Эпизод 6: Колыбельная для Тени

БЛОК 1: Эхо победы, шепот пророчества

      Рассвет над заброшенным парком аттракционов был похож на вскрытую рану. Бледный, анемичный свет просачивался сквозь пробитые панели крыши Зеркального лабиринта, и его лучи, преломляясь, взрывались тысячами радужных искр на полу, усыпанном битым стеклом. Воздух был холодным, неподвижным, пах озоном, как после удара молнии, и старой, слежавшейся пылью. Красиво. И страшно.       Команда стояла посреди этого стеклянного крошева, как группа выживших после кораблекрушения на берегу из битых бутылок. Их силуэты, темные и неподвижные, отражались в тысячах осколков, раздробленные, искаженные, бесконечные. Победа не принесла ни радости, ни облегчения. Только свинцовую усталость и холод, который шел не от утреннего воздуха, а изнутри.       Они молча смотрели на то место, где еще недавно стоял Мистер Грей. На то место, где сейчас не было ничего, кроме груды особенно мелких, почти превратившихся в пыль осколков. Это не ощущалось как триумф. Это ощущалось как убийство тени, в то время как ее хозяин, невидимый и невредимый, продолжал наблюдать за ними откуда-то из темноты. Они выиграли сражение, но чувствовали, что война только начинается. Каждый осколок под их ногами был напоминанием: они разбили одно отражение, но сколько их еще осталось в этом мире, полном зеркал?       «Синяя Птица» встретила их приглушенным светом и запахом остывшего кофе. Это место, их убежище, теперь казалось хрупким, почти иллюзорным. Они сгрудились за своим столиком в углу, и тишина, которую они принесли с собой из лабиринта, была тяжелее и страшнее любого крика. На столе, между чашками, лежала книга хранителей, которую им отдала Амелия. Ее древний кожаный переплет казался темным пятном на светлом дереве.       — «Для колыбельной нужен… голос ребенка», — Дэниэл произнес эти слова в тишину, и они упали, как камни в глубокий колодец. Он повторял их снова и снова, словно мантру, словно пытался на вкус, на ощупь понять их смысл. Его взгляд был расфокусирован, он смотрел сквозь стены, сквозь друзей, туда, в разрушенный лабиринт, где он слышал это пророчество.       — Что это значит? — голос Софии был тихим, надтреснутым. Она, певица, чей голос был их надеждой, теперь чувствовала себя бесполезной.       — Мы должны… найти ребенка? Заставить его петь?       Сама мысль была чудовищной, абсурдной. Она заставила всех поежиться.       — Может, это метафора? — предположила Майя, ее голос был ровным, аналитическим, но в нем слышалась дрожь.       — Голос невинности? Чистоты? Твой голос, София, он…       — Я не ребенок, — тихо, но твердо оборвала ее София.       Они замолчали, и загадка, брошенная им аватаром, повисла в воздухе, неразрешимая и зловещая. Это был не просто ключ. Это была насмешка. Враг, умирая, оставил им неразрешимую задачу, обрекая их на бессилие и отчаяние.       Эмиль, единственный, кто еще сохранял остатки самообладания, придвинул к себе книгу Амелии. Он открыл ее. Страницы, хрупкие и пожелтевшие, пахли веками. Это был не просто сборник нот. Это был палимпсест — дневник, исписанный десятками разных почерков, наслоившихся друг на друга.              Истории, молитвы, предупреждения. Голоса мертвых хранителей.       Он надел очки и, вооружившись маленькой лупой, которую всегда носил с собой, начал вчитываться в выцветшие строки. Он искал одно — «голос ребенка», «дитя», «исток». Он продирался сквозь записи о засухах, штормах, ритуалах и страхах, которые были так похожи на их собственные.       И он нашел.       На одной из самых старых, почти истлевших страниц, написанной изящным женским почерком, он прочел:       — «Мелодия сильна, — его голос в тишине прозвучал как скрип старого дерева, — но лишь голос истока может запереть врата. Голос, что первым спел ей песню тишины».       Он поднял глаза от книги. Его взгляд был тяжелым.       — Это подтверждает слова аватара, — тихо сказал Дэниэл.       — Да, — ответил Эмиль. — Но не дает ответа. Что такое «голос истока»?       Загадка стала еще глубже, еще древнее, еще безнадежнее.       Позже, когда остальные разошлись, погруженные в свои тревожные мысли, Майя и Дэниэл остались в клубе одни. Он сидел, уронив голову на руки, его плечи поникли. Битва в лабиринте, ментальная атака, пророчество аватара — все это выбило из него последние силы.       — Голос ребенка… Мой отец… Кай… — бормотал он, его голос был глухим, полным отчаяния.       — Все это связано. Все эти нити ведут в один узел, а я… я не могу его распутать. Я не могу найти начало.       Майя молча подошла к нему сзади. Она положила руки ему на плечи. Ее прикосновение было легким, почти невесомым. Она больше не боялась своей способности. Она приняла ее. Она стала частью ее, как и шрамы, оставшиеся от их приключений.       — Мы найдем, — сказала она. Ее голос был тихим, но в нем была та самая сталь, которая вытащила их из апатии.        — Твой отец верил в тебя. Он оставил тебе ключ не потому, что ты должен был знать ответ. А потому, что он знал, что ты сможешь его найти.       Она замолчала, а потом добавила, почти шепотом:       — И я верю.       Дэниэл медленно поднял голову и накрыл ее руку своей. Их пальцы переплелись. В этом безумном, рассыпающемся на части мире, их близость, их вера друг в друга, была единственным, что еще оставалось целым. Единственным островом стабильности. Единственным, за что стоило бороться.       Эмиль не мог успокоиться. Он снова и снова перечитывал книгу, вглядываясь в выцветшие строки, пытаясь найти то, что упустил. И его упорство было вознаграждено.       На полях, рядом с записью о «голосе истока», он заметил едва различимую пометку, сделанную другим почерком, более поздним и нервным. Это была не часть основного текста. Это был комментарий, оставленный другим хранителем.       — «…все пути ведут к нему. К тому, кто помнит начало. К Вейну…» — прочитал Эмиль вслух, и его собственный голос дрогнул от волнения.       Он резко поднял голову, его глаза за очками блеснули.       — Вейн! — воскликнул он.       Все обернулись к нему.       — Элиас Вейн! — продолжал он, его голос звенел от открытия.       — Это фамилия одной из семей-основателей Тихой Гавани! Они были первыми смотрителями маяка, первыми картографами… Они записывали историю этого места!       Он вскочил со стула, его усталость как рукой сняло.       — Если кто-то и знает, что такое «голос истока», — сказал он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность, — то это он. Элиас Вейн. Последний из своего рода. Городской архивариус.       В гнетущей тишине их отчаяния наконец-то появился луч света. У них была новая, конкретная, осязаемая цель.

БЛОК 2: Хранитель забытых историй

      Городской архив Тихой Гавани не был похож на библиотеку. Это был мавзолей. Каменное, готическое здание, вросшее в землю, оно казалось не построенным, а выросшим из самой истории. Высокие, сводчатые потолки терялись во мраке, а узкие, как бойницы, окна пропускали внутрь лишь тонкие, пыльные столпы света, в которых, словно души, кружились пылинки.       Воздух здесь был другим. Он был плотным, тяжелым, пах старой, рассыпающейся бумагой, потрескавшейся кожей переплетов и сургучом, которым когда-то запечатывали тайны. Здесь царила абсолютная, почти религиозная тишина, нарушаемая лишь скрипом их собственных шагов по старым дубовым половицам и далеким, едва уловимым шелестом переворачиваемых страниц.       Бесконечные ряды темных, почти черных деревянных стеллажей уходили ввысь, теряясь во мраке.       Они были похожи на ребра гигантского, давно умершего левиафана, а книги и папки, стоявшие на них — на его окаменевшую плоть. Это было не хранилище информации. Это было кладбище. Кладбище историй, судеб, надежд и страхов. И они пришли сюда, чтобы потревожить одну из этих могил.       Они нашли его кабинет в самом дальнем, самом темном крыле архива. Табличка на двери, сделанная из потемневшей латуни, гласила: «Элиас Вейн. Главный Архивариус». Дверь была приоткрыта.       Они заглянули внутрь. Комната была завалена книгами и свитками. За огромным, заваленным бумагами столом, спиной к ним, сидел человек. Он низко склонился над огромным, раскрытым манускриптом, и его длинные, седые волосы, похожие на паутину, почти касались пожелтевших страниц. Он был так неподвижен, что казался частью интерьера, еще одним древним, пыльным экспонатом.       Дэниэл осторожно, почти нерешительно, постучал костяшками пальцев по дверному косяку. Человек не пошевелился. Он не обернулся.       — Закройте дверь, — раздался голос.       Голос был сухим, скрипучим, как несмазанные петли. Он был лишен всяких эмоций, кроме бесконечной, всепоглощающей усталости.       — Вы впускаете сквозняк. И глупость.       Он медленно, с видимым усилием, повернулся в своем массивном кресле. И они увидели его. Ему было, наверное, лет шестьдесят, но выглядел он так, словно прожил все сто. Он был худым, почти скелетообразным, его тело тонуло в старомодном, потертом твидовом костюме, который, казалось, был ему велик. Из-под воротника белоснежной, накрахмаленной рубашки выглядывала тонкая, морщинистая шея.       