила, а ближе к вечеру убирала постель, уничтожала следы своего пребывания в родительском доме и отправлялась в магловский кинотеатр. Брюнетка не хотела с ними пересекаться и даже больше: она мечтала, чтобы кто-нибудь издал закон, запрещающий семейные праздники.       Но сейчас Доминика сидела перед зеркалом в своей комнате и поправляла макияж. Ее тонкая и белоснежная, почти прозрачная рубашка скрывалась под черным мужским пиджаком, и Адэрли знала, что ей сказали надеть платье. Но также она знала, как болезненно выпирали в нем ее лопатки и острые плечи, и поэтому игнорировала приказ.       Свет от окружающих стекло лампочек падал на тело брюнетки, растворяясь в ровном и теплом, как темный мед, блеске уложенных волос. Закончив с макияжем, когтевранка достала из клатча одну из упаковок сигарет и вытряхнула из нее на ладонь несколько таблеток. Вместе с таблетками из сигаретной упаковки выпало еще несколько загадочных капсул, и все это Доминика проглотила, запив стоящим рядом на столе шампанским.       Скоро она должна была выйти в зал, появиться перед гостями… Но все, что помнила когтевранка, были с ненавистью сжатые пальцы Аарона на ее шее и Фэйбер, пытавшуюся оттащить своего мужа от единственной дочери. В этом доме ее отец пытался задушить ее за неповиновение несколько лет назад, во время очередного праздника. Через десять минут Доминика должна была появиться на публике вместе с родителями, но, вмешавшись в ссору семьи, оказалась в ее эпицентре. Кажется, с тех пор таким для нее был Новый год, Рождество — любой праздник: воспоминания, скрываемые идеальной семьей с помощью залечивающих заклинаний, ненависть и необходимость играть роль лучшей дочери в этой безупречной семье, даже если десять минут назад собственный отец душил тебя в одной из этих комнат. Потому что она никогда не была «Доминикой» и всегда являлась «мисс Адэрли, дочерью самого успешного мракоборца и его замечательной жены».       Выйдя из комнаты, когтевранка закрыла за собой дверь. В центре зала раздавалась ненавязчивая живая классическая музыка, в дальних углах виднелись бледные тени-официанты — загадочные, почти сверхъестественные в умении сливаться с пространством в одно целое существа.       Чуть в стороне стояли приглашенные сюда Призраки, и Доминика, слабо надеясь, что ее потеряют среди них и забудут, поспешила к близняшкам, напавшим на стол с угощениями.             — Умираю от голода, — проговорила Роззи с набитым ртом, очевидно заедавшая витавшее вокруг напряжение с помощью бутерброда из белого хлеба, сыра и вяленых томатов.             — Крайняя степень истощения, — передразнила ее стоящая рядом, вцепившись в руку Хантэра, Шелли.             — Не забудь обглодать кости от главного блюда после ужина, — бросила подходящая к ним Доминика без тени улыбки.             — Заткнись, — хором прошипели ей в ответ сестры Мюрай.       Стоящий рядом шатен вдруг раздраженно подал голос:             — Каждый год одно и то же… — очевидно обращаясь к когтевранке, произнес он, — Твои родители, мои родители, разговоры по работе и выряженные как клоуны мы. Меня тошнит от этих разговоров, тошнит от этого алкоголя, которым даже невозможно набраться, если ты хоть немного умеешь пить, тошнит от…             — Мистер Ли, Вам нужна помощь?       Слизеринец, заткнувшись в ту же секунду, медленно повернулся в сторону властного женского голоса, натягивая на лицо вежливую улыбку:             — Что Вы, миссис Фэйбер, я чувствую себя лучше, чем все собравшиеся здесь вместе взятые.       