[ 45 ] : Знакомая Пересмешника

      Осень была мокрая, как утренний дождь, холодная, как тело убитого, и Адэрли стояла спустя полтора года после выпуска на кладбище и чувствовала, как собственное лицо продолжает царапать ветер.       В этот один из дней сентября она хоронила своего восемнадцатого коллегу-аврора: того, кого ей поручили учить. Но Итан был прав: все, чему могла научить Доминика, было умирать, и именно поэтому бывшая когтевранка стояла, пытаясь совладать с эмоциями, рядом с телом своего напарника и рядом с телами еще семнадцатью тех, кто был, если честно, отчасти убит именно ей.       За ее спиной шла траурная церемония. Люди во всем черном плакали, приносили соболезнования, читали речи, а брюнетка просто перемещалась вместе с ними, словно застрявшая в когтях у ястреба рыба, которая летит туда, куда взбредет в голову птице.       Адэрли знала об убитом совсем мало. Кажется, его звали Немур? Приехавший из Франции для того, чтобы стать аврором, парень. Он был ее ровесником: с темными прядями, серыми глазами и очаровательным французским акцентом, который заставлял улыбаться всех, даже самых суровых мракоборцев, когда он шутил. И этот француз теперь лежал, убитый во время возглавляемого Доминикой рейда, и был похож скорее на спящего, чем на мертвого. А брюнетке хотелось рыдать.       Авротар не был ее местом; прилежная когтевранка старалась попасть туда только назло своему отцу, и осознание этого ударило в ее голову в первую же неделю, стоило Адэрли оказаться на тренировках.       В тот год она была единственной девушкой из поступивших, и старшие мракоборцы травили ее только за это — разумеется, с разрешения ее собственного отца. Они кидали в выпускницу ножи, пытаясь доказать, что умение владеть палочкой еще ничего не значит, издевались над ее постепенно отрастающими волосами и однажды левитировали в них жвачку, так что Адэрли пришлось отрезать свои волосы раньше, чем она это планировала, и немного больше, чем обычно. Все это видели поступившие вместе с ней Крис и Грэй, но оба знали, что если вмешаются, то получат лично от самой когтевранки.       На этом все не закончилось. Не имея возможности отыграться на своем деспотичном начальнике, ожесточенные работой мракоборцы измывались над его дочерью, и поэтому в почти армейских условиях Доминике ничего не оставалось, кроме как отрастить себе когти и клыки. Поэтому той же весной, когда старшие авроры попытались снова поиздеваться, Адэрли взяла пример с Моррис и избила одного из них железным подносом для еды. Ее посадили в «карцер», какое-то время там подержали, выпустили. И первым, что сделала Доминика, оказавшись на свободе, была новая драка все с тем же одним из старших мракоборцев. Она расцарапала ему лицо, он заехал ей по переносице и чуть не сломал нос. Отбивающуюся когтевранку оттащили от аврора, словно взбесившуюся кошку, снова заперли в «карцере», снова подержали там несколько дней и снова отпустили. А выйдя из «клетки», когтевранка снова напала на того же самого человека.       Она дралась, хотя никогда не делала этого раньше, и в каждом ее столкновении было столько давно подавляемой злобы, что каждый раз, когда дерущихся растаскивали в стороны, у брюнетки дрожали окровавленные и покрывшиеся синяками руки. Теперь Адэрли прекрасно понимала одну простую вещь: привыкшие все время себя контролировать люди страшнее всего именно тогда, когда наконец теряют контроль.       Да, она не умела драться. Но она была зла, и этого хватало, чтобы не только выжить, но еще и навредить другому.       Так продолжалось несколько месяцев, пока на Доминику не обратил внимание сам Аарон Адэрли. Лично открывая дверь в «карцер», в котором сидела его дочь, мужчина в ярости сквозь зубы процедил:             — Не трогай их, и они больше не тронут тебя.       И издевательства прекратились, вместо этого Адэрли словно изолировали: старшие мракоборцы общались с ней исключительно в случае необходимости, младшие — предпочитали делать вид, что она не с ними. Однако это было именно то, чего и добивалась брюнетка; она купила квартиру в Лондоне и, прийдя с тренировок, исчезала внутри нее до следующего утра.       Так продолжалось, пока не начались рейды. За особые успехи ее назначили одной из старших мракоборцев, но место самого главного все равно, по решению Аарона Адэрли, занял Крис. Мерфи к власти не стремился, а Доминику не пускали, поэтому выбор пал на вежливого бывшего гриффиндорца. Теперь у каждого из них была собственная группа, но не проходило и месяца, чтобы в отряде брюнетки не было смертей.       Совсем того не осознавая, Доминика учила своих подчиненных умирать ради цели, и они, как и велела Адэрли, гибли на заданиях один за другим. За это старшие мракоборцы дали когтевранке ненавистный ей позывной «Лили», который означал «ангел смерти», и после этого из всех мракоборцев только Мерфи продолжал обращаться к девушке на заданиях по имени. А когтевранка с холодной яростью дышала Форду в затылок, быстро поднимаясь по карьерной лестнице несмотря на все попытки остановить ее от собственного отца, пока рядом с ней продолжали умирать люди. И сегодня умер восемнадцатый.       Сидя перед гробом Немура, Доминика мягко перебирала чужие волосы, прощаясь. Церковь была уже пуста, и магловские священники, хоронившие полукровку как обычного человека, наверняка даже не подозревали, что хоронят волшебника. А Адэрли сидела и, перекатывая во рту таблетку сильнодействующего успокоительного, чувствовала, как ей перестает подчиняться собственное сознание.       