На твоих условиях

— Хорошо, — сказал он, и его бархатный голос был спокоен, как поверхность озера в безветренный день. — Я согласен. На твоих условиях. «Я пока не знаю, что скрывается за этим предложением, — думал он, глядя на ее опущенные ресницы. — Но я хочу узнать. Не твое тело, а твою душу. И если это единственный способ до нее добраться... я им воспользуюсь.» Его слова повисли в воздухе. Сделка была заключена. А что дальше? Неловкое молчание, в котором было слышно, как бьется ее сердце — отчаянно и громко, как птица в клетке, — стало невыносимым. Они оба понимали, зачем здесь встретились. Оттягивать означало усугублять стыд и неловкость, превращать себя в шутку. Ишака первым нарушил тишину. Он не стал делать вид, что все нормально, не заговорил о погоде. Его взгляд был серьезным и прямым, лишенным игривости. —Мы можем подняться ко мне, — произнес он не как соблазнительное предложение, а как констатацию следующего логичного шага, как врач, сообщающий о необходимости процедуры. В его голосе не было нажима, только практичность. — Или мы можем посидеть здесь еще. Решай ты. «Решай ты.» Эти два слова стали для нее толчком в спину. В ее жизни всегда решали другие. Мать. Гийом. Тома. Теперь он, в рамках их странного договора, отдавал ей контроль в самый пиковый, самый пугающий момент. Элен почувствовала, как ее щеки пылают огнем. Она кивнула, резко и коротко, не в силах вымолвить ни слова, и опустила глаза. Это был не кокетливый взгляд, а жест полной капитуляции, белого флага, выброшенного перед самой собой. — Хорошо, — прошептала она, и это слово было похоже на стон. Он поднялся, оставил на столе купюру, и они направились к лифту. Дорога до его номера показалась ей бесконечным коридором позора. Она шла за ним, глядя в пол, на его кроссовки, чувствуя, как каждый нерв в ее теле натянут, как струна, готовая лопнуть. «Что я делаю? Боже, что я делаю? — ее мысли метались в панике. — Он сейчас все поймет. Поймет, что я не такая. Что я не умею. Что я заморожена. Он подумает, что я... а я и есть... ненастоящая.» Лифт. Зеркало в лифте, где она увидела свое бледное, испуганное лицо, огромные глаза-озера, в которых плескался чистый ужас. Рядом — его отражение: спокойное, собранное, твердое. Он не пытался ее трогать, не пытался заполнить пространство пустыми словами. Он просто был рядом, и эта молчаливая солидарность была одновременно пугающей и успокаивающей. Он не играл в игры. Дверь в номер закрылась с тихим, но оглушительным в тишине щелчком. Звук конечной точки. Комната была стандартным гостиничным номером: чисто, нейтрально, безлично, пахло чужим воздухом. На стуле висела его футболка, на столе стоял открытый ноутбук с заставкой — видом на зеленые холмы, — крошечные, такие человечные детали его жизни, в которую она сейчас ворвалась со своим дурацким, отчаянным предложением. Они стояли друг напротив друга посередине комнаты, как два боксера перед раундом, не зная, с чего начать этот странный, договорной поединок. — Элен, — он произнес ее имя мягко, но весомо, и от этого она вздрогнула, словно от прикосновения. — Мы никуда не спешим. Мы можем просто посидеть. «Посидеть? — с внутренней истерикой подумала она. — Сидеть и чувствовать, как этот стыд разъедает меня изнутри? Сидеть и ждать, когда он наконец решит, что пора? Нет. Только не это.» И в этот момент ее накрыло новой, леденящей волной паники. Она поняла, что не может вынести еще час этой пытки — сидеть и притворяться, что все в порядке, что она «легкая» и «непринужденная». Лучше уж... лучше уж пройти через это быстро, как через хирургическую операцию, под общим наркозом собственного отчаяния. — Нет, — выдохнула она, сжимая руки в кулаки, все еще не в силах поднять на него взгляд. Ее голос прозвучал хрипло и отчужденно. — Давай... давай просто сделаем это. Ее слова прозвучали грубо и цинично, ровно так, как она и задумывала свою «сделку». Но внутри все кричало от ужаса и протеста. Она предлагала «дружбу с привилегиями», а сама чувствовала себя так, будто готовится к казни, к акту самоуничтожения. Он смотрел на нее — на ее сжатые кулаки, на дрожащие губы, на неподвижную, как у манекена, позу. И ей снова показалось, что он видит все — и ее леденящий страх, и ее показную, дурацкую жесткость. Он видел крик, спрятанный за этими словами. Но он не стал спорить. Не стал уговаривать. Он видел, что любое слово сейчас будет лишь еще большим давлением. Он медленно, давая ей время отпрянуть, сделал шаг вперед. И в этот миг ее жизнь с треском разделилась на «до» и «после». До — это была Элен, которая верила, что может все контролировать с помощью холодных схем. После... она пока не знала, что будет после. Только тихий ужас и смиренное ожидание того, что вот-вот рухнет последняя стена, отделяющая ее от другого человека. Она должна была открыть эту главу своей жизни сама. Иначе снова вышло бы, как всегда — решение принял бы кто-то другой, а она лишь покорно последовала. Собрав всю свою волю в тугой комок, она сделала резкое, почти судорожное