Эпизод 4: Прикосновение к прошлому

БЛОК 1: Искра в пепле

      Кабинет Дэниэла был его крепостью. Стеной, возведенной из параграфов и кодексов, отгораживающей его от хаоса. Книги с тиснеными золотом названиями стояли на полках ровными, молчаливыми рядами солдат. Они были его армией. Но сегодня армия была бессильна.       Он сидел за массивным дубовым столом, глядя на открытый том «Теории доказательств». Буквы, обычно такие четкие и логичные, расплывались в серую, бессмысленную массу. Апатия, этот вязкий, холодный яд, просочилась и сюда, в его цитадель. Она оседала пылью на корешках книг, мутной пленкой ложилась на стекло очков, делала воздух тяжелым и спертым. Он пытался думать, анализировать, строить схемы, но мысли вязли, тонули в этой серой, бездонной трясине. Враг был невидим, у него не было мотивов, которые можно было бы понять, не было улик, которые можно было бы собрать. Как можно бороться с пустотой?       Внезапно тишину, густую и тяжелую, как мокрая земля, пронзил резкий, дребезжащий звук. Телефон.       Дэниэл вздрогнул. Он смотрел на вибрирующий на столе аппарат, словно на ядовитую змею. Ему не хотелось отвечать. Не хотелось говорить. Не хотелось… ничего.       Но звонок не прекращался. Настойчивый, требовательный, он ввинчивался прямо в мозг, разрушая хрупкую скорлупу его серого кокона. С тяжелым вздохом, словно поднимая неподъемный груз, он протянул руку и нажал на кнопку ответа.       — Да? — его голос был хриплым, чужим, как будто им давно не пользовались.       Он приложил телефон к уху, ожидая услышать голос матери, профессора, кого угодно из того, другого, нормального мира, который, казалось, остался где-то далеко, за пеленой бесконечного дождя.       Но он услышал ее.       — Дэниэл?       Голос Майи. Но… другой. Это был не тот тихий, уставший шепот, которым они обменивались этим утром. В ее голосе не было апатии. В нем не было страха.       В нем звенела сталь.       — Оно совершило ошибку, — произнесла она, и каждое слово было как удар хлыста, как пощечина, вырывающая из оцепенения.       — Оно показало нам, где искать.       Дэниэл замер. Он слушал, и ему казалось, что он слышит не просто слова. Он слышал, как что-то трескается. Словно лед на замерзшем озере, по которому пошла первая, тонкая, спасительная трещина. Апатия, сковывавшая его, дрогнула.       Он медленно, очень медленно, поднял голову от своих бесполезных книг. Он посмотрел в окно, на серый, плачущий мир. И впервые за этот бесконечный день он увидел не просто безнадежность. Он увидел поле битвы.       В его глазах, до этого мутных и пустых, как у рыбы, выброшенной на берег, зажегся огонек. Тусклый, неуверенный, но живой.

Искра.

      «Синяя Птица» встретила их той же гнетущей тишиной. Но теперь в этой тишине вибрировало напряжение. Эмиль, София, Борис — все они были здесь, застывшие в своих позах отчаяния, как фигуры на картине, которую забыли дописать.       Дверь распахнулась, и на пороге появились Майя и Дэниэл.       И все изменилось.       Майя была эпицентром этой перемены. Она не вошла — она ворвалась, как порыв свежего, штормового ветра, который врывается в душную, запертую комнату. Апатия, висевшая в воздухе, отступила перед ее напором, зашипела, как вода на раскаленной сковороде.       Она была другой. Ее короткие волосы были влажными от дождя, щеки горели румянцем. Но главное — глаза. Ее карие глаза, еще утром пустые и выцветшие, теперь горели темным, яростным огнем. В них не было страха. В них была цель.       — Оно показало мне, — начала она без предисловий, ее голос, чистый и сильный, резал тишину. Она подошла к столу и оперлась на него руками, глядя на каждого из них по очереди.       — Оно думало, что сломает меня, используя чужую боль. Но оно ошиблось.       Она начала рассказывать. Быстро, страстно, ее слова были как удары молота, разбивающие лед их оцепенения. Она рассказала о видении. О прикосновении к фотографии. О том, как она увидела мир глазами Кая.       — Я видела его, — говорила она, и ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       — Я видела девушку. У нее были волосы цвета осенних листьев. И я… я чувствовала. Я чувствовала его любовь к ней. Такую сильную, такую отчаянную… И его боль. Боль от разлуки, которая была такой же черной и вязкой, как эта апатия, что душит нас сейчас.       Она говорила, и ее энергия, ее ярость, ее вера — все это передавалось им. София перестала плакать и подняла на Майю глаза, в которых блеснула слабая искра надежды. Эмиль, до этого сидевший с закрытыми глазами, открыл их и выпрямился, его лицо стало сосредоточенным. Даже Борис, свернувшийся на диване, зашевелился, приподнялся на локте, прислушиваясь.       — Оно показало мне его слабость, — закончила Майя, ее голос звенел.       — Его человечность. И оно показало нам, где искать. Мы должны найти ее. Эту девушку. Амелию.       Она произнесла это имя, и оно повисло в воздухе, как ключ, как пароль, как начало нового пути. У них снова была цель.       Апатия отступила. Она не исчезла. Она затаилась в углах, в тенях, но она больше не была хозяйкой в этой комнате.       Война перешла в новую фазу.       — Амелия… — Эмиль медленно, словно пробуя на вкус, повторил имя. Он сидел, выпрямившись, его пальцы барабанили по столу, отбивая какой-то сложный, внутренний ритм. Пустота в его глазах сменилась глубокой, сосредоточенной задумчивостью. Он был похож на старого библиотекаря, который пытается вспомнить, на какой полке стоит давно забытая, но очень важная книга.       — Девушка, которую любил Кай… — пробормотал он, его взгляд был устремлен в пустоту.       — Я… кажется, я что-то слышал.       Он закрыл глаза. Звуки «Синей Птицы» — тихий гул холодильника, шум дождя за окном — отступили, утонули. В его памяти, в этом огромном, пыльном архиве, где хранились не только ноты, но и истории, легенды и сплетни Тихой Гавани, начался поиск.       Он видел образы. Старый причал, пахнущий рыбой и солью. Грубые, обветренные лица рыбаков. Слышал их громкие, хриплые голоса, смех их жен, доносившийся из открытых окон. Он был там, в прошлом, листая страницы своей памяти.       — Он был странным парнем, этот Кай, — сказал Эмиль, не открывая глаз.       — Замкнутый, колючий, как морской еж. Ни с кем не дружил. Но… — он сделал паузу, — …но когда он брал в руки гитару…       Он замолчал, словно услышав ту музыку.       — А потом… потом он изменился. Стал… мягче. Даже улыбаться начал. И все говорили… — Эмиль нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.       — Все говорили, что это из-за нее. Из-за дочери старого Дюпона.       Он открыл глаза. Его взгляд был ясным, сфокусированным.       — Дюпон. Старый рыбак, который жил на отшибе, у самого ручья. У него была дочь. Красивая, говорят. Тихая. С волосами… — он посмотрел на Майю, — …цвета осенних листьев.       — Амелия Дюпон, — выдохнула Майя.       — Да, — кивнул Эмиль. — Кажется, так ее и звали. Они… они были вместе. А потом… — он вздохнул, — …потом семья Дюпона уехала. Вроде бы, отец нашел работу в другом порту. И все. Кай снова стал таким, как прежде. Даже хуже. А вскоре после этого… он связался с этими… людьми.       Он не произнес название «Теневой Альянс». Но все поняли.       — Амелия Дюпон, — повторил Дэниэл. Имя обрело фамилию. Призрак из видения обрел плоть.       — Мы должны найти ее.       — Но как? — спросила София. — Они же уехали. Столько лет прошло.       — Мы найдем, — твердо сказала Майя.        — Мы должны.       У них был след. Тонкая, хрупкая ниточка, ведущая в прошлое. Но это была нить. И они были готовы за нее ухватиться.       Пока остальные, воодушевленные, начали обсуждать план поисков — проверить старые архивы, поговорить с рыбаками, — Майя незаметно отошла в сторону. Она подошла к большому, запотевшему от дождя окну «Синей Птицы» и прижалась к нему лбом. Холодное стекло немного остудило горящую кожу.       Она смотрела на улицу, на серый, размытый дождем мир, но видела не его. Она видела рваные, болезненные кадры из своего видения. Она снова чувствовала.       Она чувствовала отчаянную, всепоглощающую любовь Кая, такую сильную, что от нее перехватывало дыхание. Она чувствовала его боль от разлуки, острую, как осколок стекла в сердце. Она чувствовала его одиночество, холодное и бездонное, как ночное море.       Это было не просто видение. Это было вторжение.       Чужие чувства, чужая боль, чужая жизнь — все это хлынуло в нее, затопило ее, оставив после себя ощущение… грязи. Словно она подглядывала в замочную скважину за самыми интимными, самыми сокровенными моментами чужой души.       Она медленно подняла руки и посмотрела на них. На свои ладони, на кончики пальцев. Они дрожали.       Это были не просто руки. Это были… антенны. Инструменты, которые теперь могли касаться не только настоящего, но и прошлого. Инструменты, которые могли вскрывать чужие души, как консервные банки.       Она боялась.       Она боялась снова прикоснуться к чему-то, что принадлежало Каю. Боялась, что ее снова затянет в этот водоворот чужих, невыносимо сильных эмоций. Боялась, что однажды она не сможет вынырнуть. Что она утонет в чужой боли, захлебнется чужой любовью.       Она смотрела на свои дрожащие пальцы, и ее губы беззвучно прошептали:       — Это не дар. Это… открытая рана.       Рана, через которую в нее теперь могло проникнуть все что угодно. Любая боль. Любое отчаяние.       Любая тьма.       Она прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь. Она была рада, что у них есть цель. Но она была в ужасе от того, какой ценой ей, возможно, придется за это заплатить.       Он подошел к ней бесшумно. Она не слышала его шагов, но почувствовала его присутствие. Тепло, которое, казалось, исходило от него, было единственным теплым пятном в этом холодном, сером мире.       Дэниэл встал рядом, не говоря ни слова. Он тоже смотрел в окно, на серые слезы, стекающие по стеклу. Он видел, как она дрожит. Видел, как она смотрит на свои руки, словно на чужие. Он все понял.       Он не стал говорить банальностей. Не стал убеждать ее, что все будет хорошо. Он не стал говорить, что она сильная и справится.       Он просто… протянул руку.       Медленно, осторожно, он взял ее дрожащие руки в свои.       Майя вздрогнула, ее первой реакцией было отдернуть их. Она боялась. Боялась, что его прикосновение снова вызовет видение. Что она увидит его страхи, его боль, его прошлое.       Но… ничего не произошло.              Его прикосновение не было вторжением. Оно было… якорем.              Его руки были теплыми, сильными, настоящими. Она чувствовала шероховатость его кожи, ощущала ровное, спокойное биение его пульса. Это было прикосновение из ее мира. Из их мира. Оно не вызывало видений. Оно заземляло. Оно возвращало ее в реальность.       — Я с тобой, — сказал он тихо. Его голос был низким, ровным, и он, казалось, вибрировал прямо у нее в груди, успокаивая бешеное биение ее сердца.       — Что бы это ни было, мы пройдем через это вместе.       Он не спрашивал, что она чувствует. Он не пытался анализировать. Он просто был рядом. И этого было достаточно.       Майя медленно, с усилием, разжала свои пальцы и переплела их с его. Дрожь начала утихать.       Она посмотрела на их сцепленные руки. Ее — бледная, тонкая, дрожащая. Его — сильная, уверенная, теплая. Они были разными. Но они были вместе.       Она подняла на него глаза. В его серых глазах она увидела не жалость, а понимание. И любовь. Ту самую, которая не требует слов.       Она поняла.       Эта способность, эта открытая рана, — она может быть не только проклятием. Она может быть оружием. Но чтобы владеть им, ей нужен был щит. Ей нужен был якорь.       И он был здесь. Он держал ее за руку.       Она сделала глубокий вдох, и впервые за этот бесконечный день ее легкие наполнились воздухом, а не апатией.       — Хорошо, — сказала она. Ее голос все еще был тихим, но в нем снова появилась сталь.       — Пойдем. Найдем эту Амелию.       Она была готова.       Какой бы страшной ни была эта способность, она будет использовать ее.       Потому что она была не одна.