И когтевранка знала, что это значит.       Наспех собрав свои вещи, она вышла из церкви, спряталась за углом здания и аппарировала к себе домой. Покалывание в висках теперь становилось более ощутимым, и дрожащие руки, пытающиеся найти в карманах ключи, предвещали начало кошмара.       Этим кошмаром был вовсе не Каспер, подозрительно забывший про Призраков еще полгода назад, и даже не Хантэр, играющий за загонщика в английской сборной по Квиддичу. Этим кошмаром была начинающаяся головная боль, и Доминика, наконец оказавшись в пустой квартире, на ходу стянула с себя всю похоронную одежду, направляясь в сторону ванной.       Обычно это смягчало симптомы, если Адэрли успевала с головой уйти под горючую воду до того, как мигрень противным червем доползала до висков, отдавая шумом в ушах и заставляя сжимать челюсть. Но в этот раз было поздно: лежа в одном белье в наполненной водой ванной, брюнетка знала, что зря надеялась, и ничего сделать уже не могла.       Лежа в горячей воде, когтевранка думала о том, что у нее опять закончились приносимые ей по-дружески целителем таблетки. Она просто забегалась и забыла об этом факте, и, разумеется, Кэвин об этом даже не знал. На собственном запястье, словно ошпаренная, горела татуировка венериной мухоловки, но Адэрли даже не догадывалась, что сейчас Уайт тоже вспоминает о ней.       Блондин стоял за закрытой дверью в собственную квартиру и думал, что Доминика убила бы того, кто вот уже в десятый раз звонит в дверь. Но когтевранка ничего не знала, а Уайт снова открывал дверь, прекрасно зная, кого там увидит.       На пороге стоял Хантэр. Полностью опираясь о дверной косяк, Ли докуривал сигарету, пока его абсолютно мокрые после осеннего дождя волосы липли к лицу слизеринца.             — Блять, долго же ты возился, — процедил сквозь дрожащие от холода зубы шатен и, не позволяя Уайту сказать ни слова, переступил порог чужой квартиры, грубо притягивая Кэвина для поцелуя.       Ввалившись в квартиру и кое-как закрыв за собой ногой дверь, Хантэр целовал чужие губы, словно от того, ответит ли блондин на его поцелуи, зависели их жизни. А Уайт, стоя в домашней футболке, пропитывался принесенным с улицы благодаря слизеринцу дождем и знал, что на утро Хантэр ничего из этого не вспомнит.       Они начали трахаться после выпуска из Хогвартса, и Доминика точно уже совершила бы второе убийство, если бы только знала, что Ли заставлял Кэвина с собой именно трахаться, а не спать: это всегда происходило грубо, жестоко и без учета желаний пуффендуйца, которому приходилось подстраиваться. И это вовсе не было «стилем» слизеринца. Просто намного проще было разозлиться на тренировке, напиться и сбросить гнев в постели блондина с очаровательными карими глазами, на которого у Ли, как на зло, член вставал быстрее, чем на какую-нибудь прилипшую к шатену фанатку вроде одной из сестер Мюрай.       Но на утро, просыпаясь в чужой кровати, Ли притворялся, что ничего не помнил. А Кэвин страдал от этого, но был слишком уставшим, чтобы что-либо менять. И поэтому это продолжалось уже полтора года.             — Хантэр… — произнес Кэвин, упираясь руками в чужую промокшую под футболкой грудь, пытаясь отстраниться. Но ничего не получилось, и поэтому пуффендуец повторил уже более настойчиво: — Хантэр Ли!       Шатен, услышав свое полное имя, отстранился, с удивлением рассматривая чужие большие, словно у олененка, карие глаза.             — Ты весь мокрый… — устало произнес пуффендуец, выпутываясь из чужих объятий, — Говорю тебе как целитель: если сейчас же не поменяешь одежду, то уже завтра будешь лежать с температурой.             — Это, конечно, ахренеть какой оригинальный способ заставить меня раздеться, — промурлыкал в ответ шатен, снова касаясь чужой шеи и ключиц с почти зажившими шрамами поцелуями, — Но я и так собирался это сделать, так что тебе не нужно было это придумывать.       Едва понимания происходящее, Ли стащил со своего тела кожаную куртку, с которой еще стекали капли дождя, и бросил ее себе под ноги, не отрываясь от блондина. Хантэр ласкал чужое тело и на самом деле прекрасно понимал, что перед ним сейчас парень, но в этот раз Уайт был почему-то не такой сговорчивый, как обычно.       Снова заставив слизеринца от себя отстраниться, Кэвин взял шатена за руку и потащил в соседнюю комнату к шкафу. И не успел Ли сообразить, как в его руках уже была левитированная с кухни горячая кружка чая, а на теле — свежая футболка со сладким запахом Уайта, которого рядом уже не было.       Переодев Хантэра в сухую одежду, пуффендуец исчез, почувствовав, как жжется на собственном запястье небольшая татуировка подсолнуха. Обычно, в случае необходимости, она отдавала вибрацией, похожей на звонок телефона, но в этот раз запястье болело, и Уайт знал, что Доминике нужна помощь, но она не может о ней попросить.       А Ли так и продолжал сидеть в чужой одежде, с удовольствием вдыхая сладкий запах, пока за окном шел дождь, и где-то в другом конце города Уайт помогал вылезти из ванной и прийти в себя Доминике. Потому что с наступлением мигрени Адэрли каждый раз лежала под воздействием десяток таблеток, каждый раз мечтая умереть, но в итоге только мучаясь.