Но самым поразительным были его волосы и глаза. Копна абсолютно седых, почти белых, растрепанных волос торчала во все стороны, создавая вокруг его головы подобие нимба или, скорее, тернового венца. А глаза… за толстыми стеклами очков в круглой, черепаховой оправе, они были острыми, как осколки льда. Умные, пронзительные и полные такой бесконечной, вселенской усталости, словно он уже видел все, что можно было увидеть, и прочитал все, что можно было прочитать, и не нашел в этом ничего, кроме разочарования.       На его тонких, костлявых руках были надеты белоснежные хлопковые перчатки. Он не хотел пачкать свои книги. Или… не хотел, чтобы мир пачкал его.       Он окинул их взглядом. Не враждебным. Не любопытным. А просто… пренебрежительным. Взглядом энтомолога, разглядывающего назойливых, бессмысленных насекомых, которые залетели в его лабораторию.       — Чем могу быть полезен юным вандалам, нарушившим покой мертвых? — спросил он своим скрипучим голосом.       Они пытались объяснить. Сбивчиво, перебивая друг друга. Дэниэл говорил о легендах, Майя — о «голосе истока», Эмиль — о книге хранителей. Они выложили перед ним все, что знали, все свои страхи, все свои надежды.       Элиас слушал их, не перебивая. На его тонких, бескровных губах играла едва заметная, насмешливая улыбка. Он слушал их, как слушают бред сумасшедшего — с вежливым, отстраненным любопытством.       Когда они закончили, он помолчал секунду, затем медленно снял очки и протер их белоснежным платком.       — Сказки, — сказал он. Слово упало в тишину, как камень.       — Глупые, сентиментальные суеверия для необразованных рыбаков и экзальтированных девиц.       Он снова надел очки и посмотрел на них. Его взгляд был холодным, как сталь.       — Архив, молодые люди, — это место для фактов. Для документов. Для проверяемой, материальной истины. А не для ваших… — он поморщился, словно от дурного запаха, — …фантазий.       Он медленно, демонстративно, повернулся обратно к своему манускрипту.       — Уходите, — сказал он, не оборачиваясь.       — И закройте дверь. Вы мешаете мне работать.       Разговор был окончен. Стена, которую он воздвиг между собой и ими, была выше и крепче, чем стены этого архива.       Они стояли на пороге, раздавленные, униженные. Их последняя надежда рушилась на их глазах. Они уже собирались уходить, признав свое поражение, когда Дэниэл… сделал шаг вперед. В его глазах, вместо отчаяния, горела холодная, упрямая ярость.       — Мой отец искал то же, что и мы, — сказал он. Его голос дрожал, но в нем звучала сталь.       — Его звали Александр Грей.       Элиас замер. Его рука, державшая перо, застыла в воздухе. Он не обернулся. Но Дэниэл видел, как напряглась его худая, сгорбленная спина.       Дэниэл, чувствуя, что нащупал что-то, шагнул еще ближе. Он расстегнул воротник рубашки и, сорвав с шеи цепочку, бросил на стол, рядом с древним манускриптом, свой медальон.       Старый, потемневший от времени медальон с выгравированными на нем символами.       Лязг металла о дерево прозвучал в тишине, как выстрел.       Элиас медленно, очень медленно, обернулся.       Его взгляд, до этого насмешливый и пренебрежительный, был прикован к медальону. Он смотрел на него, и его лицо, до этого непроницаемое, как маска, изменилось. На нем отразилось… узнавание.       Шок. И… что-то еще.       Что-то, похожее на… страх.       Он медленно, словно боясь, что медальон может его укусить, протянул руку в белой перчатке и коснулся его. Он снял очки, и его глаза, теперь беззащитные, близко-близко, рассмотрели выгравированные символы.       — Символ Хранителей… — прошептал он. Его голос был едва слышен. Он дрожал.       Он поднял глаза на Дэниэла. И в его взгляде больше не было ни насмешки, ни пренебрежения.       В нем был лихорадочный, почти безумный интерес.       — Значит, — прошептал он, его взгляд метался от медальона к лицу Дэниэла, — вы не просто любопытные. Вы…       Он замолчал, не в силах закончить фразу.       — Вы… часть этого.       Его враждебность, его стена из цинизма и недоверия — все это рухнуло в один миг, погребенное под тяжестью этого маленького, старого куска металла.       Он смотрел на них, и теперь это был взгляд не энтомолога, а заговорщика, который только что нашел своих давно потерянных соратников.       Или… своих врагов.