движение вперед, встала на цыпочки и коснулась своими холодными, дрожащими губами его губ. Действие было импульсивным, почти механическим. Она хотела хоть в этом, в самом главном, решать сама. «Пусть это будет мой выбор. Мой провал. Моя ошибка. Но моя.» Ее внезапный порыв застал Ишаку врасплох. Его глаза от удивления на мгновение стали шире, тело напряглось. Он чувствовал ее мягкие, но абсолютно неподвижные губы на своих и не мог не думать об одном: «Она не целует. Она просто... прикасается. Как к стеклу. Боже, она так боится...» Но он быстро взял себя в руки, закрыл глаза, подавив в себе первый инстинкт — обнять ее и прижать к себе. Вместо этого он сделал следующий шаг — ответный. Он начал целовать ее, нежно, почти несмело, лаская ее губы своими. Он не делал поцелуй откровенно страстным, не пытался взять больше, чем она готова была дать. Его цель была не в страсти, а в том, чтобы ей было комфортно. Чтобы она не испугалась и не убежала. «Он такой... нежный, — Элен начала медленно тонуть в новых, непривычных ощущениях. Ей казалось, что никогда в жизни — ни с Гийомом, ни с кем другим — она не чувствовала такой осторожной, почти бережной нежности от мужчины. — Его губы... такие теплые. Такие живые...» Он положил одну руку ей на талию, легчайше, почти невесомо. И даже через слой одежды она ощутила его тепло. Оно не согрело, а обожгло ее, заставив вздрогнуть. Второй рукой он коснулся ее пальцев, безвольно висящих вдоль тела, и аккуратно, не настаивая, просто взял ее ладонь в свою, как бы предлагая опору. И в этот момент в Элен что-то дрогнуло. Робкий, едва зародившийся отклик. Ее свободная рука непроизвольно дрогнула и приподнялась, чтобы коснуться его груди, его плеча... чтобы хоть как-то ответить на его молчаливое предложение. Но тут же, как удар хлыста, в голове прозвучал ледяной, отчужденный голос Гийома: «Не трогай меня! Никогда. Не трогай. Меня.» Слова, которые она слышала так часто, что они вросли в ее плоть и стали рефлексом. Ее рука, не успев подняться и на несколько сантиметров, замерла в воздухе, а затем бессильно и тяжело опустилась обратно, повинуясь старому, выученному запрету. «Мне нельзя трогать его. Мои прикосновения приносят дискомфорт.» Ишака заметил это прерванное движение краем глаза. Что это? Отторжение? Страх? Он пока не знал истинных причин, и в голове мелькнула самая простая: смущение. Он не стал давить. Он оторвался от ее губ. Его дыхание было ровным, а взгляд — серьезным и вопрошающим. Он смотрел прямо в ее глаза, пытаясь прочитать хоть что-то в их мутной зелени. — Ты уверена? — спросил он тихо. Всего два слова. Но в них был целый мир: «У тебя еще есть выбор. Ты можешь остановиться. Я не буду держать.» Элен зажмурилась на секунду, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы, которых она даже не заметила. Она кивнула, снова резко и коротко, как марионетка. — Да, — выдохнула она, и ее голос прозвучал сипло от сдерживаемых рыданий. — Я уверена. Она лгала. Она не была уверена ни в чем, кроме того, что должна пройти через это до конца, иначе все ее жалкое сопротивление, вся эта «сделка» — обесценится. Она снова окажется слабой. Ишака услышал не слова, а отчаяние в ее голосе. Он видел и кивок. Видел ее попытку быть сильной. И он принял ее решение. Не потому, что был слеп, а потому, что уважал даже эту, искалеченную, волю. Он снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был чуть более настойчивым, но все так же бесконечно терпеливым, давая ей понять: ты можешь идти в своем темпе. Я подожду. Он аккуратно, почти с благоговением, спустил с ее плеч плащ. Тяжелая ткань с глухим стуком рухнула на пол, образуя темное пятно у их ног. Освободились ее хрупкие, почти девичьи плечи, которые она сейчас напряженно держала ровно, словно на них по-прежнему лежал невидимый груз всех ее долгов и неудач, предстали перед ним. Ее дыхание оставалось нарочито ровным — не от спокойствия, а от предельного контроля, от страха, что стоит ей расслабиться, и она разорвется на части. Его теплые ладони мягко коснулись подола ее простой кофты, собираясь снять ее. —Подожди, — выдохнула она, и голос ее прозвучал как шелест сухих листьев. Он мгновенно замер, убрав руки. Элен отошла к стене и нажала на выключатель. Щелчок. И комната погрузилась в бархатный мрак, нарушаемый лишь серебристым светом луны, струившимся из окна. «Она выключила свет... — пронеслось в голове у Ишаки с внезапной волной нежности. — Стесняется. Как юная девочка в первый раз. Это... бесконечно трогательно.» Он интерпретировал ее жест как милую робость, не видя за ним спасительной маскировки для ее мучительного стыда. В лунном свете ее фигура казалась призрачной и еще более хрупкой. Подойдя обратно, она стояла, и ее лицо было живой картой сомнений и внутренней борьбы. Она глубоко, с видимым усилием вдохнула, словно вбирая в себя не воздух, а крупицы храбрости, рассеянные в темноте. И затем, глядя куда-то мимо его плеча, она сама, неуклюжим, но решительным движением, ухватилась за подол своей кофты и начала