Часть 1

— Ну ты бы хотя б за аренду платил, я не знаю Кирилл почесывает поясницу, щурясь на свет телевизора. — Чувак, ко мне в субботу хозяйка придет, а ты тут. Не круто, — он тычет в сторону дивана кружкой с кривым логотипом NASA, и кофе проливается ему на руку. Кофе уже остыл, так что никаких эффектов, кроме пятна на фенечке, ему не грозит. — Ну ты хотя бы сделай вид, что слушаешь. То, что Кирилл назвал «чуваком», поворачивает то, что можно бы было назвать головой, и несколько раз делает что-то, что можно бы было расценить, как моргание. А может, на его языке это значит демонстрация среднего пальца. Или он голоден, бог его знает. Надо было в школе брать факультативом энайпошсский, а не энцеладовский. Ну а что он мог поделать: Ванек и Саня пошли на второй, а от учительницы эйпошнского так воняло серой и говорила она так быстро, что ее не понимал никто, даже студенты по обмену с Kepler-22 b, которые, вообще-то, значились лингвистической группой. Кирилл топчется еще насколько секунд на пороге комнаты, вздыхает и уходит обратно в кухню. Он сует кружку в микроволновку и падает за стол, уткнувшись в раскрытый ноут. Его несчастный старичок, прослуживший ему уже добрые 50 лет, протяжно стонет, стоит пальцам забегать по клавиатуре. Раскрытая страничка «Авито» с удручающей строкой сверху «найдено резюме: 1». К сожалению, чуть ниже располагается нечто еще более удручающее. На фотографию нужного ему специалиста Кирилл старается лишний раз не смотреть, чтобы не разрыдаться от тупиковости положения. Микроволновка вскрикивает, распахивая дверцу, и Кирилл тянется за своей чашкой горького расслоившегося кофе. Чувак из соседней (и единственной) комнаты оглушительно сербает пивом. Квартира наполняется запахом винограда и озона. Кирилл пару раз стучит кулаком себе по лбу, а потом клацает на иконку «позвонить». *** Кира поднимает трубку, не глядя на то, кто звонит. — 10000101111100000100001100101000011000010001000001100000100010000011000011101110001000011100010010001000011000010001001110100000, — устало выдыхает она. Голубь, до этого клевавший старые чипы на ее письменном столе, заинтересованно поднимает голову. — 10000011… — собеседник сбивается, задумываясь, какая цифра идет дальше, но в конце концов сдается. — Э-э-э, привет, Кир, это я. Кира отнимает палец от уха и глубоко вздыхает. Ну конечно, кто же еще так до сих пор и не выучил на порядочном уровне двоичный код и общается земным языком. Она снова вжимает палец, да так, что захрустели механизмы в ушной раковине. — «Я» это кто? Молодое существо, я вас лицезреть не удостоена, слава богу. Давайте конкретнее, — гробовым голосом произносит Кира, на что ее голубь только глаза закатывает. Даже он уже понял, кто звонит. — Ну, — собеседник явно смущается. — Кирилл Орлов, ты что, не помнишь меня? На секунду Кира даже хочет сжалиться, таким расстроенным кажется чужой голос, но она лишь фыркает. — А. Ты. Что тебе надо? Голубь осуждающе кудахчет, но Кира небрежно отмахивается от него пальцевым протезом, который она до этого безуспешно пыталась приладить на место. Из-за сломанного крепления средний палец отваливается и со свистом рассекает комнату, прячась в пыльном углу. Даже шипит, как крыса. Кира и голубь провожают его взглядами. Кира обреченным, голубь — с вежливым интересом. — В общем, я почему звоню, — наконец набирается смелости Кирилл. Ей хочется пискляво передразнить почему же это он звонит. — Мне нужна твоя помощь, ну, профессиональная. Кира удивленно смотрит в окно, будто там Кирилл сидит на карнизе и втолковывает ей это языком жестов. Но там никого нет, даже других голубей. — Что ты уже натворил, Орлов, — с подозрением спрашивает она. — Ничего, — обижено бурчит он, будто Кира этим вопросом задела его честь и достоинство. — У меня тут прорвал периметр и поселился в моей квартире пришелец с Эшнайпова, и я не могу его выгнать. — Минутка просвещения: Энайпош, это раз. С Энайпоша до Земли не летают, это двас, горячая линия Министерства Чрезвычайных Инопланетных Ситуации — 111, это трис. Пришелец некорректное слово, равное оскорблению, и в приличном обществе употребляется «инопланетянин», — это четырес. — Да не могу я МЧИС вызвать, — тут же понижает голос Кирилл до тона, каким передают слухи о государственном заговоре. По распростраенной мужской привычке он отвечает только на интересующее его замечание. — У меня в субботу на проверку хозяйка квартиры приходит, ей соседи расскажут, что я ментов вызывал. — Молодой человек, не «ментов», а «полицейских», — басит голубь, перелетая Кире на плечо. Кирилл на секунду затихает, а потом испуганно пищит: — Ой, Валерий Анатольевич, и вы тут. — Папа, а ну брысь, ты мне сейчас кардиган лапками растянешь, — Кира мотает головой, пытаясь согнать голубя, но тот угрожающе хрюкает, клюет ее в ноготь (ну пап! новый маникюр же!) и сам ретируется через окно. Кира провожает его задумчивым взглядом. Она бы могла рассказать Кириллу, что папа к ней совсем перестал заходить, что зарплату зажали, что арендная плата растет, потому что с Марса повалили иммигранты из-за очередной войны, что на кафедре сокращения переводчиков, что ей не дают разрешение на работу в Торговом Флоте, чтобы хоть где-то реализовать себя в профессиональном плане. Но Кира молчит. Вот еще, жаловаться она будет. Да и кому? — Валерий Анатольевич, а как… — Он улетел. — А. — Кира его не видит, но готова поклясться, что он почесал нос. Всегда так делает, когда смущается. — Ладно тогда… так ты, э-э-э, приедешь? — Я свободна только двадцать пятого числа, — Кира откидывается на кресло, щелкая металлическими ногтями о запястье. Да как же их прикрутить то, одной рукой. — Но это же только через неделю… — охает Кирилл, клацая клавишами. Открывает ежедневник, будто не выучил его наизусть. Просто чтобы сильнее попаниковать. — Двадцать пятого ноября, — с удовольствием произносит Кира, смакуя ошарашенное молчание Кирилла. — Через полгода?! — взвизгивает он, роняя что-то. Только бы не чашку. Этот бытовой инвалид осколки месяцами не собирает. — Ага-п, — кивает сама себе Кира, отчего связь на секунду прерывается. То, что ничем особо важным эти полгода она не будет занята, кроме просиживания мягкого места и ожидания решение Торговой Комиссии по (очередному) ее запросу на должность промышленного переводчика, она предпочитает не уточнять. Все-таки, амплуа занятой женщины нарасхват поддерживает самооценку намного больше. — Я заплачу, — неуверенно предлагает Кирилл. Кира фыркает. — Я тебя умоляю, ты беден, как научная крыса, как будто я не знаю. — То, что ее финансы не лучше, она, опять же, предпочитает не уточнять. — Если дело и правда такое срочное, я могу… заскочить сегодня. — Сегодня? — Угу, — Кира бросает взгляд на запястьевую панель, почти вышедшую из строя. На разбитом дисплее показывает только время, последнее письмо на почту и половину Хеллоу-Кити. Вторая половина почернела и скрылась во тьме битых пикселей. — Через два часа. — Ты успеешь? Или ты переехала? — рассеяно спрашивает Кирилл, и Кира прикусывает губу. Нижняя у нее съедена до язвы. — Я на метро. — У тебя же проездного не было. Кира почти видит, как Кирилл с подозрением щурится. — Купила. Все, пока. Встретимся через два часа. Она отнимает палец от уха и откидывается на кресле, разглаживая лицо. Правая рука на правую щеку — теплая мягкая кожа, царапины на ладони, обгрызенные ногти; левая рука на левую щеку — холод металла, масло в шарнирах фаланг. Кирилла, что-ли, попросить помочь с рукой. Все равно встречаются. Да ладно, сама справится. *** Кирилл прибрался впервые за полгода. Собрал всех дохлых тараканов в совок, подкинул их под дверь соседу сверху; отодрал от плиты кусок сыра, под которым копошилось что-то; выкинул сгнивший болгарский перец; восемь коробок из-под пиццы, башней стоявших в коридоре, вынес к мусоропроводу; замел под холодильник всю пыль, которую идентифицировать не хотелось; сгреб все разноцветные провода и переходники в один мусорный пакет и закинул за шкаф, аргументируя, что если там было что-то важное, то он об этом вспомнит и посмотрит, а если не вспомнит, значит, не важное; выгреб другим концом швабры из-под Чувака жестяные банки. Только не вылил молоко, с которого он каждые две недели снимал пленочку плесени, просто вынес на