Глава 19. Мировое интермеццо

***

Европейское турне стало для них не просто чередой концертов, а настоящим путешествием. Каждый город — Вена, Париж, Лондон — встречал их по-разному, но везде их ждал один и тот же вопрос: что же это такое — «феномен Романовой»? Первый концерт в Вене, в знаменитом месте сплетения музыки, был вызовом. Публика, воспитанная на строжайших классических канонах, смотрела на них с холодным любопытством. Александра, выходя на сцену, чувствовала привычный комок страха в горле, но теперь он был ещё меньше. Потому что за спиной у неё стоял он. И не только физически. С каждым разом, с каждым откровением этот комок в груди становился всё меньше, уже стремясь наконец истлеть. Их связь ощущалась как прочный канат, протянутый между двумя скалами, по которому она могла пройти через любую пропасть. Они начали с их любимого Шоссона. И в тот момент, когда чистота ее магии встретилась с мощным, структурированным звуком венского оркестра, управляемого Михаилом, в зале произошло чудо. Не взрыв оваций, а постепенное, нарастающее преображение. Сначала люди просто слушали. Потом начали вслушиваться. А к концу «Поэмы» зал замер в состоянии, близком к благоговейному шоку. Это было не просто исполнение — это было откровение. Аплодисменты были не бурными, а глубокими, осознанными, идущими от самого сердца. За кулисами к ним подошел седовласый маэстро, живая легенда венской школы. —Я прожил долгую жизнь в музыке, — сказал он, пожирая руку Михаила. — Но то, что вы делаете... это не музыка в привычном смысле. Это... молитва. Благодарю вас. Этот отзыв стал для них важнее любой рецензии. Париж встретил их ярко и шумно. Здесь их искусство восприняли как новый виток эстетики, сенсацию. После концерта их окружила толпа репортёров. Вопросы сыпались, в основном, на Михаила. Но он, к удивлению многих, мягко, но настойчиво, переводил внимание на Александру. — Маэстро, как вам удалось обнаружить такой уникальный дар? —Я не обнаружил. Я был достаточно тих, чтобы услышать, — отвечал он, и его взгляд находил её в толпе, теплея. — Мадемуазель Романова, ваша магия столь тонка! Не боитесь ли вы, что грубый мир её поглотит? —Раньше боялась, — отвечала она, и голос её звучал уверенно. — Но теперь у меня есть мой маэстро. Он — мой самый надежный якорь. Их взаимодействие на сцене и вне её стало идеально синхронным. Он научился читать малейшие изменения в её взгляде, предугадывая её творческие порывы. Она, в свою очередь, стала его опорой в мире, который он так старательно избегал. Именно в Париже произошел инцидент, который ярче всего показал, как изменились их роли. На одном из светских приемов, устроенным влиятельным критиком, к Александре пристал упитанный, самоуверенный маг-меценат. Он, явно перебрав шампанского, с пренебрежительной ухмылкой оценивающе рассматривал ее через монокль. — Так вот она какая, наша «русская жемчужина», — сказал он громко, обращаясь к своему соседу, но глядя на Александру. — Хрупкая и тонкая. Настоящая муза для какого-нибудь декадента. Да, и красотой не обделена, отлично будет смотреться в роли жены богатого человека. Но скажите, мадемуазель, правда ли, что ваш дар — это всего лишь результат нервной болезни? Говорят, все гении помешаны. Александра замерла, чувствуя, как знакомый укол страха и стыда кольнул по её спине. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Вся ее недавно обретенная уверенность начала таять под этим ядовитым, уничтожительным взглядом. Но прежде чем она успела издать звук, между ней и меценатом возникла высокая, напряжённая фигура Михаила. Он подошёл так стремительно, что воздух, казалось, затрещал. Его лицо, обычно бесстрастное и холодное в обществе, было искажено таким ледяным, сконцентрированным гневом, что у нескольких стоявших рядом людей невольно вырвался испуганный вздох. — Прошу прощения, — голос Михаила не был громким. Он был тихим, низким, и от этого становился в сто раз страшнее. Каждое слово падало, как отточенная сталь. — Вы только что оскорбили мою партнершу. И мою невесту. В зале воцарилась мертвая тишина. Слово «невеста» повисло в