Агата, видимо не впечатленная чужой речью, впечатала в слизеринца пристальный взгляд, советуя ему никогда больше не оскорблять организованные ей вечера в ее собственном доме, и вдруг все с тем же сдержанным выражением лица обратилась к незаметно прикусившей щеку изнутри Доминике:             — Милая, тебя хочет видеть отец и мистер Ли-старший с его прекрасной супругой. Уделишь нам минуту внимания, прежде чем вернуться к своим друзьям?       И когтевранка, ответив ей безразличным взглядом, вышла из своего укрытия. Призраки оставались сзади, рядом со столом, а брюнетку словно конвоировали в сторону взрослых, видимо справедливо опасаясь, что она снова попытается сбежать.             «Я начну работать и сбегу», — думала в это время Доминика, — «Я перестану играть отведенную мне роль, перестану быть мисс Адэрли и стану Доминикой, поменяю телефон, почту, город, страну, имя, фамилию…»             — На тебе не платье, — пробираясь сквозь толпу, с очевидным раздражением сдержанно произнесла француженка, даже не глядя в сторону собственной дочери, — Кажется, я говорила тебе одеться сегодня иначе. И снова это страдальческое выражение лица…             — У меня были на то причины, — процедила в ответ брюнетка, проигнорировав чужие последние слова.             — Я все знаю, — намного тише продолжила Фэйбер, — И ты знаешь, что мы с твоим отцом сделали все возможное, чтобы обеспечить тебе прекрасную и беззаботную жизнь, а ты не только не пошевелила для этого даже пальцем, но и разрушила наши усилия. У тебя есть все, о чем другие могут только мечтать, и ты всегда получаешь то, что хочешь…             — Кроме одобрения и родительской любви, верно? — хмуро огрызнулась Доминика.             — Одобрение и родительская любовь? — искренне удивилась женщина, — Ты требуешь такие мелочи как капризный ребенок, но разве ты не окутана ими с ног до головы? Так чего же еще тебе не хватает? Может, внимания? Ты сама виновата во всем произошедшем, так что перестань делать вид, что случившееся организовали все, кроме тебя. Лучше попытайся хоть как-то исправить ситуацию: иди и улыбнись мистеру Ли. Его сын Хантэр очарован тобой уже несколько лет, так зачем ты его отталкиваешь?       Доминика, собираясь ответить, вцепилась взглядом в свою мать и вдруг вынужденно сжала челюсть, прилагая максимум усилий для того, чтобы не произнести ни слова: рядом стоял высокий мужчина с русыми уложенными волосами, серыми глазами и сигаретой, густой дым от которой разносился по всему помещению.             — Мисс Адэрли, а Вы все так же прекрасны, как и прошлым летом, — учтиво улыбнувшись, заметил Логан Ли.       Министр Магии Великобритании, появившийся словно из-под земли, теперь стоял рядом и, подобно Хантэру, пропитывал волосы Агаты и Доминики своими тяжелыми сигаретами. Когтевранка же безразлично смотрела на мужчину снизу вверх, пока он выдыхал дым в сторону и, наклоняясь, едва ощутимо касался губами кончиков ее собственных пальцев.             — Мой сын говорил, что Вы хорошеете с каждым днем, но теперь я вижу, что он не врал, — отстранившись, снова вежливо улыбнулся Логан, — Миссис Фэйбер, Ваша дочь наверняка так же прекрасна, как и Вы в молодости.       Агата на это лишь благодарно кивнула.             — И все же вряд ли они обе лучше меня, милый, верно?       Заставляя людей расступаться, к собравшимся направлялась японка и Аарон, которого она держала под руку, не пытаясь скрыть это ни от Фэйбер, ни от своего мужа.             — Миссис Ли, — вынужденно произнесла Доминика, — Рада, что Вы нашли для нас время.             — Я же говорила, можно просто Киоко, зайка, — сладко улыбнулась женщина с темными волосами и короткой, почти мужской стрижкой, едва достающей ей до шеи, — А по поводу времени… Некоторые могут думать, что домохозяйки — это просто красивое дополнение к семье для мужа, но создавать уют дома тоже нужно уметь.       