балкон. Хотел посмотреть, до чего дойдет биологический эксперимент. Чувак смотрит на него с пониманием и насмешкой одновременно. Ну, то есть Кириллу кажется, что он смотрит на него так. Глаз-то у Чувака нет. Из себя он представляет огромную медузообразную желейку розового с лиловым отливом цвета, одетую в толстую пленку, чтобы не высохнуть и не растечься. Кирилл поначалу думал о том, что его нужно поливать, все-таки, эшнайповцы — существа водные, но Чувак потреблял только пиво и только виноградное. Возможно, изначально лилового отлива не было, и это побочный эффект. Кирилл вздыхает, пару раз хлопает себя по коленям. Киру он уважает, но не настолько, чтобы пылесосить, да и пылесоса у него, кажется, нет, а к соседу идти нельзя: тараканов он уже наверняка обнаружил. Кирилл озабоченно оглядывает комнату, цепляясь взглядом за фотографии на полочке по телевизором. Убрать? Или не стоит? Чувак низко и коротко вибрирует. Кирилл поворачивается к нему. За полторы недели, которые Чувак у него тухнет, взаимная коммуникация у них происходила раза четыре, и каждый у Кирилла было стойкое ощущение, что над ним издевается. Но сейчас голубое желе трепыхается как будто даже дружелюбно, пусть и недовольно. — Ты чего? — настороженно спрашивает он и только тогда замечает, что стоит перед телевизором, а Кирилл, в отличие от своего гостя, не прозрачный. Он шагает назад, галантно вытягивая руки, как дворецкие в старых фильмах, а потом неожиданно для себя садится на диван рядом с Чуваком. Обивка чуть влажная и липкая, будто отсырела за ночь, но никаких пятен и разъеденных кислотой дыр не заметно, значит, Чувак уже лучше семидесяти процентов его гостей. Кирилл вытягивает ноги, скрещивает руки на животе и пытается расслабиться. Идет программа о поиске наркотиков в бразильском аэропорту. Поначалу Чувак сутками напролет смотрит Nat Geo Wild, но в последнее время подсел на «Расследование Авиакатастроф» и «Наркоконтроль в международных аэропортах». Кирилл мог бы заволноваться и сообщить в МЧИС о подозрительном пришельце, если бы сам не подсел на эти программы. Правда, смотреть его выгоняли на кухню, обстрелом из слизи непрозрачно намекая, что компанию Чувак не жалует. Не жаловал, до этого момента. — Даже не знаю, — вдруг выдыхает Кирилл. — Мы с ней так давно не виделись. Вдруг все пойдет не так? Чувак вяло вибрирует. То ли поддакивает, то ли просит заткнуться. — Ты же даже земной не знаешь, я тебе не мешаю смотреть, — фыркает Кирилл, резко наглея. — Раз уж занимаешь место на моем диване, приноси пользу. Чувак пятнами меняет цвет на розовый. Кирилл поднимает брови. — Ого, ты так тоже можешь? Круто. — Он выдыхает, постукивая пальцами по коленям. — Нет, ты не подумай, что я представлял, как она вернется. Ну типа. Она же не возвращается? Мы чисто по работе. Мы коллеги, вообще-то. Она переводчик, я астроном, как Ромео и Джульетта. Чувак становится светло-голубым и отрывисто вибрирует, будто фыркает. — Да не знаю я, не читал, — огрызается Кирилл, складывая руки на груди. — Просто все так говорят, вот я и… Отстань, короче, ты вообще с земной литературой не знаком. О. Или ты про то, что мы не коллеги. Не, мы не коллеги. Я наниматель, она предоставляет услугу. Он роняет лицо в ладони. — Как ужасно звучит, — бурчит он. Чувак заинтересованно колышется, уловив чужие вибрации от споткнувшегося о препятствие звука, но Кирилл только отмахивается. — Нет, это все звучит так, будто я как-то обижен или зло держу, но я же нет. Мы друзьями остались. Чувак выдает трель вибраций, будто пришло много коротких сообщений от человека, которого давно уже нужно было заблокировать за излишнюю болтливость. — Да ладно, не знаю я, хорошо! — вскидывает руки Кирилл. — Я до сих пор не понимаю, почему мы разошлись. Она сказала, что я бестолковый и тяну ее на дно. Я?! Бестолковый?! Да я самый толковый… Мне кажется, я все еще люблю ее. Если бы Чувак мог, он бы приподнял бровь. Кирилл обречено наблюдает, как жестянка поднимается от пола, до которого Чувак дотянулся амебной ножкой, наскоро вылепленной из желейного тела, и, остановившись на уровне глаз, крутится из стороны в сторону. Чувак за