БЛОК 3: Тайная комната и страшная правда

      Элиас Вейн не сказал больше ни слова. Он молча встал, подошел к одному из массивных книжных шкафов и, нажав на неприметный выступ в резном орнаменте, открыл потайную дверь. Скрипнув, часть шкафа отъехала в сторону, обнажив темный, узкий проход.       — Сюда, — бросил он через плечо, и его голос, до этого скрипучий, теперь звенел от нетерпеливого, почти лихорадочного возбуждения.       Они шагнули за ним, и дверь за ними бесшумно закрылась, отрезая их от мира пыльных фолиантов и погружая в мир одержимости.       Это была не просто комната. Это был мозг. Мозг человека, который всю свою жизнь посвятил одной-единственной идее. Стены, от пола до потолка, были увешаны старыми, пожелтевшими картами Тихой Гавани, на которых красными чернилами были нанесены какие-то знаки, линии, траектории. Генеалогические древа семей-основателей, испещренные пометками и вопросительными знаками.       Вырезки из газет столетней давности, рассказывающие о странных штормах, исчезновениях, необъяснимых явлениях. Все это было соединено между собой сетью из красных нитей, сходящихся в одной точке — в центре, где висел грубый, нарисованный от руки рисунок Ивового ручья. В центре комнаты стоял огромный стол, заваленный раскрытыми книгами, свитками, странными, потемневшими от времени артефактами — камнями с вырезанными на них символами, обломками костей, засушенными травами. Воздух здесь пах не просто пылью. Он пах одержимостью.       — Вы ищете «голос истока», — сказал Элиас, его голос в этой маленькой, заваленной бумагами комнате звучал громко, почти пророчески. Он не спрашивал. Он утверждал.       — Вы думаете, это метафора. Но вы ошибаетесь.       Он подошел к одной из карт на стене и ткнул в нее костлявым пальцем.       — Все началось здесь. Много веков назад. Когда этот город был еще просто рыбацкой деревушкой. Когда Сущность, которую вы пытаетесь усыпить, впервые проснулась.       Он говорил, и его голос, до этого сухой и безжизненный, наполнился страстью, энергией. Он не просто рассказывал историю. Он жил ею.       — Легенда говорит, что ее нельзя было победить. Нельзя было убить. Ее можно было только… успокоить. И сделала это… — он сделал паузу, обводя их горящим взглядом, — …девочка.       Он подошел к столу и взял в руки небольшой, потемневший от времени рисунок, сделанный углем на куске пергамента. На рисунке, наивном и детском, была изображена маленькая девочка с длинными волосами, стоящая на берегу ручья.       — Ее звали Лилия, — сказал Элиас, и Майя вздрогнула, услышав это имя.       — Она была дочерью первого смотрителя маяка. И у нее был… дар. Уникальный, необъяснимый. Ее пение… оно могло успокаивать саму природу. Оно могло остановить шторм. Оно могло заставить цветы распуститься зимой.       Он замолчал, давая им осознать его слова.       — Когда Сущность проснулась, когда черная вода пошла по земле, унося жизни, именно она, ребенок, вышла к ручью. И… спела. Спела ей первую колыбельную. Песню тишины.       — Но вы не понимаете главного, — продолжал Элиас, и его голос вдруг стал тихим, страшным, почти шепотом. Он положил рисунок на стол и открыл тяжелый, окованный медью фолиант, лежавший в центре.       — Ритуал — это не просто песня. Это… обмен.       