воздухе, заставляя всех переводить взгляд с него на нее и обратно. У Александры перехватило дыхание, но на смену шоку пришла странная, пульсирующая смесь эмоций. Гордость и ярость Михаила были так мощны, что почти физически ощущались. Но сквозь этот накал страстей в ее голове пронесласт стая абсурдных мыслей. И где-то в глубине души, под слоем праведного гнева и умиления, заплясал маленький, ликующий чертенок от радости. Меценат попытался сохранить лицо. —Маэстро, я всего лишь... —Вы всего лишь проявили глубочайшее неуважение к художнику, чьё искусство только что заставило плакать весь зал, — перебил его Михаил, не повышая тона, но его голос резал, как стекло. — К человеку, чья сила и чистота недосягаемы для такого, как вы. Ваше мнение о магии, как и ваши манеры, находятся на уровне выгребной ямы. Вы не достойны даже пыли с её туфель. Извинитесь. Немедленно. Он стоял, не двигаясь, его плечи были расправлены, а взгляд, голубой и обжигающе холодный, впился в расттерявшегося мецената. Тот, багровея, пробормотал что-то невнятное, отдаленно напоминающее извинение, и поспешно ретировался. Михаил не смотрел ему вслед. Он повернулся к Александре, и его лицо преобразилось. Гнев растаял, уступив место глубокой, бездонной тревоге. Он взял её руку, и его пальцы, сжали её ладошку. — Ты в порядке? — прошептал он, его взгляд выискивая малейшую тень расстройства на её лице. — Прости, что не подошел сразу. Я... я не сразу осознал, что он говорит. А она смотрела на него, и внутри у неё все переворачивалось. Не от страха или унижения. А от нахлынувшей, почти болезненной волны тепла, благодарности и... смущенного восторга. —Я... я в порядке, — выдохнула она, сжимая его пальцы в ответ. Потом, не удержавшись, тихо добавила, поднимая на него сияющие глаза: — Невеста, говоришь? А протокол согласования кандидатуры где? На его удивленно-ошарашенное лицо медленно наползла растерянная улыбка. Он понял её игру. —Экстренное решение, принятое в боевых условиях, — так же тихо парировал он, его губы дрогнули. — Все претензии рассматриваются в частном порядке. Позже. Инцидент, конечно, не остался без последствий. Уже на следующее утро заголовки парижских газет пестрели сенсациями: «Гениальный дирижёр объявил войну за честь своей музы!», «Скандал на приеме: Московский защищает свою «русскую жемчужину»», и самое популярное: «Тайная помолвка маэстро и его музы?». Когда они позвонили Камалии, та заливалась смехом в трубку. —Миш, я слышала, ты там в Париже как рыцарь на турнире! Все газеты трубят! Мне уже тридцать человек прислали вырезки с вопросом, правда ли, что у вас тайная свадьба в Венеции? Свят говорит, что новость облетела Москву быстрее, чем слух о падении Грота! Ты представляешь, Гроту, наверное, плохеет с утра от одной мысли, что его главные оппоненты не только творческие, но и скоро, возможно, родственные! Александра, слушая это, смеялась до слёз, прижавшись к Михаилу. —Ну что, маэстро, — сказала она, когда звонок закончился. — Теперь мы не только арт-дуэт, но и медиа-персона. Готовься к вопросу о дате свадьбы на следующей пресс-конференции. Он обнял её за плечи и притянул к себе. —Пусть спрашивают. Главное, что ответ нам известен. В последний вечер турне, стоя на балконе их лондонского отеля и глядя на огни ночного города, Михаил обнял Александру сзади, прижав подбородок к ее макушке. — Помнишь, ты сказала, что мы понесём наш дом с собой? — прошептал он. —Помню, — кивнула она, закрывая глаза и наслаждаясь его теплом. —Так вот... Я понял, что ты и есть мой дом. Где бы мы ни были. Ты — то место, куда я всегда могу вернуться. И я обещаю, я буду беречь наш дом так же, как ты бережешь свою музыку. Всей своей жизнью. Она повернулась к нему и, не говоря ни слова, поцеловала его. В этом поцелуе была благодарность, любовь и тихая, непоколебимая уверенность в завтрашнем дне. Турне закончилось. Впереди было возвращение в Москву. Они ехали не просто с триумфом. Они ехали с новым пониманием своей силы и своей миссии. Они были больше, чем дуэт. Они были символом перемен. И они были готовы встретить будущее, каким бы оно ни было. Вместе.