медленно поднимать его. Ишака не шелохнулся. Он понял. Она хочет сделать это сама. Контролировать хоть что-то. Он наблюдал, затаив дыхание, как обнажается полоска ее бледной, почти фарфоровой кожи живота, как проступают тени под линией ребер. Мелькнул край простого белого бюстгальтера — практичного, лишенного всякого кокетства. Она стянула кофту через голову, запуталась на секунду в рукавах и, наконец, сбросила ее с себя. Ткань бесшумно упала на пол, присоединившись к плащу. И он увидел ее. Такую же прекрасную. Такую же настоящую. Неидеальную. Смущенную до дрожи. Лунный свет, как луч прожектора, скользил по ее коже, мягко подсвечивая изгибы — чуть выпирающий от нервного напряжения живот, небольшую, скромную грудь, все еще прикрытую тканью лифчика. Он видел, как ее грудная клетка вздымалась в попытке дышать глубже, как ее пальцы судорожно теребили шов на джинсах, пытаясь найти точку опоры. Ее взгляд был упрямо опущен вниз, полный стыда, как у ребенка, пойманного на проступке. Он не мог молчать. —Ты прекрасна... — слова сорвались с его губ тихо, почти благоговейно, бездумно. Это была не лесть, а констатация факта, вырвавшегося из самой глубины души. Элен замерла. Казалось, она даже перестала дышать. Ее взгляд, полный недоверия и страха, медленно поднялся на него. И снова — это выражение. Ни капли фальши. Ни тени оценки или снисхождения. Только чистое, неподдельное восхищение. Щеки ее залил густой, багровый румянец, такой яркий, что его было видно даже в полумраке. «Зачем он это сказал? — в панике металась она. — Это... неправда. Он должен видеть... Он должен видеть изъяны...» Чтобы разрядить напряжение, отвлечь ее, он в ответ так же снял свою кофту. Его движения были уверенными, быстрыми, лишенными ее мучительной неловкости. И ее взору открылся его торс. Он был таким необычным, таким... другим. Его темная кожа не сливалась с мраком, а, казалось, впитывала лунный свет, отливая глубоким шоколадным бархатом. Она видела каждую линию, каждый изгиб. Он не был выточенным, как у атлета с обложки, но в нем чувствовалась природная, живая сила — крепкие плечи, упругие мышцы живота, мощные предплечья. Ее взгляд прилип к его рукам, к рельефным венам, проступавшим под кожей. «Он... настоящий, — пронеслось у нее в голове. — И он здесь. Со мной. И он только что сказал, что я прекрасна.» Невыносимое желание коснуться его, убедиться в этой реальности, пересилило страх. Она сделала медленный, неуверенный шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь их разделяло лишь неприличное, интимное пространство, не оставлявшее места для побега. —Давай сделаем это, — еле слышно прошептала Элен, наконец подняв взгляд и встретившись с его глазами. В них не было ни торжества, ни страсти. Было лишь глубокое, серьезное понимание и та самая бездонная теплота, что тянула ее к нему, как магнитом. Он просто слегка кивнул, принимая ее решение. Принимая ее. Всю. Такую, какая она есть. Не отрывая от нее темного, серьезного взгляда, он медленно, почти с ритуальной неторопливостью, провел ладонью по ее спине. Это был не просто жест желания, а последний, безмолвный вопрос: «Ты уверена? Все еще уверена?» Его длинные, умелые пальцы скользнули по коже, нащупали скобку застежки. Он видел, как она зажмурилась, когда раздался тихий щелчок расстегивающегося замка. Миг полного доверия и полного страха. Ишака аккуратно, лишь кончиками пальцев, коснулся бретелек и стянул их вниз, освобождая ее грудь. Ткань безжизненно сползла, но едва она почувствовала прохладу воздуха, как инстинктивно, словно раковина, захлопнувшаяся от прикосновения, скрестила руки на груди, пытаясь спрятаться. Он не сделал ни единой попытки убрать ее руки. Не настаивал. Не торопил. Он просто принял этот жест — ее щит, ее последний бастион. И понял, что его задача сейчас — не брать штурмом, а сделать так, чтобы она сама забыла о своей обороне. Чтобы она расслабилась не потому, что должна, а потому, что захочет. Он вновь склонился к ней и нежно, с бесконечным терпением, коснулся ее губ. Его поцелуй был вопросом, утешением и обещанием одновременно. Он слегка приблизился, и его грудь, твердая и горячая, коснулась ее скрещенных рук. Элен почувствовала контраст — прохладу своей кожи и исходящее от него живое, пульсирующее тепло. «Он такой... гладкий... и твердый...» — пронеслось в ее голове, отвлекая от паники. Внутри нее боролись два человека: испуганная девочка, которую годами учили, что ее тело — это источник стыда и разочарования, и та самая женщина, что решилась на эту «сделку», чтобы доказать себе, что она еще жива. И вот, играя роль смелой, той, что не боится последствий, она, заставив себя, медленно опустила руки вдоль тела. Капитуляция. Доверие, вымученное силой воли. В тот же миг Ишака стал еще ближе. Теперь его грудь, его торс, касался ее обнаженной груди. Кожа к коже. Это было не просто приятно. Это было... шокирующе. Ошеломляюще тепло и по-новому интимно. И сквозь это тепло она почувствовала частое, глухое биение его сердца. «Он не спокоен, — с