Часть 1

Суд вампиров всегда был скор на расправу. Это я осознала уже стоя в клетке, скованная серебряными кандалами и с серебряным намордником на лице. Все казалось совершенно нереальным, ненастоящим, я будто смотрела на весь процесс суда в качестве стороннего наблюдателя, а не заключенной. Меня судили за доброту. Хотя звучало все это немного иначе. — …за обращение женщины с ребенком и в последующем обращение ребенка Элиза фон Страйт приговаривается к казни через заточение… Слова старшего судьи вампиров эхом отдаются в моем мозгу, они будто отбиваются от черепа и снова и снова звучат в голове: «Заточение, заточение, заточение…» Я ведь не хотела ничего плохого. Я просто хотела облегчить жизнь той женщине, которая каждый день ткала у станка с младенцем на спине и с оравой детишек постарше вокруг нее. Мы познакомились полгода назад. Я покупала у нее ткань из первых рук, чтобы не переплачивать жадным купцам, а она часто жаловалась на свою жизнь. На мужа, который распускал руки, но тем не менее исправно тащил ее в койку. На детей, которые рождались довольно крепкими и даже не болели, не то, что не умирали. На вечный недосып и голод, поскольку она старалась урвать для детей лучший кусок, пока муж не слопал все, что она приготовила. Ей самой доставалось крохи и остатки обедов и ужинов. На всю несправедливую жизнь в целом. И однажды я предложила обратить ее. Сделать такой же, как мы. Она разом избавится и от мужа, и от детей, и от всех. Кто же знал, что все повернется так… Уж не знаю, что там у них произошло, но когда меня притащили на место событий — в бедняцкую лачугу — все выглядело как кровавая бойня. Первым она загрызла мужа. Следующими были дети. Все, кроме старшей дочки, оказались мертвы — выпиты, покусаны или просто раздавлены. Старшую, уже довольно крепкую, но все еще незрелую девочку, она напоила своей кровью. Как я ее прошлой ночью. Не знаю, кто из них выпил детей — мать или дочь, а может и обе, да и какая теперь уже разница. В городе началась охота на вампиров, под руку попалось несколько соплежуев, принадлежащих главе клана… Ткачиху умертвили на следующую ночь, отрубив ей голову и пронзив сердце серебряным стилетом. Ее дочь ловили еще трое суток по всем трущобам города, пока наконец не прикончили у старой мельницы. А в ходе расследования вышли и на меня, как на зачинщицу всего этого кавардака. Но я ведь ничего плохого не хотела… просто не знала, что все так обернется. Суд закончился шумом и голосами вампиров, звенящими в старинном здании. Я все еще не могла понять, почему они меня просто не убьют. Я даже сопротивляться не буду. Покорно подставлю голову под серебряное лезвие. Но нет. Судьи решили, что я не заслужила смерти. Я заслужила вечные муки. Что ж… Мне не оставалось ничего другого, как покорно плестись за своими стражами — в кандалах быстро не походишь. Серебро жгло лицо, но эта боль была не такой сильной, как боль душевная. Боль от мысли, что благими намерениями действительно выстелена дорога в ад. Не пожалей я ткачиху, ничего бы не было. Она была бы жива, как ее муж и дети. Не дрогни мое сердце от этой истории и я была бы свободна. Меня притащили в склеп. Вампирский склеп отличается от человеческого тем, что он многоразовый. Вампира можно как отправить спать на долгие годы, так и пробудить от спячки. Но мне не дадут спать. Сон — слишком милостивое смягчение наказания. Один из охранников стянул с меня кандалы и брезгливо отбросил их в сторону — они явно жгли ему руки. Другой неспешно расстегнул мой намордник на затылке. — Такая красотка, аристократка и в заточение… Может сначала ублажишь нас, а, крошка? — он провел пальцами по моему подбородку. Я брезгливо мотнула головой и сама шагнула в открытый саркофаг. К черту все. Я не хочу, чтобы моим последним воспоминанием в жизни были похотливые взгляды этих уродов. — Экая быстрая! — недовольно проворчал этот козел. Я смутно помнила его — видела пару раз возле склепов, но никогда не общалась и даже не знала его имени. Да и на кой оно мне. — Крышку закрыть не забудь, — проворчала я и улеглась поудобнее. Мне предстояло проторчать здесь… а кстати, сколько? Я прослушала. — Сколько мне тут валяться? — Двести лет, дорогуша, — ухмыльнулся тот, другой, который меня не трогал. Этот явно брезговал. — Чудесно, — выплюнула я. И они захлопнули крышку. Настала вечная тьма и вечное одиночество. А еще я осознала, что это только начало. Самым жутким мучением вампира была не темнота, не замкнутое пространство и даже не тишина. Самое жуткое в заточении — голод. Голод проникает в каждую клеточку тела, пронизывает мозг насквозь, не дает ни о чем думать. Поначалу я еще бодрилась. Я надеялась впасть в спячку без всех этих историй о снотворных снадобьях, кои принимали вампиры, желающие проспать сколько-то лет. Я надеялась, что просто усну на эти двести лет. Но нет, мое тело пошло по сложному пути. Оно избрало мучения и бодрствование. Внутри саркофага ни перевернуться, ни лечь поудобнее, ни отвлечься чем бы то ни было. Ничего нельзя сделать. И это только еще больше добивает мозг. Поначалу голод был лишь легкой тенью самого себя — я не так уж часто пила кровь, так что умела переносить лишения с достоинством. Но потом… о, потом я сполна