Глава 4: Призраки прошлого в каменных стенах

Путь в гостиную Пуффендуя стал для Элизабет мучительным путешествием сквозь слои собственной памяти. Каждый знакомый поворот, каждый выступ в грубом каменном полу, знакомый до мельчайших трещин, каждая позвякивающая кольчюгa рыцаря в доспехах — все это будило в ней призраков прошлого. Вот здесь, у этого арочного окна с видом на черные воды озера, она впервые прочла письмо от матери, где та тонко намекала на свои опасения насчет ее замкнутости, и тихие слезы бессилия покатились по ее щекам, соленые и жгучие. А в этой глубокой нише, за тяжелым бархатным занавесом, она вжималась в холодный камень, затаив дыхание, пока мимо с гоготом проходила ватага слизеринцев во главе с Эйвери. Их насмешки, их улюлюканье, отдавались в стенах эхом, которое, казалось, застыло во времени и доносилось до нее до сих пор, тихое, но неумолимое. Она намеренно шла позади всех, отставая от шумной, болтающей толпы однокурсников, позволяя им скрыться из виду за следующим поворотом. Ей отчаянно нужно было пространство. Воздух, который не приходилось бы делить с другими. Она дышала коротко и прерывисто, чувствуя, как стены, украшенные шевелящимися портретами, которые с любопытством провожали ее взглядом, медленно, но верно смыкаются вокруг. Наконец, они достигли тупика с россыпью бочек у входа в кухни. Староста, улыбчивая пухлощекая девушка с венком из незабудок в волосах, отбила четкий ритм: «Хельга Хаффлпафф» — и одна из бочек, та, что с крошечным, почти незаметным сколом, отъехала в сторону, открыв низкий, округлый проход. Оттуда пахнуло волной теплого воздуха, настоянного на травах, воске и свежей выпечке. Гостиная Пуффендуя предстала перед ней точь-в-точь как в самых светлых снах и самых тревожных воспоминаниях. Низкие, бочкообразные потолки, окрашенные в теплый медовый цвет; круглые, похожие на иллюминаторы двери, ведущие в спальни; множество полок, ломящихся от книг в потертых переплетах; и повсюду — горшки с живыми цветами. Так же висели пучки сушеных трав, наполнявшие воздух сладковато-пыльным ароматом. В огромном камине трещали поленья, отбрасывая на стены ажурные, танцующие тени, которые плясали свой вечный танец. Здесь пахло домашним уютом, пряным медом, яблочными пирогами и покоем. Для кого-то этот запах был обволакивающим и желанным. Для Элизабет он стал ударом под дых — таким до боли знакомым и таким безвозвратно чужим. Это был запах ее старой, наивной, беззаботной жизни, той самой, что была жестоко растоптана и более не существовала. — Новые и вернувшиеся студенты, добро пожаловать домой! — объявила староста, и ее голос, звонкий и искренний, прозвучал, как колокольчик. — Наш девиз, помните: «С верной дружбой и терпением мы добьемся большего, чем другие». Здесь, под нашими сводами, мы ценим честный труд, верность и справедливость превыше всех прочих достоинств. Наш дом — ваша крепость. И мы — ваша семья. Элизабет прижалась к шершавой поверхности стены у самого входа, почти слившись с тенями, пока староста зачитывала правила. Она наблюдала за лицами, скользя взглядом по знакомым чертам. Многие из ее бывших однокурсников выглядели так же, лишь повзрослевшие, обретшие новые веснушки или слегка вытянувшиеся. Они перешептывались, обменивались шутками, смеялись, обнимались после летней разлуки, их жесты были полны непринужденности и доверия. Никто не бросил на нее второго взгляда. Никто не подошел. Она была призраком в собственном прошлом, безмолвным свидетельницей чужой, продолжающейся жизни. — Спальни расположены по курсам, — закончила наконец староста. — Поднимайтесь, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Ужин в Великом зале