БЛОК 2: По нити воспоминаний

      Карта Тихой Гавани, расстеленная на столе в «Синей Птице», больше не была просто картой. Она превратилась в поле битвы, в шахматную доску, где каждый из них был фигурой в чужой, непонятной игре. Апатия отступила, но на смену ей пришло лихорадочное, почти болезненное напряжение. Они вырвались из серого тумана безысходности, но оказались в эпицентре шторма.       — Итак, — Дэниэл обвел взглядом лица друзей, его голос был твердым, в нем не осталось и следа утренней растерянности.        — У нас есть имя. Амелия Дюпон. И у нас есть место. Старый рыбацкий район у ручья. Но этого мало. Мы не можем просто прийти и спросить: «Простите, вы случайно не та девушка, из-за которой наш город чуть не поглотила бездна?»       — Нам нужен предлог, — подхватила Майя. Ее пальцы привычно теребили ремешок «Зенита», висевшего на шее. Камера снова стала ее броней.       — Но важнее предлога — найти то, что свяжет нас с ней. Что-то, что заставит ее говорить.       — Вещь, — тихо сказал Эмиль. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его глаза были прикрыты, но все знали, что он не спит. Он думает.       — Нам нужна вещь, которая была важна для Кая. Что-то, что хранит его… эхо.       Все взгляды обратились к Майе. Она вздрогнула, почувствовав на себе их тяжесть. Она знала, о чем они говорят. О ее новой, пугающей способности. О ране, которая открылась в ее душе.       — Я… я не уверена, что смогу, — прошептала она, глядя на свои руки.       — Ты сможешь, — сказал Дэниэл. Не громко. Не настойчиво. А просто. Как факт. Он не смотрел на нее, он смотрел на карту, но его слова были адресованы только ей. И в них было столько веры, столько уверенности, что у Майи перехватило дыхание.       — Но где искать эту вещь? — спросил Борис. Он сидел чуть поодаль, все еще бледный, но в его глазах, вместо опустошения, теперь горел огонек азарта. Он снова был в игре.       — Если верить Хендриксу, Кай был простым рыбаком. Что у него могло быть? Старая сеть? Ржавый крючок?       — Нет, — Борис вдруг замолчал, его взгляд стал задумчивым. Он нахмурился, копаясь в своей памяти, в тех ее уголках, которые он так отчаянно пытался забыть.       — Постойте… Я… кажется, я знаю.       Все обернулись к нему.       — Когда я… — он запнулся, слово «работал» застряло у него в горле.       — Когда я был связан с ними, мне поручили проверить… старые адреса. Тех, кто мог что-то знать. И я помню… был один дом. Маленький, заброшенный, у самого причала. Мне сказали, что там жил какой-то парень, который… исчез. Я не придал этому значения тогда. Но сейчас…       — Это был дом Кая, — закончил за него Дэниэл.       Борис медленно кивнул.       — Да. Кажется, да.       План был готов. Дерзкий, рискованный, основанный на догадках, воспоминаниях предателя и пугающей, неизведанной способности. Но это был план.       И это было лучше, чем сидеть и ждать, пока мир окончательно потеряет свой цвет.       Старый рыбацкий район встретил их молчанием. Здесь, на самой окраине Тихой Гавани, время, казалось, остановилось. Покосившиеся, выкрашенные в выцветшие цвета домики жались друг к другу, словно пытаясь защититься от соленого ветра, дувшего с моря. Воздух был густым, пропитанным запахом водорослей, рыбы и… забвения.       Дом Кая стоял особняком, у самого причала. Он был меньше и старше остальных, его деревянные стены, когда-то, наверное, синие, теперь были серыми, как кожа мертвой рыбы. Краска облупилась, обнажив темное, рассохшееся дерево. Крыша просела, а одно из окон было заколочено досками, как выбитый глаз.       Он не был просто заброшенным. Он был… мертвым.       Они остановились у калитки, которая висела на одной, ржавой петле. Скрип этой петли на ветру был единственным звуком в этой мертвой тишине.       — Мрачновато, — пробормотал Борис, поежившись.       — Идеальное место для съемок фильма ужасов. Или для того, чтобы спрятать труп.       — Борис! — шикнула на него София.       Они вошли во двор, заросший бурьяном и колючим кустарником. Дверь в дом была не заперта. Она просто висела в проеме, удерживаемая лишь силой привычки. Дэниэл осторожно толкнул ее, и она со стоном, похожим на вздох облегчения, отворилась, впуская их внутрь.       Их окутал запах.       Запах пыли, густой, вековой, которая висела в воздухе, как туман. Запах гнили, идущий от прогнивших половиц. Запах моря, который просочился сквозь щели в стенах и навсегда поселился здесь. И… что-то еще.       Едва уловимый, меланхоличный запах одиночества.       Внутри была одна-единственная комната. Маленькая, тесная, почти пустая. У стены — узкая железная кровать, покрытая рваным, выцветшим матрасом. Рядом — грубо сколоченный стол и один-единственный стул. В углу — небольшая печка, покрытая ржавчиной.       И хаос.       Вещи были разбросаны повсюду. Одежда, вытащенная из старого комода, валялась на полу. Книги, несколько штук, с вырванными страницами, были разбросаны по кровати. Осколки разбитой чашки хрустели под ногами.       Словно хозяин ушел в спешке.       Или… словно здесь кого-то искали.       — Похоже, мы не первые, — тихо сказал Эмиль, поднимая с пола порванную страницу из книги. Майя достала свой «Зенит». Она начала снимать. Она не знала, зачем. Просто ее инстинкт говорил ей, что это важно. Она снимала пыль, танцующую в луче света, пробивающемся сквозь грязное окно.       Снимала паутину, похожую на седые волосы, свисающую с потолочных балок. Снимала этот застывший во времени хаос.       Это был не просто заброшенный дом.       Это было место преступления.       Это было застывшее во времени воспоминание о сломанной жизни.       Они разделились. Методично, почти беззвучно, они начали обыск. Каждый шорох, каждый скрип половицы отдавался в тишине, как выстрел. Они двигались осторожно, словно боялись потревожить призраков, которые, несомненно, обитали в этом доме.       Эмиль и София осматривали небольшой кухонный уголок. Ржавая раковина, несколько тарелок, покрытых слоем пыли, пустая бутылка из-под виски. Ничего.       Борис, стараясь быть полезным, начал перебирать одежду, валявшуюся на полу. Старая рыбацкая роба, выцветшая фланелевая рубашка, пара штопаных носков. Он выворачивал карманы, но они были пусты.       Майя и Дэниэл взяли на себя самое очевидное — старый, рассохшийся комод, все ящики которого были вытащены и перевернуты.       Они опустились на колени и начали просеивать это море хлама. Старые письма? Нет. Дневник? Нет. Фотографии?       Майя нашла одну. Маленькую, черно-белую, вырезанную, видимо, из какой-то газеты. На ней — группа рыбаков, стоящих у своего улова. Лица были слишком мелкими, чтобы кого-то узнать. Она повертела ее в руках и положила в карман.       Они искали что-то личное. Что-то, что Кай мог ценить. Что-то, что могло хранить его эмоции, его память.       Но ничего не было.       Словно кто-то уже побывал здесь до них. Кто-то, кто знал, что искать. Кто-то, кто методично, холодно и профессионально зачистил это место, стерев все следы прошлого, все отпечатки души человека, который когда-то здесь жил.       — Пусто, — сказал Дэниэл, его голос был глухим от разочарования. Он провел рукой по дну последнего ящика, и его пальцы коснулись лишь пыли и древесной трухи.       — Здесь ничего нет.       Он сел на пол, прислонившись спиной к комоду. Его плечи поникли. Надежда, которая еще недавно горела так ярко, начала угасать. Они пришли сюда зря. Они в тупике.       Майя смотрела на него, и ее сердце сжалось от сочувствия. Она хотела что-то сказать, подбодрить его, но слова не находились.       Она оглядела комнату, и ее взгляд, отчаянно ищущий хоть какую-то зацепку, скользнул под кровать.       Под старую, ржавую, железную кровать, покрытую рваным матрасом.       И в полумраке, в пыли и паутине, она увидела… что-то.       Что-то темное, прямоугольное, что не было похоже на обычный мусор.       Что-то, что, возможно, те, кто был здесь до них, просто… не заметили.       — Дэниэл, — прошептала Майя, ее голос был едва слышен.       — Посвети сюда.       Он не сразу понял. Он сидел, погруженный в свое разочарование.       — Дэниэл! — повторила она, на этот раз громче, настойчивее.       Он вздрогнул, словно очнувшись, и, достав телефон, направил луч фонарика туда, куда она указывала.       Луч выхватил из темноты под кроватью… чехол.       Старый, потертый гитарный чехол из черного, потрескавшегося кожзаменителя. Он был покрыт таким толстым слоем пыли, что почти сливался с грязным полом.       Дэниэл замер. Затем, медленно, словно боясь спугнуть удачу, он опустился на колени и потянулся под кровать. Его пальцы коснулись холодной, шершавой поверхности. Он потянул чехол на себя.       Он был тяжелым.       Он вытащил его на свет. Молния заржавела и не поддавалась. Дэниэл с усилием дернул за бегунок. Раздался скрежет, и молния, наконец, поехала, открывая темное, пахнущее пылью и старым деревом нутро.       Он расстегнул чехол до конца.       Внутри, на выцветшей, бордовой бархатной подкладке, лежала она.       Простая акустическая гитара.       Она была старой, видавшей виды. Лакированная дека была покрыта сетью мелких царапин и трещинок. На грифе, в тех местах, где пальцы чаще всего касались его, лак стерся до самого дерева.       Одна из шести струн, самая тонкая, была порвана и безвольно свисала, как перерезанная вена.       На деке, чуть ниже резонаторного отверстия, была наклейка. Выцветшая, потрепанная по краям, но все еще узнаваемая. Логотип какой-то старой, давно забытой рок-группы.       Это была не просто гитара.       Это была… история.       История парня, который, возможно, мечтал стать рок-звездой, но стал рыбаком. История парня, который, сидя в этой маленькой, убогой комнате, перебирал струны, изливая в музыку свою тоску, свои мечты, свою… любовь.       Все молча смотрели на гитару. Она была единственной целой, единственной личной, единственной живой вещью в этом мертвом доме.       — Он играл для нее, — тихо, почти благоговейно, произнес Эмиль.       Его голос прозвучал в тишине, как эпитафия.       Дэниэл медленно, с какой-то почти ритуальной осторожностью, протянул руку и коснулся струн. Они издали тихий, глухой, расстроенный звук. Звук, в котором слышалось эхо давно ушедших дней.       Он посмотрел на Майю.       И она все поняла.       Она знала, что должна сделать.       И она знала, как ей страшно.       Она стояла перед гитарой, как перед алтарем. Все взгляды были прикованы к ней. Она чувствовала их ожидание, их надежду, и это было почти невыносимо.       Она посмотрела на свои руки. Они снова дрожали.       «Это не дар. Это открытая рана».       Она боялась. Боялась снова погрузиться в этот водоворот чужих, невыносимо сильных чувств. Боялась снова почувствовать эту боль, эту тоску.       Она подняла глаза и встретилась взглядом с Дэниэлом. Он стоял рядом, так близко, что она чувствовала его тепло. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на нее. И в его взгляде была не только надежда. В нем была вера. Абсолютная, непоколебимая вера в нее. И эта вера была сильнее ее страха.       Она сделала глубокий, судорожный вдох, словно ныряя в ледяную воду.       И положила руку на гриф гитары.       Мир взорвался.       На этот раз это было не просто вторжение. Это было… погружение. Серый, пыльный мир дома исчез. Она больше не была в комнате. Она была… там.       Берег Ивового ручья. Закат. Небо — палитра художника, смешавшего золото, багрянец и фиолет. Теплый, ласковый ветер треплет волосы.       Она сидит на старом, поваленном дереве. Рядом с ней — он. Кай. Молодой, с горящими глазами и кривой, застенчивой улыбкой. Он держит в руках эту самую гитару.       Она не просто видит. Она… слышит.       Он играет. Неумело, сбиваясь, беря не те аккорды. Но в этой простой, наивной мелодии столько нежности, столько света, что у Майи перехватывает дыхание.       Он поет. Его голос — низкий, чуть хриплый, неуверенный. Он поет о море, о звездах, о девушке, чьи глаза глубже, чем океан.       Майя чувствует, как ее собственное сердце, сердце Кая, колотится в груди, готовое выпрыгнуть. Она чувствует, как по его телу разливается тепло, как его душа поет вместе с гитарой.       Он заканчивает играть и, помедлив секунду, поворачивается к ней. К девушке с волосами цвета осенних листьев.       И он шепчет.       Тихо, почти беззвучно, так, что это слышит только она.       — Амелия…       Имя.       Оно звучит не как слово. Оно звучит как молитва. Как заклинание. Как сама любовь.       Майя чувствует, как по ее щекам, щекам Кая, текут слезы. Слезы счастья.       И в этот момент… все меняется.       Солнце гаснет. Цвета исчезают. Теплый ветер сменяется ледяным, пронизывающим до костей.       В видении появляется тень.       Далеко, на другом берегу ручья, стоит темный, неподвижный силуэт. Человек. Он просто стоит и… смотрит на них. Майя не видит его лица, но она чувствует его взгляд. Холодный, тяжелый, оценивающий. Взгляд хищника, выбравшего свою жертву.       Любовь, только что наполнявшая ее до краев, сменяется страхом. Ледяным, липким, первобытным страхом.       Видение обрывается.       Майя резко отдергивает руку от гитары, словно от раскаленного железа. Она падает на колени, хватая ртом воздух.       Реальность возвращается. Серая, пыльная, безопасная.       Она стоит на коленях посреди комнаты, и ее тело сотрясает дрожь. По ее щекам текут слезы. Но это уже ее слезы.       — Майя! — Дэниэл бросается к ней, опускается рядом, обнимает ее.        — Майя, ты в порядке?       Она не может говорить. Она просто прижимается к нему, пряча лицо у него на груди, и плачет. Плачет от чужой любви, от чужой боли, от своего собственного страха.       Она плачет долго, и никто не смеет ее прервать.              Наконец, она успокаивается. Она медленно поднимает голову. Ее лицо, мокрое от слез, — бледное, измученное, но… живое.       Она смотрит на них — на Дэниэла, на Эмиля, на Софию, на Бориса.       И она шепчет.       Тихо, почти беззвучно, так, что это слышат только они.       — Ее зовут Амелия.