изумлением поняла она. — Его внешнее спокойствие — обман. Он волнуется... из-за меня?» Он был с ней невероятно осторожен. Его руки почти не касались ее, будто она была хрустальной. Он понимал, что любое резкое движение может разрушить хрупкое равновесие. Поэтому он касался ее только собой — грудью, животом, бедрами. Это было менее пугающе, более невинно, будто они просто обнимались. И все же ему до боли хотелось коснуться ее ладонями, изучить каждый изгиб, каждую родинку, но он сдерживался. Сейчас было не время. И тогда он ощутил на своем животе прикосновение ее пальцев. Ледяных, дрожащих. Элен, собрав всю свою волю в кулак, демонстрируя свою «непоколебимость», коснулась пряжки его ремня. Жест был неуверенным, угловатым, но невероятно смелым для нее. «О, моя храбрая... — с щемящей нежностью подумал Ишака, наблюдая за ее трясущимися пальцами. — Ты вся дрожишь от страха, но идешь до конца. Ты поразительна.» Он не убрал ее руку, не стал помогать. Он просто смотрел, давая ей право на этот шаг. Но видя, что напряжение вот-вот сломает ее, он мягко прервал ее мучительные попытки. Он легко, как перышко, поднял ее на руки. «Боже, что он делает? — у нее перехватило дыхание. — Я же тяжелая... Я могу идти сама...» Но ее тело, подчиняясь ему, безвольно обвилось вокруг него, а сердце заколотилось в унисон с его. Он положил ее на кровать, и все его движения были уверенными, но нежными, будто он укладывал что-то бесценное и хрупкое. Он склонился над ней, его тень накрыла ее. Его пальцы нашли пуговицу на ее джинсах, но не торопились. Он замер, его взгляд был вопрошающим. «Последний шанс. Скажи "стоп".» Но она молчала, глотая ком в горле, и лишь кивнула, закрыв глаза. Это было согласие. Капитуляция. Доверие. Он расстегнул пуговицу, медленно отвел молнию. Хриплый звук разорвал тишину. Затем он взялся за края джинс, и она, машинально, помогая ему, приподняла бедра, отдавая последний кусочек своей защиты. Он стянул с нее джинсы, и она осталась лежать перед ним — хрупкая, бледная, в простых хлопковых трусиках и нелепых, милых носочках с сердечками, которые так контрастировали с трагической серьезностью происходящего. И в этот момент она была не «бракованной» или «сломанной». Она была просто Элен. До ужаса напуганной и до безумия храброй. И он смотрел на нее, видя не тело, а эту невероятную, сияющую в своей уязвимости душу. Конечно, он не мог игнорировать ее тело. Оно манило его, как магнит, но не только красотой, а той хрупкой историей, что была на нем написана. Ее поза кричала о напряжении: руки вытянуты вдоль тела, словно по струнке, пальцы судорожно сжимали и разжимали складки простыни. Голова была отвернута в сторону, будто в последней попытке сохранить хоть каплю иллюзии приватности. Ноги были неестественно выпрямлены, а носки с забавными сердечками натянуты так, что виднелись косточки. Он видел это окаменелое напряжение каждой клеточки. Но его взгляд, против его воли, скользнул по изящной линии ее шеи, по плавному изгибу ключицы, остановился на округлой, небольшой груди с темно-розовыми, набухшими от волнения и прохлады сосками. В нем что-то сжалось — не от желания, а от щемящей нежности. «Она как фарфоровая статуэтка… такая хрупкая, что кажется, рассыплется от одного неверного прикосновения.» Он почти силой заставил себя отвести взгляд. «Нельзя. Нельзя смущать ее еще больше.» Ишака развернулся к ней боком, делая вид, что его занимает только его собственная одежда. Быстрым, отработанным движением он расстегнул ремень, пуговицу, шипение молнии прозвучало оглушительно громко. Он сбросил штаны, и теперь они были на равных — оба обнажены, оба уязвимы. Пока он был занят, Элен, пойманная новой волной стыда, вспомнила про свои нелепые носки. «Сердечки… Боже, как же это инфантильно и глупо!» Краем глаза следя за ним, она, стараясь быть незаметной, согнула ногу и ловко подцепила пальцами ноги край носка, стянув его. Затем так же избавилась от второго. Она была уверена, что действовала в тайне, но он видел все краем глаза. Эта жалкая, трогательная попытка скрыть свою неловкость вызвала в нем новую волну тепла. «Она пытается быть совершенной даже в этом… Убирает последнюю неидеальную деталь.» Его рука легла на резинку его боксеров. И тут до Элен, словно обухом, дошла вся окончательность происходящего. «Сейчас он их снимет. И он будет… совсем голый. Прямо здесь. Со мной.» Паника накрыла ее с головой. Она инстинктивно схватила ближайшую подушку и с силой прижала ее к своему лицу, словно пытаясь задохнуться и спрятаться одновременно. «Боже мой. Он голый. Совсем. — мысли неслись вихрем. — Что мне делать? Он подумает, что я сумасшедшая, когда увидит, что я прячусь за подушкой! А вдруг он уже увидел?» Ишака смотрел на этот комично-трагичный жест — на ее фигурку, сжавшуюся в комок, и на подушку, прилипшую к ее голове. Он прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Не от насмешки, а от переполнявшей его нежности. «Она смутилась до такой степени, что прячет лицо… Как ребенок, который думает, что