был обильным, но если кто проголодается, на кухни всегда можно пройти — наши замечательные домовые эльфы будут безумно рады! Толпа оживленно двинулась к круглым дверям. Элизабет заставила себя оттолкнуться от стены, ощущая, как каждая мышца протестует против этого движения, и последовала за несколькими девушками, которые, судя по возрасту и уверенным движениям, должны были быть ее соседками по комнате шестого курса. Комната оказалась такой же круглой и уютной, как и в ее памяти. Пять кроватей под стегаными желто-черными балдахинами, похожими на гигантские шахматные клетки, стояли вдоль стены. Окна, невысокие и широкие, выходили не на безмятежные луга, а на суровые, темные стены замка, что в данный момент казалось ей благословением — не было нужды притворяться, что она любуется видом. Ее старый, верный сундук уже стоял у кровати в самом дальнем, самом темном углу, прижавшись к холодной каменной стене. Она мысленно поблагодарила за эту маленькую милость школьную магию — это было самое уединенное, самое защищенное место. — Привет! Я Мэйси, — сказала рыжеволосая девушка с россыпью веснушек на носу, энергично размахивая рукой. Она разбрасывала свои вещи по соседней кровати с хаотичной радостью. — Это Сьюзен, — она кивнула на темноволосую девушку, аккуратно развешивающую мантии в шкафу, — а это Ханна. — Ханна, пухленькая блондинка, увлеченно изучала карту звездного неба над своей кроватью. — Привет, — тихо ответила Элизабет, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, которая оказалась скорее гримасой напряжения. — Я... Элизабет. — Мы помним тебя, — сказала Сьюзен, не отрываясь от своего занятия. Ее голос был ровным, без подтекста. — Ты пропустила прошлый год. Все... хорошо? Вопрос повис в воздухе, простой и невинный, но для Элизабет он обернулся острым, отточенным клинком, вонзившимся под ребра. Комната на мгновение поплыла перед глазами. «Нет. Со мной случилось нечто ужасное, невыразимое. Мой мир рухнул в одночасье. Я смотрела в бездну и едва не шагнула в нее. Я едва не умерла, и часть меня действительно умерла тогда». Эти слова, горькие и обжигающие, жгли ей язык, требуя выхода. — Да, просто... семейные обстоятельства, — выдавила она наконец, опуская взгляд и с лихорадочной поспешностью начиная расстегивать замок на своем сундуке. Униформа. Ей нужно было разложить униформу. Это было безопасное, практичное, повторяющееся действие, не требующее мыслей. — Понятно, — легко кивнула Мэйси, приняв этот ответ как данность, как одну из множества версий правды, что всегда витают в стенах Хогвартса. — Ну, рады, что ты вернулась. Если что, мы тут все свои. Поможем, если что. Элизабет снова кивнула, не в силах произнести ни слова, чувствуя, как ком в горле сжимается еще туже. Девочки продолжили возиться со своими вещами, их болтовня о летних каникулах, новых нарядах и строгой профессор Синтия стала для нее фоном, белым шумом, который одновременно и успокаивал своим обыденным гулом, и болезненно подчеркивал ее абсолютное, всепоглощающее одиночество среди них. Она аккуратно разложила свою одежду в шкафу. Только платья и блузки с длинными, плотно прилегающими рукавами. Только кардианы из плотной шерсти, высокие горлышки. Никаких коротких рукавов. Никаких открытых участков кожи, даже на щиколотках. Каждый предмет был частью ее доспехов, ее униформы выживания, тщательно подобранной, чтобы скрыть, защитить, отгородить. Мэйси и Ханна, продолжая оживленную болтовню, вышли из комнаты в направлении умывальной, оставив за собой шлейф смеха и запаха мыльной пены. Сьюзен, закончив развешивать мантии, присела на свою кровать и достала из сумки не учебник, а небольшую книгу в темном