БЛОК 3: По следу Амелии

      Имя — «Амелия» — повисло в воздухе «Синей Птицы», хрупкое и почти невесомое, как крыло бабочки. Но для них оно было тяжелее свинца. Это была их единственная нить, их единственный след в этом сером, апатичном мире.       — Амелия… — Эмиль медленно, словно пробуя на вкус, повторил имя. Он сидел, выпрямившись, его пальцы барабанили по столу, отбивая какой-то сложный, внутренний ритм. Пустота в его глазах сменилась глубокой, сосредоточенной задумчивостью. Он был похож на старого библиотекаря, который пытается вспомнить, на какой полке стоит давно забытая, но очень важная книга.       — Девушка, которую любил Кай… — пробормотал он, его взгляд был устремлен в пустоту.       — Я… кажется, я что-то слышал.       Он закрыл глаза. Звуки «Синей Птицы» — тихий гул холодильника, шум дождя за окном — отступили, утонули. В его памяти, в этом огромном, пыльном архиве, где хранились не только ноты, но и истории, легенды и сплетни Тихой Гавани, начался поиск.       Он видел образы. Старый причал, пахнущий рыбой и солью. Грубые, обветренные лица рыбаков. Слышал их громкие, хриплые голоса, смех их жен, доносившийся из открытых окон. Он был там, в прошлом, листая страницы своей памяти.       — Он был странным парнем, этот Кай, — сказал Эмиль, не открывая глаз.       — Замкнутый, колючий, как морской еж. Ни с кем не дружил. Но… — он сделал паузу, — …но когда он брал в руки гитару…       Он замолчал, словно услышав ту музыку.       — А потом… потом он изменился. Стал… мягче. Даже улыбаться начал. И все говорили… — Эмиль нахмурился, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.       — Все говорили, что это из-за нее. Из-за дочери старого Дюпона.       Он открыл глаза. Его взгляд был ясным, сфокусированным.       — Дюпон. Старый рыбак, который жил на отшибе, у самого ручья. У него была дочь. Красивая, говорят. Тихая. С волосами… — он посмотрел на Майю, — …цвета осенних листьев.       — Амелия Дюпон, — выдохнула Майя.       — Да, — кивнул Эмиль.       — Кажется, так ее и звали. Они… они были вместе. А потом… — он вздохнул, — …потом семья Дюпона уехала. Вроде бы, отец нашел работу в другом порту. И все. Кай снова стал таким, как прежде. Даже хуже. А вскоре после этого… он связался с этими… людьми.       Он не произнес название «Теневой Альянс». Но все поняли.       — Амелия Дюпон, — повторил Дэниэл. Имя обрело фамилию. Призрак из видения обрел плоть.        — Мы должны найти ее.       — Но как? — спросила София.       — Они же уехали. Столько лет прошло.       — Мы найдем, — твердо сказала Майя.       — Мы должны.       У них был след. Тонкая, хрупкая ниточка, ведущая в прошлое. Но это была нить. И они были готовы за нее ухватиться.       Сцена 12: Путь к отшельнице       Машина Эмиля, старенький, но надежный «Вольво», медленно ехала по размытой дождем дороге. Дворники монотонно, со скрипом, счищали с лобового стекла серые капли, похожие на слезы. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и гулом мотора. Они ехали на другой конец города, в старый рыбацкий район, который, по словам Эмиля, почти вымер.       Туда, где когда-то жила семья Дюпон. Туда, где, возможно, их ждали ответы.       Чем дальше они отъезжали от центра, тем сильнее менялся пейзаж. Ухоженные домики сменялись покосившимися, облупившимися строениями. Яркие вывески магазинов — ржавыми, забытыми табличками. Город, словно больной, обнажал свои раны, свои шрамы.       И менялась атмосфера.       Воздух за окном, казалось, становился плотнее, тяжелее. Деревья, стоявшие вдоль дороги, были не просто деревьями. Их ветви, голые и черные, изгибались под неестественными углами, словно скрюченные пальцы, тянущиеся к небу в безмолвной мольбе. Они были похожи на тех «туманников», которых видел Борис.       — Здесь… — прошептала София, ее голос дрожал.        — Здесь… нехорошо.       Никто не ответил. Все чувствовали это.       Гнетущая, иррациональная тревога, которая исходила от самой земли. Она просачивалась в салон машины сквозь щели в дверях, сквозь работающую на полную мощность печку. Она холодила кровь, заставляя сердце биться чаще.       Они приближались к эпицентру.       Майя смотрела в окно, и ее пальцы инстинктивно сжимали «Зенит». Она видела, как меняется мир.       Видела, как он становится темнее, враждебнее. Она видела, как тени, даже в этот пасмурный, безрадостный день, становятся гуще, глубже, словно в них скрывается что-то живое.       Дэниэл сидел за рулем, его костяшки пальцев, сжимавшие руль, побелели. Он смотрел на дорогу, но его взгляд был устремлен куда-то дальше, вглубь этого серого, больного мира. Он чувствовал это место. Он чувствовал его боль, его страх, его… зов.       Они свернули на узкую, грунтовую дорогу, ведущую к самому берегу. Машину затрясло на ухабах. Слева, сквозь редкие деревья, показался он.       Ивовый ручей.       Он был не таким, как в их сне. Он не был черным, маслянистым. Он был… серым. Мутным, безжизненным, как глаза мертвеца. Вода в нем не текла, а стояла, затянутая ряской и тиной. Ивы, склонившие свои ветви к воде, были голыми, их тонкие, плакучие ветви, похожие на спутанные волосы, казались серыми от инея, хотя на улице был плюс.       От ручья веяло холодом. Не физическим. А другим. Древним. Могильным.       Они проехали мимо, не останавливаясь, не говоря ни слова. Но все они почувствовали его. Взгляд.       Взгляд чего-то, что жило в этой воде.       Взгляд чего-то, что ждало их.       Дом стоял на самом берегу, в нескольких метрах от того места, где Ивовый ручей впадал в море.       Он был последним. За ним — только серое, неспокойное море и свинцовое, плачущее небо.       Он был старым, но не заброшенным. Стены, выкрашенные когда-то в ярко-голубой цвет, теперь были блеклыми, выцветшими от солнца и соли, но на них не было трещин. Крыша, покрытая черепицей, потемневшей от времени, была целой. А на окнах, выходивших на ручей, висели тяжелые, плотно задернутые шторы из темной, грубой ткани. Словно хозяин дома отчаянно пытался отгородиться от того, что жило в воде.       