Он перелистнул несколько страниц и указал на рисунок, сделанный выцветшими, бурыми чернилами.       Рисунок был жутким.       На нем была изображена та же девочка, поющая у ручья. Но из ее груди, из самого сердца, к черной, клубящейся воде тянулась тонкая, светящаяся нить. Словно ее жизненная сила, ее душа, перетекала из нее в Сущность.       — Первая хранительница не просто спела, — прошептал Элиас, его глаза за стеклами очков горели безумным огнем.       — Она отдала себя. Она отдала свою жизненную силу, свою душу, чтобы запечатать зло. Чтобы купить этому городу несколько веков тишины.       Он поднял на них взгляд.       — Колыбельная без жертвы — это просто звук.       Слова Элиаса упали в тишину, как гильотина.       Шок.       Абсолютный, парализующий шок.       Они смотрели на рисунок, на эту светящуюся нить, и понимали.       Все взгляды, медленно, неохотно, обратились к Софии.       Она сидела, бледная, как полотно, ее руки были сцеплены в замок на коленях. Она — единственный «голос», который у них был. Единственная, кто мог спеть эту колыбельную.       И теперь они знали, какова цена.       — Нет, — первым опомнился Эмиль. Он вскочил со стула, его лицо исказилось от ярости и ужаса.       Он шагнул вперед, инстинктивно заслоняя Софию собой.       — Нет! Этому не бывать!       Он смотрел на Элиаса с ненавистью.       — Должен быть другой путь! — закричал он, его голос сорвался.       — Всегда есть другой путь!       — Нет, — спокойно, почти безразлично, ответил Элиас.       — Таковы правила. Такова цена.       В команде, еще минуту назад единой и сплоченной, наметился раскол. Эмиль, готовый защищать Софию до последней капли крови. Дэниэл, разрываемый между желанием спасти город и ужасом перед необходимой жертвой. Майя, пытающаяся найти логику там, где ее не было.       Они были на грани. На грани того, чтобы разорвать друг друга на части.       — Возможно… и есть.       Голос Элиаса, тихий и задумчивый, прервал их назревающую ссору. Он отвернулся от них и подошел к предмету, стоявшему в углу комнаты и накрытому старой, пыльной тканью.       — Мой прадед, — сказал он, его голос звучал отстраненно, словно он говорил сам с собой, — был таким же, как и я. Одержимым. Но он был человеком науки. Он не верил в души и жертвы. Он верил в… фиксацию. В сохранение.       Он резко сдернул ткань.       Под ней, на маленьком столике, стоял он. Старинный фонограф Эдисона. Его большой, латунный раструб, похожий на экзотический цветок, тускло блестел в полумраке.       — Он был одержим этой легендой, — продолжал Элиас, его пальцы в белых перчатках нежно коснулись раструба.       — И он решил… обмануть судьбу. В начале XX века, когда Сущность снова начала проявлять беспокойство, он нашел ее.       — Кого? — прошептала Майя.       — Другую, — ответил Элиас.       — Девочку. С таким же «чистым» голосом. С таким же даром. И он…       Он открыл небольшой деревянный ящичек, стоявший рядом с фонографом. Внутри, на бархатной подкладке, лежал одинокий, хрупкий предмет.       Старый восковой цилиндр.       — …записал ее, — закончил Элиас.       Он осторожно, двумя пальцами, взял цилиндр и поднес его к свету.       — Он пытался запереть чудо в коробку, — прошептал он, и в его голосе, впервые, прозвучала… надежда.       — Может быть, у него получилось.