если он сам никого не видит, то и его не видят.» Он прикрыл рот кулаком, подавляя смешок, который рвался наружу. Самое главное сейчас — чтобы она не подумала, что он смеется над ней. Его мозг лихорадочно искал решение. «Если я не сниму боксеры, она подумает, что это из-за ее реакции, что она все испортила. Если сниму… она, наверное, так и просидит с этой подушкой до утра.» Решение пришло мгновенно, простое и гениальное. Элен, утонувшая в своем стыде, вдруг ощутила, как матрас под ней подался под его весом. А следом на нее, словно облако, опустилась легкая прохлада шелковистого покрывала. Он лег рядом и накрыл их обоих одеялом с ног до головы, скрыв от ее взора ту самую наготу, что так ее смущала, и создав тем самым их общее, укромное пространство. И это сработало. Под этим тканевым коконом, в полумраке, ощущение выставленности напоказ исчезло. Поняв, что «все хорошо», что он не собирается ее торопить или стыдить, она медленно, как черепашка, выглянула из-за своего барьера. Он лежал рядом, но не вплотную, оставляя ей драгоценные сантиметры личного пространства. Его взгляд был спокойный и теплый. — Все хорошо? — тихо спросил он, и в его голосе не было ничего, кроме заботы. — Да, — прошептала она, пытаясь собрать остатки храбрости и посмотреть ему в глаза. Получилось неуверенно, но это был шаг. И этого ей показалось мало. Нужно было доказать ему и самой себе, что она не передумала. Сделав крошечный, почти невидимый рывок, она придвинулась к нему ближе, нарушая свою же выстроенную границу. Это молчаливое движение говорило громче любых слов: «Я все еще здесь. Продолжай.» И он продолжил. Медленно, как будто движимый течением самой ночи, он приподнялся и навис над ней, создавая над ее телом живой, дышащий навес. Ее ноги, все еще скованные невидимыми оковами страха, оставались напряженно сомкнутыми. Он не пытался силой раздвинуть их, не требовал. Вместо этого он занял позу, в которой раздвинутыми оказались его собственные ноги, словно говоря: «Мое тело открыто для тебя. Я жду, когда ты будешь готова открыться мне.» Ишака наклонился и вновь коснулся ее губ — легкое, почти вопросительное прикосновение. Его тело легло на нее, но он перенес вес на руки, упершиеся в матрас по бокам от ее головы. Он был над ней, вокруг нее, но не давил на нее, оставляя ей пространство для дыхания, для отступления. «Боже, он такой горячий... — ее мысли начинали терять четкость, расплываясь в водовороте новых ощущений. Физиологический отклик ее тела на его близость медленно, но верно побеждал лед страха. — Это же... он. Весь. Так близко.» Новая волна жара накатила на нее, когда она ощутила его возбуждение — твердое, уверенное, пульсирующее — через тонкую ткань ее трусиков. Это ощущение смутило ее до глубины души, но одновременно разожгло внутри давно забытое, дремавшее чувство — чистое, животное влечение. «Ее кожа... как шелк, прохладная на ощупь, — думал Ишака, едва касаясь ее. — И всего лишь этот тонкий слой ткани между нами...» Он оторвался от ее губ, и его поцелуи, горячие и влажные, пошли вниз. Сначала к шее. Он почувствовал, как под его губами участился пульс, как ее тело вздрогнуло от его дыхания на коже. Затем ключицы, такие хрупкие, что он боялся их коснуться. И, наконец, грудь. Он взял ее сосок в рот, лаская его языком с почти молитвенной нежностью, и почувствовал, как все ее тело выгнулось навстречу, откликаясь ему. Его рука скользнула вниз, коснувшись резинки ее трусиков. Он медленно, давая ей время остановить его, начал стягивать их. «Я хочу видеть ее всю... — пронеслось в его голове. — Но не сейчас. Сейчас ей нужна тьма, укрытие.» Он не позволил себе сбросить покрывало, этот их общий защитный кокон. Он просто освободил ее от последней преграды и, отбросив трусики, вернулся к ее губам, не давая панике вновь овладеть ею. И тогда он почувствовал это — незаметное, но ключевое изменение. Мышцы ее ног, живота, спины наконец-то дрогнули и расслабились, подчиняясь магии происходящего. Она отдавалась ощущениям. И только тогда он аккуратно, своим коленом, мягко раздвинул ее ноги. В первую секунду Элен растерялась, не зная, куда деть свои конечности, чувствуя себя нелепо и уязвимо. Но под его нежными, настойчивыми ласками, под шепотом его поцелуев, она позволила себе сделать это — обвить его талию своими ногами. Это был не просто жест; это была капитуляция и доверие, высказанное телом. Она позволила себе эту интимную близость. Он взял ее руку, лежавшую на простыне, и переплел их пальцы. Ладонь в ладони. Еще одна точка соединения, еще один якорь в реальности, которая состояла только из него, из нее и из этого темного пространства под одеялом. И тогда она ощутила это всей поверхностью своей кожи — он был готов. Готов перейти ту грань, что отделяла ласки от истинной близости. Он замер у самого входа в нее, и его губы снова оторвались от ее губ. — Готова? — его голос был низким, хриплым от страсти, но в нем все еще жил вопрос. — Не передумала? Она не ответила словами. Слова были предателями. Вместо