переплете без каких-либо опознавательных знаков. Элизабет, стараясь не привлекать внимания, украдкой наблюдала за ней. Сьюзен читала с таким сосредоточенным, почти отрешенным выражением лица, которое было так знакомо Элизабет. Это было то самое чувство, когда пытаешься сбежать от реальности в другом мире. Неожиданно для себя Элизабет тихо проронила: — «Стихи о потерянном времени»? Сьюзен вздрогнула и подняла глаза. На ее скулах выступил легкий румянец, будто ее поймали на чем-то постыдном. — Ты... ты знаешь эту книгу? — спросила она, слегка опуская ее. Элизабет кивнула, не в силах произнести больше. Это был сборник мрачноватых, меланхоличных стихов магловского поэта, полных метафор о утрате, одиночестве и призраках прошлого. Книга, которую она сама перечитывала десятки раз в своем затворничестве, находя в чужих строчках отголоски собственной боли. — Мой... дядя любил магловскую литературу, — тихо сказала Сьюзен, проводя пальцем по корешку. — Он оставил мне эту книгу. Иногда... иногда она помогает, когда все кажется слишком громким. Элизабет понимающе кивнула. Слишком громким. Да. Шум жизни, смех, требования мира — все это было таким оглушительным. А тихий голос поэта, говорящего о тишине и утрате, был бальзамом. — Мне нравится стихотворение «Тени в библиотеке», — очень тихо, почти шепотом, сказала Элизабет, боясь спугнуть этот хрупкий мостик. Глаза Сьюзен ненадолго вспыхнули. — Да? А мне — «Забытые письма на чердаке». Оно... — она замолчала, подбирая слова, — оно о том, как боль становится частью тебя, но ты учишься с ней жить. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в воздухе повисло молчаливое понимание. Им не нужно было делиться историями. Им было достаточно знать, что у каждой из них есть своя тихая комната в душе, куда они прячутся, и что они обе нашли один и тот же ключ к этой комнате — книгу. — Если захочешь... — Сьюзен немного поколебалась, — у меня есть еще пара книг этого автора. Могу дать почитать. — Спасибо, — прошептала Элизабет, и в этот раз ее кивок был чуть менее напряженным. Это не было дружбой. Это было перемирием. Признанием, что они существуют в одном, тихом измерении, в то время как остальной мир шумел за дверью. Сьюзен снова уткнулась в книгу, но теперь ее поза была чуть более открытой. Элизабет же, закончив раскладывать вещи, осталась сидеть на краю кровати. Давящая тяжесть одиночества никуда не делась, но к ней добавилась крошечная, едва уловимая нить — тонкая, как паутинка, связь с другим человеком, который, возможно, тоже носил в себе невидимые шрамы. Когда девочки, щебеча, как воробьи, вернулись из умывальной, они застали тихую сцену: Сьюзен читала, а Элизабет сидела, уставившись в окно в глубокой задумчивости, но уже не такую скованную, как раньше. Мэйси что-то весело прокомментировала, но, не получив ответа, лишь пожала плечами и продолжила готовиться ко сну. Позже, когда свет в комнате погас и ее соседки заснули ровным дыханием, Элизабет лежала без сна, глядя в желто-черную клетку балдахина. Ее мысли, как всегда, были полны призраков. Но сегодня среди них мелькал и другой образ — книга в руках у Сьюзен и тихое «ты знаешь?». Это был не свет в конце тоннеля. Это была крошечная свеча, зажженная в бесконечной темноте. Едва теплящаяся, но настоящая. И пока она горела, самая страшная ночь казалась чуть менее невыносимой. ___ После этого случая девочки стали общаться, хоть и не частно, но они уже не были просто знакомыми. Возможно, они стали друзьями. Намного лучше когда есть человек с которым можно поговорить на общие темы. И они обе это понимали. Возможно, это общение было вынужденной мерой? Ну лучше что-то, чем ничего, правда ведь?