×Введение×

Всё происходило в густой дымке, липкой и плотной, как туман ранним утром, после сильного ночного ливня. Мир был лишен четких линий и ярких красок, остались лишь оттенки багрово – оранжевого, с копчено - черного. Он был не участником, а лишь прикованным к месту зрителем, чье тело соткано из самого мрака. Где-то на окраине леса, пылал чей-то дом. Языки пламени лизали небо, но не освещали его, а лишь подчеркивали мрак, что сгущался вокруг. Из этого ада, спотыкаясь о корни невидимых деревьев, выбежала тень. Приближаясь, она приобрела черты — это была молодая и красивая женщина, лицо ее не было залито слезами, лишь читался животный страх. На руках она с безумной нежностью прижимала к груди сверток, туго свернутый в грубую ткань. Она бежала, задыхаясь, босые ноги в кровь разбивались о камни, но девушка не останавливалась. Шепот, ползущий из самой чащи, настиг ее ушей: «Ведьма... дитя греха... от принца...» Эти слова висели в воздухе, не принадлежали ни одному конкретному голосу; они были самой субстанцией этого кошмара. И вдруг — падение, нелепое, случайное. Нога девушки подломилась на скользком камне, и с криком, который поглотила ночь, рухнула на землю. Сверток выскользнул из ее ослабевших рук и покатился по сырой земле, прямо к темному провалу оврага. В этот миг из самой гущи теней, возникла другая фигура — высокая, закутанная в длинный черный плащ, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Он двигался бесшумно, как призрак. Его движение было точным и уверенным: один резкий бросок — и длинная рука в черной перчатке выхватила младенца из пасти небытия, едва тот не сорвался в обрыв. Женщина тихо простонала, пытаясь подняться, но из тьмы уже выползали другие тени — жители деревни. Их лица были искажены не яростью, а каким-то пустым, ритуальным фанатизмом. Девушка не противилась предстоявшей ею казни; ее печальный взгляд был прикован к незнакомцу, что все так же продолжал стоять среди кронов деревьев, державшего ее ребенка. В глазах девушки не было ни капли ярости, а лишь немая просьба, мольба. Незнакомец не шелохнулся, его, будто не существовало, ведь горожане его не видели кроме нее самой. Он стоял, как призрак, с ребенком на руках, пока женщину утаскивали обратно, к пляшущему зареву костра. Младенец не плакал. Он смотрел на пожар своими огромными, бездонными глазами, отражавшими пляшущие языки огня. Костер пожирал свою жертву, и фигура в его центре сливалась с пламенем, превращаясь в черный, корчащийся в немой агонии силуэт. Жар достигал лица незнакомца, но не обжигал — он был лишь теплым дуновением, неспособным рассеять холод, исходивший от него самого. Он продолжал все так же спокойно наблюдать за происходящим. Без сожалений, без злорадства, лишь с большим пониманием неотвратимости. Как садовник наблюдающий за опаданием осеннего листа. И вот, когда отдаленный костер стал угасать, полностью поглотив свою несчастную жертву, произошло первое чудо. На шее младенца, там, где прежде ничего не было, появилась тонкая серебряная цепочка. На ней висел маленький медальон, отлитый в форме изящной лисьей головы с хитрющими глазками-бусинками. И едва медальон возник, у ног незнакомца, из клубка теней, появился милый лисенок. Он был маленьким и пушистым, с огненно-рыжей шерсткой, но глаза его светились недетским, а древнейшим знанием. Лисенок не смотрел на незнакомца, его грустный, медовый взгляд был устремлен на младенца, что мужчина держал на своих руках. В этот момент мужчина в черном плаще, будто ощутив тяжесть чего-то взгляда у себя за спиной медленно, очень плавно повернул голову. Из-под капюшона навстречу лисенку и зрителю этого сна хлынула лишь густая, непроглядная тьма, в которой не было ни намека на лицо. И в этот момент, сон начал рушиться. Края видения поплыли, стали таять как снег по весне. Последним, что успело запечатлеть сознание, был взгляд лисенка. В его глазах была не просто грусть, а бездонная, многовековая скорбь. Скорбь существа, которое знало всю долгую, тернистую дорогу, уготованную этому беззащитному младенцу, и не в силах ничего изменить…..