Женщина с карими глазами с интересом и едва заметной улыбкой рассматривала Доминику. Мимо проносились официанты с подносами, на которых блестели шипящие, темно-бордовые и янтарные жидкости, иногда эти же люди выставляли на стол тарелки с малиной, орехами и молочным шоколадом. А когтевранка чувствовала забивающий нос запах алкоголя, сигарет, духов и у нее начинала медленно кружиться голова.       Взрослые рядом с ней продолжали разговор, но Доминика только иногда едва заметно кивала на какие-то вырванные из контекста фразы, создавая видимость участия в беседе. Таблетки в организме брюнетки постепенно превращали ненависть ко всему происходящему в безразличие, и Адэрли думала о том, о чем уже давно знала.       Киоко Ли была японкой американского происхождения, и ее девичья фамилия не была известна никому. Все, что знали о ней в «высшем обществе», описывалось в двух словах: идеальная жена. И ее муж Логан Ли — американец с японской фамилией — привлекал совсем не намного больше внимания, чем его очаровательная супруга. Переехавшие в Англию из-за проблем с семьей Мерфи, Ли ненавидели все и всех, кто был с ними связан. А Доминика просто думала, что лучше бы ее отправили в Америку, к родителям Грэя, чем снова заставляли вернуться во Францию под присмотр своей семьи.       Внезапно размышления брюнетки прервал чужой наигранный, но мелодичный смех:             — Только подумать — единственная дочь и хочет стать аврором… Какая неженственная профессия.             — Миссис Ли, — сдержанно ответила ей Агата, — Держите себя в руках. У Вас видны клыки, когда Вы улыбаетесь; в некоторых районах Франции это могут посчитать за дурной тон.       В ответ на это Киоко элегантно скрестила руки на груди и с едва подавляемым азартом улыбнулась еще шире:             — Осторожно: мои клыки достаточно острые, поэтому людям больно, когда я кусаюсь. Вы ведь не хотите проверить это на себе?             — Достаточно, — грубо прервал женщин до этого молчавший Аарон, — Слабый мракоборец, как правило, мертвый мракоборец, поэтому моя дочь никогда им не станет. Нет смысла обсуждать то, что невозможно даже в теории.       Доминика, никак не реагируя, слушала все это как сквозь туман, пока отец, приказывая молчать, одаривал ее холодной улыбкой.             — И кем же она тогда будет? — с интересом спросил мистер Ли.             — Знаете, а ведь вы поразительно похожи! — снова с очаровательной улыбкой вмешалась японка, — Одинаковая манера держаться, разговаривать и даже улыбаться. Должно быть, ваша дочь пойдет по стопам Агаты.             — Конечно, она намного больше похожа на меня, чем на моего мужа, — с гордостью отозвалась Фэйбер, — Когда Адэрли выпустится из Хогвартса в этом году, она отучится на колдомедика и унаследует мою больницу во Франции. Выйдет замуж за достойного человека, который будет любить ее так же сильно, как мы с моим мужем любим друг друга, и будет счастлива.             »…и будет жить моими не осуществившимися мечтами», — подумала про себя Доминика.             — Как замечательно, — не замечая настроения когтевранки, проворковала Киоко.       «Мы мыслим одинаково», — думала Агата и ошибалась: они не мыслили одинаково, просто Доминика научилась до мельчайших деталей угадывать, чего от нее ждут.       «Она идеальная дочь», — говорила Фэйбер и снова была неправа: Адэрли никогда не была идеальной, и именно этот выученный перфекционизм в семье без права на ошибку заставлял ее с опаской оборачиваться, стоило сделать один неверный шаг.       «Она почти не доставляет проблем», — хвасталась француженка и хоть в чем-то не ошибалась: Доминика жила так, как ей приказывали, словно продав душу Дьяволу еще задолго до сделки с Хиллом, а именно в момент своего рождения.       