БЛОК 4: Шторм на горизонте

      Тишина в комнате была абсолютной, почти религиозной. Элиас, с благоговением хирурга, совершающего сложнейшую операцию, установил восковой цилиндр на фонограф. Его пальцы в белых перчатках двигались медленно, выверено. Он опустил иглу. Завел пружинный механизм.       Раздался треск.       Сухой, царапающий, как шорох старого пергамента. Шипение. Словно время, запертое на этом маленьком восковом цилиндре, пыталось вырваться на свободу.       И из этого треска, из этого шипения, как призрак, рожденный из пыли и забвения, родился… голос.       Он был неземным.       Невероятно чистый, высокий, почти на грани ультразвука, он, казалось, не имел ни возраста, ни пола. Это был не просто детский голос. Это был… голос самого света. Голос самой невинности.       Он пел.       Ту самую мелодию «Плача у Ивового ручья». Но… другую. Истинную. Колыбельную.       Звук, лишенный всякой электронной обработки, живой, вибрирующий, заполнил комнату. Он не был громким, но он, казалось, проникал сквозь кожу, прямо в душу. Он успокаивал. Он очищал. Он дарил… покой.       Пыль в лучах света, казалось, замерла. Тени в углах комнаты, до этого казавшиеся живыми и враждебными, съежились, отступили.       У Майи, у Софии, даже у Эмиля, на глазах выступили слезы. Это были не слезы горя. Это были слезы… катарсиса.       Они нашли его.       Их оружие.       Их надежду.       В тот самый момент, когда последняя, самая высокая, самая чистая нота голоса из прошлого замерла в воздухе, это… случилось.       Мир за окнами архива… умер.       Ясный, хоть и пасмурный, день исчез. Мгновенно. Словно кто-то нажал на выключатель. За окнами воцарилась глубокая, противоестественная ночь.       И поднялся ветер.       Сначала — тихий вой, похожий на стон раненого зверя. Затем — рев. Оглушительный, яростный рев урагана, который, казалось, хотел вырвать старое здание архива из земли с корнем.       Стены задрожали. Книги на полках заплясали.       Сущность почувствовала их. Она услышала голос, который когда-то усыпил ее. Она поняла, что они нашли ее слабость.       И она пришла в ярость.       Хаос.       Свет в кабинете Элиаса замигал и с оглушительным треском погас. Они оказались в полной темноте, нарушаемой лишь вспышками молний, которые на долю секунды выхватывали из мрака их бледные, искаженные ужасом лица.       Книги с грохотом посыпались со стеллажей, словно их швыряла невидимая рука. Старинные карты срывались со стен. Артефакты на столе Элиаса начали дрожать, подпрыгивать, падать на пол, разбиваясь на тысячи осколков.       Холодный, сверхъестественный ветер ворвался в комнату, хотя окна были закрыты. Он выл, кружил по комнате, разбрасывая бумаги, срывая одежду, пытаясь… добраться до них. Добраться до фонографа.       Сущность пыталась уничтожить их. Уничтожить запись. Уничтожить их последнюю надежду.       — Оно… оно хочет уничтожить запись! — закричал Элиас, пытаясь перекричать вой ветра. Он всем телом навалился на фонограф, защищая его от летящих обломков.       — Мы должны уходить! — крикнул Дэниэл, пытаясь собрать разлетевшиеся по полу страницы из книги хранителей.       — Этого недостаточно! — вдруг закричал Элиас. Его голос, полный отчаяния, прорвался сквозь рев бури.       — Просто проиграть запись — этого недостаточно! Ее нужно проиграть в ее сердце! В ее логове! Он в панике, почти безумно, ткнул пальцем в одну из карт, чудом удержавшуюся на стене.       — Ритуал нужно проводить не просто у ручья! — кричал он.       — А у его истока! Там, где она спит! Старый колодец… под заброшенной церковью!       Ветер достиг своего пика. Он больше не выл. Он визжал. Высокий, пронзительный, невыносимый визг, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.       Огромное, готическое окно в главном зале архива, которое выдержало не один шторм, не выдержало этого.       ТРЕСК!       Оглушительный, похожий на выстрел пушки.       Окно не разбилось. Оно покрылось густой, плотной сетью трещин, словно гигантская паутина, сотканная из стекла.       И сквозь эти трещины, сквозь эту паутину, они увидели… небо.       Оно было черным. Абсолютно черным, как та вода в их сне.       И в самом центре этого черного неба, прямо над городом, прямо над шпилем заброшенной церкви, закручивалась гигантская, сверхъестественная воронка урагана.       Она не была похожа на обычный смерч. Она была… живой. Она пульсировала, дышала, и в самом ее центре, в спокойной, безветренной точке, горел один-единственный, багровый, зловещий огонек.       Глаз бури.       Глаз разгневанного бога.       Они нашли ответ. Они знали, что делать, и где это делать.       Но, глядя на этот апокалиптический пейзаж за окном, они поняли, что у них почти не осталось времени.       Гонка началась.       И финишной чертой в ней была… сама вечность.