Они остановили машину в нескольких метрах от дома и вышли. Ветер, дувший с моря, был резким, пронизывающим. Он трепал их волосы, забирался под одежду, принося с собой запах соли, водорослей и… тины.       Они подошли к низкой, деревянной калитке. Она была не заперта. Они вошли во двор, засаженный какими-то низкорослыми, устойчивыми к ветру цветами, и направились к двери.       Дверь была старой, дубовой, с большим, ржавым кольцом вместо ручки. Дэниэл помедлил секунду, затем поднял руку и трижды ударил кольцом о дерево.       Стук получился глухим, тяжелым. Он не эхом отразился от стен, а утонул, впитался в старое дерево, в тишину, которая окружала этот дом.       Они ждали.       Секунды тянулись, как часы. Из-за двери не доносилось ни звука.       — Может, здесь никого нет? — прошептала София, ее голос дрожал.       Дэниэл уже собирался постучать еще раз, когда они услышали… звук.       Тихий, шаркающий звук. Словно кто-то, очень старый или очень больной, медленно, нехотя, шел к двери.       Раздался скрежет. Это отодвигали тяжелый, массивный засов.       Дверь медленно, со скрипом, который был похож на стон, приоткрылась.       В образовавшейся щели они увидели… лицо.       Это было лицо женщины. Но время, казалось, обошлось с ней жестоко. Ей было, наверное, около сорока, но выглядела она гораздо старше. Ее кожа, бледная и тонкая, как пергамент, была покрыта сетью мелких морщинок. Волосы, когда-то, видимо, рыжие, как осенние листья, теперь были тусклыми, с обильной сединой, и собраны в небрежный пучок на затылке. Но страшнее всего были ее глаза.       Большие, карие, они были полны застарелого, въевшегося в самую душу страха. Это был взгляд человека, который каждый день, каждый час, каждую минуту ждет удара. Взгляд затравленного, загнанного в угол зверя.       Это была Амелия.       Она смотрела на них, и в ее глазах, полных страха, мелькнуло… узнавание? Нет, не узнавание. Скорее, понимание. Понимание того, что то, чего она боялась все эти годы, наконец, пришло. Оно стояло на ее пороге.       — Что… что вам нужно? — ее голос был тихим, надтреснутым, как старая чашка. В ее движениях, в том, как она держалась за край двери, сквозила нервозность, почти паника.       — Амелия Дюпон? — спросила Майя, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче.       Женщина не ответила. Она лишь крепче сжала дверной косяк.       — Мы… мы ищем информацию, — продолжила Майя.       — О… о Кае.       При звуке этого имени Амелия вздрогнула, словно от удара. Ее глаза, до этого просто испуганные, наполнились ужасом.       — Уходите, — прошипела она. Ее голос, до этого тихий, стал резким, злым.       — Уходите отсюда. Немедленно.       Она попыталась захлопнуть дверь, но Дэниэл, среагировав мгновенно, подставил ногу в проем. Дверь с глухим стуком ударилась о его ботинок.       — Пожалуйста, — сказал он, его голос был настойчивым, но не грубым.       — Нам нужно с вами поговорить. Это очень важно.       — Важно? — она горько, почти безумно, рассмеялась.       — Вы не понимаете! Ничего не понимаете!       Она смотрела на них, и в ее глазах плескалась паника.       — Вы не должны были приходить сюда! — шипела она, ее голос срывался на шепот.       — Вы не должны были… произносить его имя!       — Почему? — спросила Майя.        — Что… что происходит?       — Вы разбудите его! — выкрикнула Амелия, и в ее голосе прозвучало чистое, животное отчаяние.       Она снова попыталась закрыть дверь, навалившись на нее всем своим худым, изможденным телом.       — Уходите! — кричала она.        — Умоляю вас, уходите, пока не поздно!       Она не просто прогоняла их. Она пыталась их спасти.       — Мы не уйдем, пока вы не расскажете нам, что знаете, — твердо сказал Дэниэл, упираясь плечом в дверь.       — Вы не понимаете! — плакала она.       — Оно… оно слышит! Оно все слышит!              Она говорила не о человеке. Она говорила о чем-то другом. О том, что жило в ручье. О том, что смотрело на них из черной, маслянистой воды.       Она говорила о нем.       В тот самый момент, когда Дэниэл, преодолев сопротивление Амелии, уже почти открыл дверь, это… случилось.

      Раздался удар.

      Громкий, глухой, сотрясающий. Он шел не с улицы. Он шел… изнутри дома. Амелия вскрикнула и отшатнулась от двери. Ее лицо исказилось от ужаса.       Входная дверь, которую они с таким трудом пытались открыть, с силой, от которой задрожали стены, захлопнулась сама по себе.

      Лязг.

      Тяжелый, ржавый засов, который Амелия отодвигала изнутри, с оглушительным скрежетом сам собой опустился на место.       Они оказались в ловушке.       Но это было только начало.       Треск.       Окна. Все окна в доме, которые до этого были плотно зашторены, с треском закрылись. Деревянные ставни, висевшие снаружи, с грохотом, похожим на выстрелы, захлопнулись, погружая дом в почти полную темноту.       Единственным источником света осталась узкая щель под входной дверью.       Паника.       Она была почти осязаемой. Она заполнила маленькую, темную прихожую, заставляя воздух вибрировать.       София вскрикнула, прижавшись к Эмилю. Борис выругался сквозь зубы. Майя инстинктивно подняла свой «Зенит», пытаясь что-то разглядеть в темноте.       Дэниэл бросился к двери, начал дергать за ручку, бить в нее кулаками. Но дверь была как каменная.       Они были заперты. Заперты в этом старом, пропитанном страхом доме. Заперты вместе с обезумевшей от ужаса женщиной.       И… с чем-то еще.       Амелия стояла, прижавшись спиной к стене, ее тело сотрясала мелкая, нервная дрожь. Она смотрела на захлопнувшуюся дверь, и в ее глазах, в полумраке, отражался не просто страх.       В них отражалось знание.       Знание того, что произошло.       И того, что произойдет дальше.       Она медленно, очень медленно, повернула голову и посмотрела на них. На ее губах застыла слабая, горькая, почти безумная улыбка.       — Я же говорила… — прошептала она, и ее шепот, тихий и надтреснутый, прозвучал в тишине, как приговор.       — Оно не любит гостей.