Агата Фэйбер пыталась сделать из Доминики свою копию, а когтевранка ломалась между «предать родителей» и «предать себя». И все эти факты пожирали ее заживо, словно гниющие черви, изнутри.             — Минута давно закончилась, — наконец произнесла Адэрли, но ее никто не услышал: Логан Ли что-то увлеченно рассказывал про одновременный выпуск седьмого и восьмого курса, и До вдруг осознала, что это шанс для ее побега.       Сделав несколько медленных шагов назад, когтевранка дождалась, когда мимо них пронесется очередной официант, и вдруг спряталась за его силуэтом, спеша обратно к столу с закусками. А там по-прежнему стояли Хантэр и сестры Мюрай, и Роззи снова наигранно заныла, стоило Доминике приблизиться и достать из своего кармана сигареты.             — Адэрли, тебе ни капельки не стыдно? — мягко улыбнулась Роззи, снимая несуществующие пылинки с рубашки Хантэра, — Лучшая ученица Хогвартса и курит. Завязывай с этим, ладушки? Терпеть не могу запах сигарет. Хантэр, скажи ей, чтобы она не курила.       Сил на ссору не было, но Адэрли выдавила из себя грубое:             — Это мой дом, — вдыхая порцию дыма, произнесла когтевранка, — Уйди, если тебе что-то не нравится.             — Хантэр! — снова заныла слизеринка.       А шатен не хотел это слушать. Его раздражало, как стоящая рядом девушка дергала его за плечо, призывая хоть что-то сделать, его раздражал этот вечер и он прекрасно понимал, почему Адэрли ненавидит каждый такой день. Поэтому вместо того, чтобы заставить когтевранку спрятать сигареты, Ли подошел к ней и, достав собственные, закурил, коснувшись кончиком своей еще незажженной сигареты между зубами чужой.       Они всегда ссорились. Каждый раз, стоило им оказаться на публике, Доминика отказывалась терпеть все, что видела, а Хантэр не собирался себя менять или хотя бы сдерживать. Их ссоры всегда были искреннее, чем признания многих влюбленных в симпатии друг другу, но это никогда не заканчивалось ничем серьезным. Своих «настоящих» врагов Ли хоронил под боевыми заклятьями, как однажды Моррис: ему было плевать, перешла ли ему дорогу девушка или парень. Но с Адэрли такого не происходило. Она просто уходила, потому что понимала: как бы Ли и их родители ни хотели, она никогда не сможет быть вместе с ним. Потому что Хантэр был просто мудаком, которого заботила только очередная девушка у ремня его брюк, а Доминика была слишком занята своим будущим и успехом (= попытками выжить).       Кроваво-красная луна заходила за горизонт, на улице лежал снег, но брюнетка все равно спешила из толпы на свежий воздух: сигареты не помогали, и поэтому Адэрли, кутаясь в свой собственный совершенно не согревающий пиджак, теперь стояла возле бассейна рядом с домом и, освещаемая светом из-за стеклянных дверей, зачарованно смотрела на тонкий слой снега поверх не менее тонкой корки льда на воде.       Бассейн блестел благодаря снегу и Доминика, положив покрасневшие от холода руки на железные ограждения, наклонилась чуть ближе, словно пытаясь утонуть. Ее каблуки на высокой шпильке неустойчиво вонзились в замерзшую землю под ногами, но когтевранка, словно не замечая этого, поднялась на носочки, еще ближе к водной глади, еще ближе к пяти метрам абсолютного спокойствия…             — Забавно, Микки. Все еще помню, как ты училась здесь плавать. То, как пугающе долго ты находилась под водой, всегда заставляло меня думать, что на дне ты была уже не раз.       Ли, обхватив своим по-змеиному разрезанным языком собственную сигарету, чуть изогнул губы в довольной усмешке, и две струйки сигаретного дыма медленно выплыли из его ноздрей, растаяв в воздухе.             — Ладно, извини, — шутя, произнес шатен, — Ты, кажется, собиралась с мыслями для того, чтобы нырнуть, так что не буду отвлекать.       Несколько секунд так и не повернувшаяся брюнетка не слышала ничего. Казалось, что Ли просто стоит и, издеваясь, ждет, когда Доминика поддастся своему вечному соблазну, как вдруг что-то с силой схватило ее за талию, оттаскивая назад, подальше от перил, и Адэрли замахнулась, со всей силы ударяя кого-то сзади локтем.       Послышался мат, треск дорогого, порвавшегося из-за резкого движения пиджака, и когтевранка вдруг оказалась лицом к лицу Хантэра, на переносице которого теперь красовалась свежая царапина.             — Совсем из ума выжила?! — рявкнул шатен, касаясь кончиками пальцев собственного носа, — А если бы ты мне его сломала?             — У моих родителей достаточно денег, чтобы оплатить твои больничные счета.             — Да ты, блять… — уже тише прошипел Ли, — Ты гребаная эгоистка, Адэрли. Думаешь, только в твоей жизни происходит дерьмо? Думаешь, ты одна нуждаешься в сострадании?       И Доминика знала, что правильным ответом на эти вопросы всегда было «нет».             — Ты ведь знаешь, что моя очаровательная и «безобидная» мать-домохозяйка под предлогом гостеприимства отравляла всех, кто пытался помешать отцу, — продолжал тем временем шатен, — Знаешь, что все они умирали долго и мучительно, а тех, кто отказывался уйти из жизни добровольно, убивал мой отец.       И это было правдой, потому что Логана Ли прикрывал ее отец, и потому что временами она с Хантэром думала об одном и том же. Не имея братьев и сестер, они уродливым образом заменяли их друг другу, и в такие моменты перед Доминикой всегда стоял маленький шатен, с ненавистью смотрящий в сторону банкетного зала, и его пока еще небольшую ладошку всегда сжимала вцепившаяся злыми заплаканными глазами в стекло маленькая когтевранка: она сама.       Порванный пиджак согревал еще меньше, чем раньше, и Адэрли не хотела снова оправдываться, извиняться, объясняться. Намного легче было исчезнуть внутри кипящего месива вечеринки, оставив Хантэра одного, и слизеринец даже не осуждал брюнетку за это. В конце концов, уже достаточно пьяный, он едва держался на ногах, но стоящий на улице по-настоящему зимний холод заставлял искать укрытие.       Свернув в один из запасных коридоров для персонала, сегодня по какой-то причине не используемый, Ли бросил себе под ноги на дорогую плитку окурок от сигареты, едва не выпавшей во время удара в нос. Но не успел Хантэр уйти дальше, внутрь дома, как вдруг в полумраке коридора за его спиной раздалось шуршание, и огонек на догорающей сигарете погас, растоптанный чужим ботинком. А перед слизеринцем теперь стоял Уайт.             — Какого… — начал было слизеринец, как вдруг Кэвин приблизился слишком сильно. Теперь они стояли, едва не соприкасаясь носами, и Ли чувствовал, что пуффендуец был еще более пьян, чем он сам.       Уайт пах какими-то сладостями с рождественского стола, незнакомыми женскими духами (скорее всего вешавшихся на него против воли самого блондина девчонок) и алкоголя, который и был во всем виноват. Хантэр, не до конца понимая, что происходит, почему-то просто смотрел в большие карие глаза напротив, частично скрытыми за молочно-белыми прядями, и больше не произносил ни слова. А Кэвин, несмотря на внешнюю сосредоточенность и серьезность, давился от внезапного прилива нежности внутри себя.       