этого ее руки потянулись к его затылку, вцепились в короткие тугие завитки и с силой притянули его голову к себе для нового, жадного поцелуя. А ее ноги, обвившие его талию, напряглись и подтолкнули его бедра ближе, сильнее, к себе. Это был безмолвный, но абсолютно ясный ответ. Ее окончательное, выстраданное согласие. И в этот миг, в гуще поцелуя, в переплетении их тел и пальцев, он сделал тот самый, решающий, нежный и неумолимый толчок, который окончательно стер все границы. Мир разделился на «до» и «после». А в темноте, прижавшись лицом к его шее, Элен зажмурилась, и по ее виску скатилась единственная слеза — не от боли или стыда, а от осознания, что впервые за долгие годы она позволила другому человеку подойти так близко, что он стал частью ее самой. Когда все закончилось, Элен чувствовала себя... новой. Словно ее прежняя жизнь, со всеми ее правилами, долгами и страхами, осталась где-то далеко, за стенами этой комнаты. Она лежала на подушке, втягивая в себя воздух, который теперь пах им — его кожей, его теплом, его нежностью. Ее тело было тяжелым и расслабленным, каждая мышца напевала что-то тихим, приятным гулом. Она не видела, как Ишака, опершись на локоть, смотрел на нее с безмолвным обожанием. «Она так спокойна, — думал он, его сердце сжималось от нежности. — Словно буря наконец утихла. Ее лицо... на нем нет ни тревоги, ни той вечной маски совершенства. Она просто... есть.» Он любовался ею: разлохмаченными волосами, растрепанными по его подушке, полуоткрытыми губами, расслабленными веками. Он надеялся, что смог дать ей хотя бы миг покоя. Осторожно, чтобы не потревожить, он подтянул край покрывала повыше к ее плечам, укрывая ее от ночной прохлады. Его пальцы коснулись ее волос, нежно поглаживая их. Ее дыхание было таким ровным, что ему показалось, она задремала. Но она не спала. Она просто существовала в непривычном для себя состоянии — состоянии полного, глубокого расслабления, где не было места ее тревогам. Это была непривычная, почти пугающая безмятежность. И тогда он рискнул. Он аккуратно, почти с мольбой, положил свою тяжелую, теплую руку ей на талию, приобняв. Эффект был мгновенным и разрушительным. Ее словно ударило током. Глаза резко распахнулись, в них — не сон, а чистейший, животный ужас. Вся расслабленность слетела с нее, как маска. Она дернулась, оттолкнула его руку и буквально подскочила с кровати, как ошпаренная. «Что я делаю? Лежу здесь... и нежусь с ним? Нет! Такие действия могут привести к чувствам, — зазвенело в ее голове, заглушая остатки блаженства. — Он думает, что теперь я ему что-то должна. Что у нас теперь что-то есть. А сделка... наша сделка!» В приступе внезапной, иррациональной паники она, сама того не замечая, оказалась полностью обнаженной посреди комнаты, покинув защитный кокон покрывала. Ишака, сидя на кровати, не мог оторвать от нее взгляда. Она была прекрасна в этой сырой, незащищенной уязвимости — испуганная, дрожащая, с разгоревшимися щеками, в спешке натягивающая трусики и джинсы, пытаясь не потерять равновесие. Это был не стыд, а паническое бегство. «Она пугается близости, — с горьковатым пониманием анализировал он. — Не секса, а именно... близости. Прикосновения после. Она бежит от того, что было между нами по-настоящему.» Он тоже поднялся и молча начал одеваться. Если она решила уйти, он должен был проводить ее. Он не спрашивал, не пытался остановить. Он просто принял ее правила, даже если они разбивали ему сердце. В этой лихорадочной суматохе они молча вышли из номера. Ночной воздух обжег ее разгоряченную кожу. Остановившись, она резко развернулась к нему, и ее рука механически, по инерции делового общения, взметнулась для рукопожатия. «Рукопожатие? — Ишака смотрел на ее протянутую ладонь, и внутри у него что-то оборвалось. — После всего... после той близости, что была между нами... это рукопожатие? Словно мы подписали контракт и теперь он исполнен. Ты хочешь стереть все. Вернуть дистанцию. Хорошо.» Он не показал своих чувств. Он просто так же деловито, чуть холоднее обычного, пожал ее руку. Его ладонь была теплой и твердой. Она неловко, уголками губ, улыбнулась — жалкой, вымученной улыбкой, которая была хуже, чем гримаса боли. —Пока, — выдохнула она и, выдернув руку, развернулась и почти побежала прочь, скрываясь в ночи. А он так и остался стоять на пустынной улице, с запахом ее в памяти и с холодком недосказанности в душе. Ветер трепал его короткие кудри, а он смотрел в темноту, в которую она исчезла. «Кто же так ранил тебя, моя странная, загадочная женщина? — думал он, чувствуя, как в груди застывает странная смесь восхищения, обиды и решимости. — Кто научил тебя, что нежность — это опасность? Что ты должна убегать?» Он понимал, что их «сделка» для нее была не началом, а щитом. И этот щит она только что подняла снова, еще выше и крепче. Но он уже видел, что скрывается за ним. И он не собирался отступать. «Боже, боже, боже, боже...» — слова, как удары молота, отбивали такт ее паническому бегу. Ноги сами несли ее по ночному