БЛОК 4: Атака из глубины

      Шепот Амелии — «Оно не любит гостей» — еще висел в воздухе, когда началось.       Это был не звук. Это было… ощущение.       Сначала — холод. Не просто холод запертого, сырого дома. А другой, противоестественный холод, который шел не снаружи, а снизу. Он поднимался от пола, проникая сквозь подошвы ботинок, замораживая кровь в жилах.       Затем — запах. Запах тины, речной гнили и… чего-то еще. Сладковатого, тошнотворного, как запах увядших лилий.       И, наконец, они увидели ее.       Воду.       Она не хлынула потоком. Она начала… сочиться.       Первая темная, маслянистая капля проступила на старых, рассохшихся половицах в центре комнаты.       За ней — другая. И еще. Они сливались, образуя маленькое, черное, блестящее озерцо.       — Что… что это? — прошептала София, ее голос дрожал от ужаса.       Но это было только начало.       Вода пошла отовсюду.       Она сочилась из-под плинтусов, медленно, неотвратимо, как черная, густая кровь, текущая из ран старого дома.       Она пузырилась в трещинах на полу, лопаясь с тихим, влажным звуком.       Она начала капать с потолка — тяжелыми, маслянистыми каплями, которые оставляли на их одежде и волосах жирные, радужные пятна.       И самое страшное… она пошла из розеток. Черные, вязкие струйки потекли по стенам, шипя и искрясь при соприкосновении с электрическими проводами.       Паника, до этого бывшая лишь предчувствием, взорвалась, превратившись в животный, первобытный ужас.       — Дверь! — закричал Дэниэл, бросаясь к выходу. Он дергал за ручку, бил в дверь плечом, но она была как каменная.       Вода прибывала с ужасающей скоростью. Она уже была по щиколотку. Холодная, вязкая, она сковывала движения, цеплялась за ноги, словно живая.       — Окна! — крикнул Борис, бросаясь к ближайшему окну. Но ставни, захлопнувшиеся снаружи, не поддавались.       Они были в ловушке. В аквариуме, который медленно, но неотвратимо, заполнялся черной, зловонной жижей.       — На стол! — крикнул Эмиль, помогая Софии забраться на старый, дубовый стол, который еще возвышался над уровнем воды.       Они сгрудились на этом маленьком островке спасения, глядя, как черная, маслянистая вода поднимается все выше и выше. Она уже была им по колено.       Она не была просто водой.       Она была живой.       Она ползла. Она дышала. Она смотрела на них со своей темной, безглазой поверхности.       И она… ждала.       Вода перестала прибывать. Она застыла на уровне пояса, превратив комнату в черное, зловонное болото. Тишина, наступившая после, была страшнее любого крика.       И в этой тишине, на поверхности черной, маслянистой воды, что-то… зашевелилось.       Сначала это была просто рябь. Затем — медленные, ленивые круги, расходящиеся от центра комнаты. Словно под водой, в черной глубине, просыпалось нечто огромное.       — Смотрите… — прошептала Майя, ее голос дрожал от ужаса.       Поверхность воды начала вздыматься. Не волнами. Она поднималась медленно, плавно, образуя несколько гладких, черных горбов.       А затем, из этих горбов, начали… расти.       Это были не руки. Не щупальца. Это было… нечто среднее.       Длинные, текучие, абсолютно черные отростки, лишенные костей и суставов. Они изгибались, текли, меняли форму, словно сделанные из густой, ожившей смолы.       Они поднимались из воды, медленно, мучительно, словно рождаясь из самой тьмы.       — Боже мой… — выдохнул Борис, его лицо было белым, как мел.       Фигуры начали обретать форму. У них не было четких очертаний. Это были просто… силуэты. Безликие, бесполые, сотканные из той же черной, маслянистой жижи, что заполняла комнату.       Они стояли в воде, неподвижные, как черные, уродливые статуи. Их было пятеро. Столько же, сколько и их.       И они… смотрели на них.       У них не было глаз. Но все, кто был в комнате, чувствовали этот взгляд. Холодный, бесстрастный, нечеловеческий.       — Что… что им нужно? — прошептала София, прижимаясь к Эмилю.       Никто не ответил.       Одна из фигур… пошевелилась.       Она медленно, плавно, подняла свою текучую, бесформенную руку и… потянулась к ним.       Эмиль, не раздумывая, схватил со стола тяжелый бронзовый подсвечник и швырнул его в существо.       Подсвечник пролетел сквозь него, не причинив никакого вреда, и с глухим всплеском утонул в черной воде.       Фигура не отреагировала. Она продолжала тянуться к ним.       Они были неуязвимы.       Они были… кошмаром, обретшим плоть.       Они не пытались их убить. Они не пытались их ранить.       Они пытались их… схватить.       Утащить.       Туда, вниз. В эту черную, бездонную, дышащую воду.       Хаос.       Черные, текучие фигуры двинулись на них со всех сторон. Они не были быстрыми, но их движения были неотвратимыми, как прилив.       — Назад! — закричал Дэниэл, отталкивая Майю за свою спину. Он схватил со стола тяжелую книгу в кожаном переплете и швырнул ее в ближайшее существо. Книга, как и подсвечник, прошла насквозь. Борис, преодолев оцепенение, начал отбиваться ножкой от сломанного стула. Эмиль прикрывал Софию, которая забилась в угол стола, закрыв лицо руками.       Но это было бесполезно.       Одна из фигур, обойдя их сбоку, протянула свое длинное, текучее щупальце и… схватила Майю за ногу.       Хватка была ледяной, вязкой, как тина. Она не сжимала, а… всасывала.       — А-а-а! — закричала Майя, ее крик был полон боли и ужаса.       Она почувствовала, как ее тянут. Тянут со стола, вниз, в эту черную, холодную воду.       — Майя! — закричал Дэниэл.       Он не думал. Он просто… действовал.       Он бросился на существо, которое держало Майю. Он врезался в его текучее, бесформенное тело, пытаясь оторвать его от нее.       На мгновение хватка ослабла. Майя, воспользовавшись этим, отползла в сторону.       Но существо, словно разозлившись, переключило свое внимание на Дэниэла.       Оно не стало его хватать.       Оно… обволокло его.       Черные, вязкие щупальца, словно змеи, оплели его руки, ноги, туловище. Он пытался вырваться, отбиваться, но его движения становились все медленнее, все слабее. Черная жижа проникала под одежду, липла к коже, парализуя, удушая.       — Дэниэл! — закричала Майя, ее голос сорвался.       Она видела, как его затягивает. Как его тело медленно, но неотвратимо, погружается в эту черную, дышащую массу.       Он посмотрел на нее.       В его глазах не было страха. Только… любовь. И безмолвная просьба.       Живи.       И затем… черная вода сомкнулась над его головой.       Он исчез.       Темнота.       Абсолютная, непроницаемая, как в утробе.       Тишина.       Полная, звенящая, как в космосе.       Дэниэл не чувствовал своего тела. Он не чувствовал ни холода, ни боли, ни страха. Он был… ничем.       Точкой сознания, парящей в бесконечной пустоте.       Он не мог дышать. Но ему и не нужно было.       Он умирал.       Или… уже умер.       Он не знал. Время здесь не существовало.       Он просто… был.       И в этой абсолютной, черной тишине он увидел… свет.       Не яркий, не ослепляющий. А мягкий, теплый, мерцающий, как огонек далекой свечи.       Свет начал приближаться, обретая форму.       Это был… силуэт.       Полупрозрачный, светящийся изнутри, он был соткан из чистого, золотистого света.       Дэниэл узнал его.       Отец.       Он стоял перед ним, и на его лице, которое Дэниэл помнил лишь по старым, выцветшим фотографиям, была… улыбка. Тихая, грустная, полная любви.       Он не говорил. Слова здесь были не нужны.       Он просто… поднял руку.       И в его светящейся ладони появились… ноты.       Они не были написаны на бумаге. Они были сотканы из того же света, что и он сам. Они парили в воздухе, вибрируя, издавая тихую, неслышимую музыку.       Дэниэл смотрел на них, и… понимал.       Это был «Плач у Ивового ручья». Но… другой.       Он видел мелодию, которую они нашли в архиве. Мелодию, которую они использовали год назад, чтобы победить. Мелодию, полную ярости, боли, борьбы.       Но за ней, под ней, сквозь нее… проступала другая.       Истинная.       Она была проще. Чище. Спокойнее.       В ней не было борьбы. В ней не было ярости.       В ней была… грусть. Светлая, тихая, всепрощающая грусть.       И… любовь.       Это был не боевой гимн.       Это была… колыбельная.       Песня, которую поют не для того, чтобы разбудить. А для того, чтобы… усыпить.       Дэниэл смотрел на эти светящиеся ноты, и знание, чистое, абсолютное, хлынуло в него, заполняя пустоту, вытесняя тьму.       Он понял все.       И в этот момент силуэт его отца начал таять, растворяться в свете. Он улыбнулся ему в последний раз, и в этой улыбке было прощение, благословение и… прощание.       Свет погас.              Тьма снова сомкнулась вокруг него.              Но теперь она была не страшной.       Она была просто… тьмой.       И он знал, что должен вернуться.       Вернуться и… спеть эту колыбельную.       — Он не дышит!       Крик Майи, полный отчаяния, пронзил тишину, наступившую после исчезновения Дэниэла. Черные, водяные монстры, словно выполнив свою задачу, застыли, превратившись в неподвижные, уродливые статуи.       Амелия, которая все это время стояла, забившись в угол, и в ужасе наблюдала за происходящим, вдруг вздрогнула. Она смотрела на то место, где черная вода поглотила Дэниэла, и ее лицо, до этого искаженное страхом, изменилось. На нем появилось выражение… решимости.       Она сорвала с шеи старый, потемневший от времени оберег — небольшой, гладкий камень с вырезанным на нем знакомым символом. Подарок Кая. Единственное, что у нее осталось от него.       — Нет! — прошептала она, ее голос дрожал от ярости.       — Не в моем доме!       Она сжала оберег в кулаке и, закрыв глаза, что-то прошептала. Слова были тихими, древними, на языке, которого никто из присутствующих не знал. И в этот момент оберег в ее руке… вспыхнул.       Яркая, ослепляющая вспышка чистого, белого света ударила по комнате, заставив всех зажмуриться. Раздался оглушительный рев, словно от боли взвыло само мироздание.       Когда они смогли открыть глаза, они увидели…       Ничего.       Вода исчезла. Черные, водяные монстры — тоже.       Комната снова стала просто старой, заброшенной комнатой. Мокрый, грязный пол, разбросанные вещи, запах сырости. И…       На полу, в центре комнаты, лежал он.       Дэниэл.       Бледный, неподвижный, бездыханный.       — Дэниэл! — Майя бросилась к нему. Она упала на колени, ее руки дрожали. Она прижалась ухом к его груди.       Тишина.       — Нет… — прошептала она.       — Нет, нет, нет…       Она не плакала. У нее не было на это времени. Она начала делать ему искусственное дыхание.       Она вдыхала воздух в его холодные, безжизненные губы, снова и снова, вкладывая в каждый выдох всю свою любовь, всю свою волю, всю свою надежду.       — Дыши, — шептала она в паузах.       — Пожалуйста, Дэниэл, дыши…       Кай стоял рядом, его лицо было каменным. Он смотрел на тело своего друга, на сына человека, которого он не смог защитить, и в его глазах была такая бездна боли и вины, что, казалось, она могла поглотить весь мир.       Майя сделала еще один вдох.       Пауза.       Тишина.       И вдруг…       Хрип.       Тихий, судорожный, булькающий.       Дэниэл дернулся, его тело выгнулось дугой. Он закашлялся, извергая из себя черную, маслянистую воду.       Он сделал первый, судорожный, рваный вдох.       И его глаза открылись.       Они были другими.       В их серой глубине больше не было ни страха, ни сомнения.       В них было… знание.       Он посмотрел на Майю, на ее заплаканное, испуганное, любимое лицо.       И он улыбнулся.       Слабой, измученной, но… улыбкой.       — Колыбельная, — прошептал он, и его голос, хриплый и слабый, прозвучал в тишине, как откровение.       — Это… колыбельная.       И в этот момент все поняли.       Расследование было завершено.       Они знали, с чем имеют дело.       И они знали, как с этим бороться.       Но они также знали, что враг, который только что заглянул в их лица, который только что попробовал их на вкус, — больше не будет играть в прятки.       Следующий удар будет последним.       И он будет нанесен на уничтожение.