В какой-то момент защитная оболочка пуффендуйца треснула, и он, в последний раз посмотрев на слизеринца снизу вверх, аккуратно, очень ласково коснулся чужих губ своими. Ли, все еще не до конца понимая происходящее, чувствовал, как запах недавно выкуренной им сигареты перебивает чужой сладкий, почти карамельный, как Уайт отстраняется, словно спрашивая разрешения, и как он сам, Хантэр, зачем-то поддается вперед, позволяя аккуратно обхватить свое лицо руками.       Странно, он ведь всегда ненавидел Криса, которому было без разницы, целоваться и спать с девушкой ли или с парнем. Но Кэвин, тот Кэвин, которого шатен ненавидел замечать рядом с Доминикой, не ощущался неправильно. Его мягкие волосы приятно щекотали щеки, его губы заботливо отвечали на поцелуи, теперь идущие скорее со стороны Ли…       Но в какой-то момент Хантэр, вспомнив об Адэрли, схватил пуффендуйца за грудки и со всей силы припечатал в стену, раздраженно рыча:             — Какого хера сейчас, блять, было?!             — Ты мне нравишься, — только и ответил, чувствуя разрастающуюся боль в ключицах, Кэвин, — Я в тебя влюблен. Возможно, чисто химически, но результаты все равно плачевны.             — Что ты сказал? — спросил слизеринец ледяным тоном. Уайт, насколько позволяла чужая рука, с трудом сглотнул и ответил:             — Ты меня слышал.             — Да, мать твою, слышал, — процедил Ли, и от звука его голоса у блондина проскользнул по спине холод, замораживая все позвонки, — Я даю тебе возможность забрать свои слова обратно.       А Кэвин грустно улыбался, хотя еще минуту назад ему отвечал на поцелуи не самый хороший человек, в которого он, к сожалению, был влюблен.       Как проклятый, он надеялся защитить его и Доминику от Призраков, искал спасение в сером взгляде, словах, касаниях, вдохах и выдохах, биении сердца, смехе и грусти. А Ли отдавал пуффендуйцу до половины слова, едва ощутимое касание, раздраженный вздох, но сердце не собирался отдавать даже под угрозой расстрела. Лишь ненависть и издевательскую улыбку.       Хантэр, казалось, успокоившись, внезапно отпустил блондина, зачесав освободившейся рукой назад свои русые волосы и достав из кармана и упаковки новую сигарету:             — Так значит, я ошибался, Олененок? Тебе нравится не Адэрли, а я?       А Уайт молчал, словно на допросе. От подходящей клички и по-прежнему бьющего в голову алкоголя слегка подкашивались ноги, но блондин молчал, прекрасно зная, что уже никак не исправит ситуацию. Да, он любил чужую усмешку, изгибы ключиц, широкие плечи и слегка покусанные губы. Кэвин старался как мог, но не смог не влюбиться. Возможно, в чужую манеру и в то, как Ли смотрит в сторону, не скрывая, что ему на него все равно.             — Я задал вопрос, Уайт, — выдыхая дым в сторону пуффендуйца, с издевкой повторил шатен, — Почему ты так зависим от меня?       Мгновение — и чужая рубашка опустилась, с треском отрывая несколько верхних пуговиц, чтобы позволить сигаретному окурку прижаться к чужой бархатной коже, прижигая ее.             — Я все еще нравлюсь тебе, Олененок? — продолжая впечатывать пепел в чужую кожу, спрашивал Хантэр, — Даже сейчас?       Там, где слизеринец с ненавистью вдавливал сигарету в до этого гладкую кожу, обещал появиться шрам или уродливо-выпуклый рубец. Портя красоту чужих ключиц, Ли впервые чувствовал способность отомстить Кэвину и Доминике за все то, что они делали с ним все это время.       Хантэр, наигравшись, исчез раньше, чем предполагал пуффендуец, оставив после себя только послевкусие ненависти в их первом и, скорее всего, последнем поцелуе, а также гноящиеся раны на ключицах. А Уайт, давясь болью и обидой, медленно сползал вниз по стене мрачного коридора и знал, что ему не стоит бояться огласки, потому что Ли ни за что не расскажет о том, что целовался с парнем. Он вообще вряд ли запомнит эту ночь; а Кэвин уйдет в нее с головой.