городу, спотыкаясь о плитку тротуара. — «Что же я наделала? Как я могла на такое решиться? Он же... это так неправильно!» В ее голове бушевал ураган самоосуждения. Голос Брижит, холодный и разочарованный: «Неблагодарная. Опозорила нас.» Голос Гийома, брезгливый: «И с кем? С первым встречным.» Она чувствовала себя грязной, развратной, падшей. Она нарушила все неписаные правила своей жизни, все «надо» и «должна», и теперь ее настигало возмездие в виде всепоглощающего стыда. Но тут же, сквозь этот шквал, прорывались обжигающие вспышки памяти. Не мысли, а ощущения. Шероховатая нежность его ладоней на ее коже. Тепло его губ, в которых не было жадности, а было... понимание. Податливость ее собственного тела, которое откликалось, таяло, жило. И тот самый, сокрушительный миг полного единения, когда он был внутри, и мир сузился до точки — до них двоих в темноте под одеялом. Элен снова залилась огненным румянцем, яростно выкидывая эти воспоминания из головы, словно они были чем-то постыдным. «Нет-нет-нет! Успокойся! — попыталась она взять себя в руки, ища хоть какую-то опору в этом хаосе. — Ты сделала это, потому что хотела! Потому что это было твое решение! Мои желания... мои желания не должны быть ошибкой!» Она замедлила шаг, пытаясь вдохнуть эту новую, хрупкую мысль. Да, именно. Это был ее выбор. Ее бунт. Ее попытка отвоевать у жизни хоть крупицу удовольствия, не обремененного долгом. Возможно, это и было единственно правильным поступком за последние годы. Она пошла спокойнее, почти умиротворенная. Но не прошло и минуты, как на нее обрушилась новая, леденящая волна. «О нет... — ее ноги снова замерли. — Он теперь решит, что я сумасшедшая... Он видел, как я спряталась за подушкой, словно испуганный кролик. Возможно видел, как я стеснялась своего тела, как нелепо снимала носки..., видел, как я убежала, как последняя дура, и.… и пожала ему руку.» Новый виток стыда, еще более изощренный, окатил ее с головой. Ей казалось, что ее поведение было настолько жалким, инфантильным и абсурдным, что он, конечно же, больше никогда не напишет. И уж тем более не захочет повторить этого с ней. Он, такой цельный и спокойный, наверняка презирает ее слабость и непоследовательность. И от этой мысли ей стало так невыразимо грустно и больно, что в горле встал ком. Потому что, отбросив весь стыд и панику, она с ясностью, режущей сердце, понимала: рядом с ним ей было действительно хорошо. Не просто приятно или возбуждающе. А по-настоящему хорошо. Спокойно. Безопасно. Словно он одним своим присутствием создавал невидимый щит, отгораживающий ее от всех тревог, упреков и призраков прошлого. Она остановилась, прислонилась лбом к холодной стене ближайшего дома, позволяя этой грусти накрыть себя. Она сбежала не от него. Она сбежала от этого чувства. От этой пугающей, опасной надежды, что все может быть иначе. А теперь, оставшись одна на пустынной улице, она понимала, что потеряла что-то хрупкое и настоящее, испугавшись его больше, чем всей своей прежней, невыносимой жизни. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь отдаленным гулом города за окном. Ишака лежал на спине в центре кровати, в самой гуще темноты, которая казалась теперь громче и плотнее после ее бегства. Он не включал свет. Не двигался. Воздух в комнате все еще был пропитан ею. Слабый, едва уловимый запах ее духов — что-то цветочное, но не сладкое, а с горьковатым оттенком, как увядающие пионы. И под ним — теплый, кожный запах ее тела, близости, их общего пота. Он вдыхал его, и каждый вдох был одновременно уколом тоски и напоминанием о том хрупком моменте покоя, что у них был. Его мысли, обычно такие ясные и прямые, кружили, пытаясь собрать разрозненные кусочки в целостную картину. «Она лежала вот здесь, — его рука легла на прохладную простынь рядом, на то место, где всего несколько минут назад покоилась ее голова. — Ее лицо... оно было таким мягким. Все эти защитные стены рухнули. Она была просто... собой. Уязвимой и настоящей.» Он вспомнил, как касался ее волос. Они были не такими шелковистыми, как можно было подумать, а чуть вьющимися, упругими на ощупь. Он гладил их, и она издала тихий, почти кошачий вздох. В тот миг ему казалось, что он нашел ключ, отпирающий ту самую дверь, за которой она пряталась. «А.… подушка.» Мысль о том, как она в панике схватила ее и прижала к лицу, заставила его не улыбнуться, а нахмуриться. Это был не жест милой стеснительности. Это был жест паники. Его ли нагота ее смутила на самом деле? Жест был больше похож на жест человека, который не может вынести, чтобы на него смотрели. Которому невыносима собственная нагота — не физическая, а эмоциональная. «Почему? — вопрос висел в темноте. — Что заставляет ее так бояться? Она пришла ко мне сама. Предложила все это. Но когда все закончилось... она не смогла вынести простой человеческой близости. Прикосновения после.» Он перебирал в памяти их первый вечер. Ее первоначальную скованность, которая понемногу таяла. Ее удивление, когда он сказал, что ее имя прекрасное. А потом