узнала, что такое настоящий голод, скребущийся в животе, как крыса. Голод не давал думать, не давал чувствовать ничего более, голод вызывал галлюцинации. Мне пахла свежая вкусная кровь, потом она сменялась дивными булочками, которые очень давно пекла наша кухарка. Потом меня манили прелестные вишни на белоснежной яркой тарелке. Я кусала их, они брызгали кровавым алым соком. Вишни со вкусом крови… Постепенно я утрачивала себя, терялась в видениях, в фантазиях и бреде. Мир за стенами саркофага просто исчез. Мне уже не было дела ни до судей, хоть поначалу я еще мечтала, как выйду отсюда и перебью всех, до кого смогу дотянуться; ни до бед ткачихи и ее семьи; ни до чего-либо, кроме еды. Я мечтала только об одном — впиться в чью-то шею. Не важно, кто это будет — женщина, мужчина или ребенок. Не важно, какого возраста или сословия. Мне уже было все равно. Я вспоминала балы, где вампиры так легко и просто могли разливать кровь. О, если бы я сейчас оказалась на таком балу, я бы слизывала кровь с пола и была бы счастлива. Я вспоминала легенды о кровавых ваннах императриц и королев. Мне бы такую ванну… Я мечтала о том, как выпью столько крови, сколько никогда в жизни не пила… И я грезила этим мигом. Мысленно я разрешала себе все. Беда вампира в том, что он от голода не умирает. Только сходит с ума. Я жалела, что не могу забыться и уснуть на эти два столетия. Два столетия — ерунда, когда живешь полной жизнью. И они же абсолютная вечность, когда находишься взаперти. А потом я спросила себя — с чего я взяла, что кто-то будет помнить обо мне спустя эти два столетия? У людей сменится как минимум четыре поколения, за это время они забудут напрочь о какой-то там бывшей графине. У вампиров может поколения сильно и не сменятся, но… зачем им выпускать из саркофага сумасшедшую вампиршу? Даже будучи в своем уме я умудрилась натворить бед чужими руками, кто сказал, что сумасшедшая я буду им нужна? И от этой мысли стало так горько на душе, что я отчаялась. Пожалуй, будь я верующей, я бы молилась. Но я знала, что моя проклятая душа не нужна ни богу, ни дьяволу. Мне не просить никого из них о милости. Да и смысл бояться ада, если я уже в аду? В темноте, тишине и с голодом, пожирающим изнутри. Страх остаться в саркофаге навсегда придал мне сил. Я впервые за долгое время заколотила кулаками по крышке. Но толку от этого не было никакого. Чтобы ее сдвинуть нужны два крепких вампира, а не голодная женщина внутри. Те, кто создали эти саркофаги, знали свое дело. Отчаяние — вот что доводило до безумия. Понимание, что все бессмысленно и бесполезно. Я даже не знала, сколько так пролежала — год? Два? Десять? Сколько времени уже прошло и сколько еще нужно терпеть? Но ответ крутился в моем воспаленном мозгу — вечность. Вечность я должна буду лежать здесь. Это мое наказание, мой круг ада, моя расплата за доброту и сострадание. Когда много-много вечности спустя, крышка саркофага сдвинулась, и яркий свет ослепил меня, первое, что я сделала — это рванулась к крови. Я сама не ожидала от себя такой прыти, думала, что мои кости и мышцы уже разложились от голода, но нет. Я накинулась на какого-то человека, который умудрился найти меня. Его яркий фонарь выпал из рук и покатился по полу, отбрасывая вокруг невообразимые тени. Я вцепилась в его глотку, когда он едва смог выговорить: — Постой! Голод впился в меня с такой силой, что я вдавила пальцы в камень и тот пошел крошевом. Я хотела крови. Но остатки разума внутри больного мозга твердили — нужно потерпеть еще пару минут. Я терпела вечность, так неужели не вытерплю еще немного? Человек с трудом поднялся с пола и заковылял к своей оставленной сумке. Достал оттуда пакет с кровью и бросил мне. Я ухватила пакет и… только сейчас увидела свои костлявые кошмарно иссохшие руки в неверном свете яркого фонаря. Напившись, я вернула ему пакет. — Который сейчас год? — хрипло спросила я, ощущая, как голод ненадолго отпускает меня. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы поговорить. — Восемь тысяч девятьсот третий, — растерянно произнес мужчина. — Добро пожаловать в реальность. Я вздохнула. Вместо двухсот лет в заточении я провела больше четырех тысяч. Неловко вышло. Надеюсь, судьи уже сгнили вместе с их помощниками, потому что теперь я точно буду убивать. За эту вечность в аду. — Ты специально меня искал? — я медленно поднялась с пола. — Наша лаборатория хорошо платит за живые образцы… эм… — мужчина замялся. — Вампиров, — подсказала я. — Да, — он облегченно выдохнул. Ну что ж, хотя бы не вонял страхом. — А если я откажусь сотрудничать? — уточнила я. — То не выживешь в новом мире и дня, — пожал плечами он, словно не видел ничего такого. — Из одного ада в другой, — я покосилась на саркофаг. Обратного пути не было. Я не могла отмотать время вспять. Я смотрела на то, как на груди мужчины мерцала какая-то брошка — она мерцала каждый раз, когда я говорила. Видимо, ныне такие переводчики в моде, живых с собой не таскают, чтоб не стали кормом. Ну что ж. — Считай, что из ада в рай, — ухмыльнулся мужчина. — Ты увидишь такое, чего никто и никогда из твоих соплеменников не видывал. — Надеюсь, вечность в аду того стоила, — вздохнула я и шагнула к нему. — Веди. И дай еще крови.