Последняя нить

Лето освещало Лондон, наполнив воздух пыльцой и теплым ветром. Гермиона обнаружила, что полюбила долгие, бесцельные прогулки по вечерам. В одиночестве. Никто не тянул ее за руку, не спрашивал, куда они идут, не пытался заполнить тишину болтовней. Она просто шла, и боль внутри, острая и режущая еще месяц назад, постепенно превратилась в глухую, привычную ноющую тяжесть. Как заживающий перелом, который напоминает о себе при смене погоды. Жить надо. И она жила. Последний день июня встретил их ясным, прохладным утром. На платформе 9 ¾ царила знакомая какофония из взволнованных криков, мантий, сов и до боли знакомого запаха дыма. — Смотри, вон Роза! — крикнул Рон, тыча пальцем в толпу студентов, начинавших высыпать из вагонов. Гермиона встала на цыпочки, стараясь разглядеть дочь. И в этот момент ее взгляд, скользнув по толпе, наткнулся на другую, более редкую голову. Платиново-белую. Мальчик, высокий для своего возраста, с гордой осанкой и идеально прямыми плечами, спускался на платформу. Скорпиус Малфой. Ее сердце, предательское и глупое, на мгновение замерло. Она проводила его взглядом, как завороженная. Мальчик огляделся, его лицо, такое знакомое и такое чужое, просияло, и он рванулся вперед. И она увидела их. Они стояли поодаль, в своем привычном островке отстраненной элегантности. Безупречная Астория и он. Драко. Он наклонился, чтобы обнять сына, похлопал его по спине, и в этот момент, будто почувствовав на себе ее взгляд, поднял голову. Расстояние между ними было в полплатформы. Она не видела выражения его глаз, не видела морщин или улыбки. Она видела только силуэт, поворот головы, луч солнца, упавший на светлые волосы. Но этого хватило. Воздух перестал поступать в легкие. Весь шум платформы, смех, крики, свистки отступил, превратился в глухой, далекий гул. Мир сузился до одной прямой линии, протянутой между ними. Она чувствовала эту связь, эту невидимую, затянувшуюся шрамами нить, как физическую боль в груди. Он тоже не отводил взгляда. Они застыли в этом немом, вечном диалоге, в котором было все: поцелуй в баре, украденная ночь, миллионы несказанных слов и бездна невозможности. И тут что-то тяжелое и теплое с размаху врезалось в нее, едва не сбив с ног. — МАМ! Я ТУТ! МЫ ТУТ! Хьюго, ее рыжий, веснушчатый вихрь, обвил ее руками, прижавшись лицом к ее животу. Его мантия была перекошена, очки съехали на нос. Реальность обрушилась на нее с оглушительной силой. Она машинально обняла сына, прижала его к себе, чувствуя, как его маленькое, горячее сердце колотится в такт ее собственному, бешено застучавшему от испуга и боли. — Хьюго, — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло. Она заставила себя поднять взгляд. Но было поздно. Она успела увидеть лишь кусочек его уходящей в толпу спины. Он развернулся первым. Просто исчез, растворился в суматохе, как будто его и не было. — Мам, ты не поверишь, что Альбус и Хьюго сделали в купе! — Роза, заливаясь смехом, схватила её за руку. Гермиона заставила себя улыбнуться, поправила очки Хьюго. Рон, сияя, обнял их обоих, задавая Розе какой-то вопрос о квиддиче. Вокруг кричали дети Поттеров, Джинни пыталась помочь Альбусу найти его сову. Жизнь, шумная, требовательная и настоящая, захлестнула ее с головой. Она была нужна здесь. Она была частью этого. Она обняла своих детей, чувствуя их тепло, их смех, их жизнь. И глубоко внутри, под слоями улыбок и объятий, та самая нить, только что такая натянутая, с тихим, похожим на хрустальный звон, звуком оборвалась. Окончательно. Она была в своём мире. И он в своем. И между ними лежала не просто платформа, а целая жизнь. Тихая, устроенная и навсегда неполная.