сегодня. Ее попытку быть храброй, сняв кофту самой. Ее испуганный, полный недоверия взгляд, когда он назвал ее прекрасной. «С ней обращались так, словно ее чувства не имеют значения, — медленно, как пазл, складывалось понимание. — Кто-то заставил ее поверить, что ее желания — это ошибка. Что ее тело — это что-то постыдное. Что проявлять уязвимость — опасно.» У него было слишком мало информации. Он не знал о Гийоме, о Брижит, о долге, о бесплодии. Но он видел последствия. И эти последствия говорили громче любых слов. Он повернулся на бок, к тому месту, где она лежала, и снова вдохнул ее след. «Ты не просто странная, Элен, — думал он, и в его сердце не было раздражения, а лишь растущая, тихая решимость. — Ты ранена. И ты так отчаянно пытаешься это скрыть за всеми этими "сделками".» Он не чувствовал себя использованным. Их «сделка» для него с самого начала была не про секс, а про что-то иное. А теперь он это понимал еще яснее. Это был ее крик о помощи, замаскированный под циничное предложение. «Ты убежала. Но ты оставила здесь часть себя. Этот запах. Эти воспоминания. И мое желание... понять.» Ишака закрыл глаза. Он не знал, как именно, но он понял одну вещь с абсолютной ясностью. Это не конец. Это только начало. Начало сложной, болезненной, но необходимой игры. Игры, в которой ему предстоит быть бесконечно терпеливым, чтобы доказать ей, что можно не бояться. Что можно доверять. Что можно, закончив одно, просто лежать рядом, чувствуя руку другого на своей талии, и знать, что это — не право собственности, а просто... молчаливая поддержка. И эта мысль, вместо того чтобы отпугнуть, наполняла его странным спокойствием. У него была миссия. И объектом этой миссии была самая загадочная и ранимая женщина, которую он когда-либо встречал. Элен лежала дома, зарывшись лицом в подушку, как будто могла в ней утонуть и скрыться от самой себя. Комната была погружена в темноту, но зато в голове у нее горел яркий, беспощадный прожектор, высвечивающий каждый неловкий момент. Стыд. Густой, обволакивающий, как смола. Он не покидал ее, сжимая горло и заставляя сердце биться частыми, мелкими ударами. «Рукопожатие... — мысль жгла изнутри, заставляя ее сжать веки еще плотнее. — Боже, почему рукопожатие? Что со мной не так?» Ее мозг, как заезженная пластинка, прокручивал самые позорные, по ее мнению, сцены: как она, словно испуганный подросток, выключила свет. Как она пряталась за подушкой, когда он начал раздеваться. Ее деревянные, неуклюжие попытки ответить на его ласки. И этот финал... этот ужасный, дурацкий, деловой жест, будто они только что заключили контракт, а не пережили самую глубокую физическую близость. «Он наверняка думает, что я полная идиотка. Нелепая, неопытная, жалкая. Он сейчас лежит и смеется надо мной. Или, что хуже, ему просто... противно.» От этой мысли ей хотелось кричать. Она вцепилась пальцами в простыню, пытаясь физически удержаться от желания провалиться сквозь землю. Каждый мускул был напряжен до боли, все ее существо сжималось в тугой комок унижения. Но потом, сквозь этот вихрь самобичевания, пробилось странное осознание. Тишина. Тишина в ее душе. Она перестала перебирать в памяти картины вечера и замерла, прислушиваясь к себе. И поняла: в этом размышлении, в этом стыде... не было места Гийому. Не было леденящего ужаса от известия о его ребенке. Не было ядовитых уколов матери. Не было тяжелой, давящей пустоты ее бесплодия. Весь ее внутренний мир, обычно переполненный чужими голосами, чужими ожиданиями и чужими предательствами, был сейчас заполнен только одним. Одним именем. Одним человеком. Ишака. Ее новый друг. С привилегиями. Слова, которые она сама придумала как защиту, теперь звучали в ее голове по-другому. Не как циничная сделка, а как факт. Он был ее другом. Другом, с которым она разделила нечто настолько интимное, что это на время затмило всю ее боль. Она медленно перевернулась на спину, уставившись в потолок. Щеки все еще пылали, но внутри начинало разливаться другое чувство — горькое, сложное, но новое. «Он был нежен, — робко пронеслось у нее в голове, вопреки всему. — Он спрашивал, готова ли я. Он... укрыл нас одеялом.» Она вспомнила не только свой стыд. Вспомнила тепло его рук. Глубину его взгляда, в котором не было осуждения, когда она пряталась. Его спокойное принятие ее безумного рукопожатия. Стыд никуда не делся. Он был ее старым, верным спутником. Но к нему теперь примешивалось что-то еще. Смутное, непонятное и пугающее чувство, что, возможно, не все в ней было так уж неправильно. Возможно, ее «ошибка» была на самом деле первым за долгие годы по-настоящему ее поступком. И этот поступок, каким бы нелепым он ни казался сейчас, на несколько часов подарил ей то, чего она не знала годами — забвение. Забвение от всего, что ее разрывало на части. И виновником этого забвения, этого странного, нового смятения в ее душе, был только один человек. Тот, чей запах все еще казался ей на коже, и чей образ теперь занимал в ее мыслях то место, где раньше царила только боль.