[ 42 ] : «Все в порядке»

      В по-зимнему темном коридоре стояло четыре тени. Одна из них, окруженная тремя другими, спокойно опиралась о стену спиной и смотрела прямо на другую тень, которая стояла напротив и, не сводя со своей жертвы взгляд серых глаз, курила одну сигарету за другой.       Как только сигарета должна была вот-вот погаснуть, окурок от нее передавался в руки одной из теней по сторонам. Стараясь не обжечься о горячий металл, другая тень послушно нагревала чужое семейное кольцо чистокровных магов с надписью «Lee» огнем от сигарет. А когда окурки гасли, словно потушенные о пепельницу, хозяин кольца и ситуации доставал новую сигарету, зажигал ее и, выкуривая, с наслаждением выпускал дым в красивое лицо парня напротив.             — Мэрлин, на это можно смотреть бесконечно, — ухмылялся Ли, сравнивая вечно счастливое лицо пуффендуйца из своих воспоминаний с тем уставшим, что шатен видел сейчас перед собой, — Теперь я даже понимаю, что в тебе нашла Адэрли: ей тоже понравилось тебя ломать.       А Кэвин, не видя смысла возражать тем, кто для себя уже все решил, спокойно смотрел на слизеринца, стараясь не замечать, как из собственного носа по губам и подбородку медленно стекает кровь, и знал, что Хантэр врал, ведь дело было вовсе не в Доминике.       Дело было в том, что Ли являлся трусом и садистом, боявшимся признать то, что отрицал всю свою сознательную жизнь. Слизеринец боялся признать, что пуффендуец красив для парня (и даже более интересен, чем большинство уже давно расстегнувших ему ширинок девчонок), что блондин всегда улыбался так ярко, словно внутри него жило солнце, что Доминика привлекала шатена своей недоступностью, а Кэвин (о ужас) тем, что был в него влюблен.       Пересекаясь на совместных лекциях или в коридорах, Хантэр улавливал сладкий запах духов Уайта и снова чувствовал голод. Полный бред, что сильнее всего в воспоминание врезается имя, музыка или образ. Запах — вот то, что действительно нельзя забыть. Никто еще не сумел и слизеринец тоже не сможет. Потому что блондин с полароидом не бросался в глаза, он врезался в память.       А Кэвин позволял Ли ошибаться, позволял заставлять себя страдать, потому что был уверен, что заслуживает наказание за то, что совершил он, за то, что совершили Призраки, за то, что совершил каждый из них.       Любовь к Хантэру была для пуффендуйца своего рода наказанием, которое он добровольно принимал.             — Ваш декан задал моему факультету огромное эссе на завтра, — равнодушно стерев кровь с собственного носа и размазав ее по запястью, произнес блондин, — Заканчивай то, что начал, и разойдемся, у меня еще много дел.       И это не означало «мистер Коулман будет пытать меня Непростительным, если уже завтра эссе не будет лежать на его столе». Это означало «давай, расскажи своим друзьям о том, что происходило между нами в последнее время». А Хантэр прекрасно это понимал, и именно поэтому, сжав челюсть до скрипа зубов, бесился.       Уайт, не опуская взгляда, смотрел на шатена в упор, и в этом глубоком взгляде карих глаз словно мелькали все прошедшие «странности». Как пуффендуец вдыхал морозный воздух, стоя возле поместья семьи Ли, пока держащего блондина за запястье Хантэра сжирала изнутри тревога. Как вылизавший в одиночку бутылку огневиски слизеринец до онемения кусал и целовал Кэвина под душем, как засыпал, уткнувшись Уайту в покрытую заживающими ранами шею, и как на утро делал вид, что перепутал пуффендуйца с девушкой, но врал и себе, и блондину. Как они оба пропадали в этом сухом и морозном воздухе уходящей зимы, где впереди, несмотря на следующую пору года, их ждала только ночь и леденящая темнота.       И Ли прекрасно понимал, что имеет в виду Кэвин. Но что оставалось для слизеринца загадкой, так это то, почему Уайт до сих пор не использовал все эти факты против него. А ответ был проще некуда: пуффендуец его любил.       Внезапно черты лица Хантэра словно заострились, и даже его кисти и сжимающие между собой очередную сигарету пальцы теперь казались намного более тонкими.             — Дай сюда гребаное кольцо, — нахмурившись, процедил слизеринец, обращаясь к одному из своих друзей, — А теперь закройте ему рот и держите.       Раскаленное кольцо, застыв в воздухе, взмахом волшебной палочки Хантэра припечаталось к обнаженной под светлой рубашкой шее пуффендуйца, впервые заставив того дернуться и зашипеть. Нагретый металл оставлял на чужой шее под воротником буквы фамилии слизеринца, словно делая блондина собственностью семьи Ли, и Хантэр смотрел на мучающегося Уайта со злостью, хотя злился на самого себя.             — Какого?!..       Один из удерживающих Кэвина слизеринцев отшатнулся назад, с криком хватаясь руками за свою спину, на которой теперь висел вцепившийся в одежду и кожу когтями кот. Рыжая и местами белая морда тряслась на чужом теле, но не отпускала, и продолжала шипеть, явно не довольная происходящим. Но еще злее кота был Ли.       Схватив кота из гостиной Гриффиндора за шкирку и оторвав его от чужой спины вместе с лоскутками чужой одежды, Хантэр было замахнулся, чтобы выкинуть животное в открытое на этом этаже окно, как вдруг услышал вкрадчивый женский голос:             — Поставьте Викса на землю, мистер Ли, если Вам не нужны проблемы с администрацией школы и лично со мной.       В коридоре, словно появившись из ниоткуда, стояла оценивающая ситуацию Мэй Осборн, и Кэвин, заметив ее цепкий взгляд, сразу же прикрыл воротником рубашки свою еще совсем свежую рану.             — Кто-нибудь скажет мне, что студенты делают на заброшенном этаже без сопровождения профессоров после начала комендантского часа?       Но ответа не было. Из уст Кэвина это было бы ложью, из уст Ли — наглостью. Поэтому Хантэр попробовал отвязаться от Осборн, применив метод, которому научился у Доминики: ноль реакции и безжалостный взгляд. Обычно после такого любопытствующий отступал, что-то неловко бормоча. Но на профессоре это не сработало. Мэй продолжала стоять и, сцепившись со слизеринцем взглядами, только аккуратно левитировала своего кота из чужих рук обратно на землю.             — Мистер Уайт, у Вас все в порядке? — обратилась к пуффендуйцу ведьма.             — Лучше некуда, — холодно отозвался вместо него Ли.             — У Вас идет из носа кровь, — продолжала, не обращая внимание на шатена, женщина, — Пройдемте в мой кабинет, я помогу Вам обработать раны.             — Мы не закончили, — напомнил, надменно спрятав руки в карманы брюк, Хантэр.       Пока «друзья» слизеринца раскаивающееся шептались за его спиной, боясь наказания за нарушение комендантского часа, Ли смотрел на профессора с вызовом. В холодных глазах шатена не было ни страха, ни опасений. Он смотрел на Осборн как на лезущую не в свое дело ровесницу и совершенно не хотел тратить на нее свое время.             — Мистер Ли, в случае отказа разойтись по своим комнатам, мне придется доложить на Вас мистеру Коулману, — четко проговорила Мэй.             — Да хоть Министру магической Великобритании, — ухмыльнулся в ответ Хантэр.             — Мисс Осборн права, — заметив нарастающее напряжение, аккуратно вмешался Уайт, — Мне действительно пора.             — Не беспокойся, тобой я займусь через минуту, — даже не смотря в сторону блондина, бросил ему слизеринец, и Кэвин замер, отшатнувшись: его шансы, вздумай шатен начать драку, были невысоки.             — Я даю Вам последний шанс, мистер Ли, — повторила женщина, доставая свою волшебную палочку, — Если мистер Уайт не уйдет со мной, мне придется принять меры.             — Профессор будет использовать боевые заклятья на своих учениках? — издеваясь, протянул Хантэр.       Мэй на это без тени улыбки взмахнула своей волшебной палочкой, и рядом с ней появился патронус фенька. Небольшая пустынная лисица, пару раз вздрогнув своими большими ушками, взмахнула хвостом и исчезла в полумраке коридора.             — Куда Вы ее отправили? — догадываясь об ответе, прорычал слизеринец.             — Вы не оставили мне другого выхода, кроме как сообщить о вашей компании мистеру Коулману, — спокойно ответила ведьма, — И раз уж вы все равно гуляете по школе после комендантского часа, то будьте добры дождаться мистера Коулмана для получения своего наказания. Уверена, ваш декан будет здесь с минуты на минуту.       Ли снова повторять было не нужно. Увидев достаточно, чтобы понять, что Осборн не шутит, слизеринец молча аппарировал вместе со своей компанией, до последнего момента с ненавистью смотря Мэй в глаза. И только тогда Кэвин расслабленно выдохнул, совсем забыв о прикоревшей к своей коже крови:             — Прошу прощения за нарушение правил, профессор Осборн, — искренне виновато произнес блондин, — Можете назначить мне отработки, но только не сообщайте об этом старосте Пуффендуя, Луису Риду. Я не хочу, чтобы из-за меня терял баллы мой факультет.             — Как долго это продолжается? — спросила вместо этого женщина.       Кэвин поднял взгляд с пола, непонимающе рассматривая чужое лицо, а Мэй Осборн вдруг заметила свежий ожог на чужой шее.       Уайт готов был поклясться, что видел профессора таким обеспокоенным впервые в своей жизни. На шее пуффендуйца жглась свежая рана, а Осборн посмотрела на чужие инициалы на бледной коже и, пытаясь совладать с эмоциями, наконец произнесла:             — Вам нужно в больничное крыло. Сейчас же.             — Мисс Осборн, поверьте, в этом нет никакой необходимости, — неловко оттягивая край рукава собственной рубашки, произнес пуффендуец.             — Уверены? Тогда что это?       Внезапно приподняв чужую руку и закатав рукав, профессор увидела то, чего опасалась: кожа блондина была покрыта ранами как осенняя дорога — гниющими листьями: хаотично и уродливо. Уже зажившие и еще только начавшие заживать порезы, ожоги и синяки тянулись по чужому телу кривым рисунком, уходя вглубь рукава, и Уайт не позволил разглядывать себя и дальше. Пуффендуец забрал из чужих рук свою собственную и вынужденно произнес:             — Нет, мисс Осборн, Вы не понимаете, мне правда нужно идти.             — Но Ваши раны…             — Они заживут, — убежденно отозвался парень, — Я лучший студент тетушки Кюри, поэтому Вам не стоит обо мне волноваться.             — Кэвин, послушайте, дело ведь не только в ранах, — аккуратно продолжала ведьма, — То, как обращается с Вами мистер Ли — это физическое и эмоциональное насилие. Нельзя допустить, чтобы подобное отношение к Вам продолжалось и дальше, несмотря на то, какая причина бы у этого ни была.             — Мисс Осборн, все в порядке, — настойчиво повторил пуффендуец, — Повторюсь, я хорош в травологии и лечебных травах, и вся эта ситуация происходит отчасти из-за меня. Поэтому если Вы и правда хотите мне помочь, то притворитесь, что ничего сегодня не видели.             — Хорошо, — нехотя отозвалась Осборн, — Я притворюсь, что не видела Вас сегодня. Но если Вам снова понадобится помощь…             — То я постараюсь Вас не беспокоить и разберусь со всем сам, — натянуто улыбнувшись, ответил Уайт.       Надеясь уйти от темы, Кэвин кивнул на прощание и уже развернулся, чтобы направиться в свою комнату, как вдруг за его спиной раздался последний вопрос:             — А мисс Адэрли знает, что Хантэр позволяет себе с Вами такое?       И пуффендуец замер, не поворачиваясь к профессору, потому что конечно же Доминика ничего не знала.       Он скрывал свои проблемы от нее лучше, чем от преподавателей и семьи, потому что знал, что Доминике хватает проблем и без него. Возможно, когтевранка что-нибудь и подозревала, но все равно Кэвин знал, что для нее он солнце, и что брюнетка понятия не имеет, как скоро оно взорвется и погаснет навсегда. Потому что личность Уайта, издалека казавшаяся яркой и солнечной, при ближайшем рассмотрении оказывалась эфемерной, как голограмма, — фантомом, игрой света и тени.       Но Призраком было не до этого. «Когда Ад переполнится, мертвые вернутся обратно на землю», гласило пророчество Трелони. И что же… видимо оно не врало.