открывашку потянуть не может и порвать защитную оболочку, затащив банку внутрь, тоже не может, поэтому ему ничего не остается, как, подобно доисторической обезьяне, отработанным ударом сбить один из углов банки об стол и быстро всосать пенящееся пиво. Кирилл открывал банки и даже предлагал ему трубочку, но Чувак на такие помыслы угрожающе вибрировал, как кот-маньяк по весне. Так что оставалось мириться со сколотым углом стола и капающим на и так липкий пол пивом. — Вот вечно ты внимание на себя перетягиваешь, — вздыхает Кирилл и сам тянется к банке. Благо их под ногами целая баталия выстроилась. — Надеюсь, что тебе пиво нельзя и в конце ты умрешь от отказа печени. — Он критически оглядел полупрозрачную кучу. — Или что там у тебя. Чувак польщенно рдеет. — Что-то ты сегодня сильно светофоришь, — с подозрением коситься на него Кирилл. — Ты пьяный, что-ли? По какому поводу сегодня больше, чем вчера набрался? Кирилл может поклясться, что Чувак салютует ему пустой жестянкой, прежде чем смять ее в своих водянистых лапах и выплюнуть себе под ноги, обозначивая новую мусорную кучу. Принять неизбежное приходится в конце любой борьбы, так в чем смысл понапрасну тратить силы на сопротивление, вместо того, чтобы затаиться и проникнуть пленным шпионом в тыл врага. Так думает Кирилл, бросая свою банку туда же. Когда она еще в полете, когда не успела достигнуть столетнего ламината, звонко крякнув мягким боком, момент поэтичный, патетичный, педагогичный, ладно, больше слов на «п» не знает, в общем, именно в этот момент в крике разрывается дверной звонок. Кирилл вскакивает. Сланцы прилипают к толстой пленке грязи на полу. Размываются зеленые обои, неровно поклееные, срываются в визг однотипные фразы диктора и крики терпящих крушение подставных пассажиров, низко урчит Чувак, нагнетая не хуже Мусоргского. Открывает дверь. Петли предсмертно скрипят, визжит скользящий коврик «Добро Пожаловать» предательски ускользая из-под ног. Кирилл побелевшими пальцами цепляется за раму, чуть не вываливаясь из квартиры. Нос к носу сталкивается с гостем. — Привет. *** Кира потом много раз будет оправдываться и даже извиняться за это, но, Кирилл, ты тоже должен соображать, что вообще делаешь, я все-таки девушка без горы мышц и парочки пистолетов за пазухой (хотя папа предлагал) поэтому всякие поползновения воспринимаю, как угрозу. Кирилл будет закатывать глаза на слове «поползновения», не решаясь признаться, что он этого слова не знает, и растирать щеку. Но сейчас. Сейчас Кира в… — Ты что себе позволяешь?! — шипит она, прижимая к груди сумку, будто он — главный карманник страны. — Я к тебе по работе пришла, а ты! Кирилл потерянно трет пятно от ладони на щеке. Кира чувствует, как дыбом встают волоски на затылке. Это в ней говорит кровь воительницы из кайнозоя, которая была способна не только лошадь на скаку остановить, но и слона зубочисткой заколоть, если ей показалось, что он не так на нее смотрит. Она бы могла врезать ему кулаком, выбив пару зубов и заодно разбив себе костяшки. Могла бы приловчиться и даже вдарить левой, чтобы Кирилл наверняка обанкротился на зубном. Могла, в конце концов, пнуть сапогом с железным строительным носком ему по причиндалам, и преждевременно завершить этим жизнь Кирилла. Или просто убежать. Но она стояла и смотрела на него, раздувая ноздри. Ждала объяснения. Потому что мужланы козлы, конечно, но Кирилла, этого бельчонка, вскормленного недавно родившей кошкой, и мужчиной назвать сложно. А значит, у его действий есть вполне понятные логично обоснованные причины. А значит, с ним еще можно иметь дело. — Ты не так поняла, — наконец мямлит он, двигая челюстью, и с благодарностью смотрит на металлическую ладонь другой руки. Так на маньяка смотрит его жертва, которую он впервые за год выпустил из подвала погулять на заднем дворе, не отпуская при этом с поводка и переломав предварительно ноги. — Я упал просто. Кира смущенно чешет нос и тут же бьет себя по пальцам за это. Вот еще, привычки она перенимать будет. — Угу, я так и поняла, — миролюбиво бурчит она, протискиваясь мимо Кирилла в коридор. На секунду их руки сталкиваются. Кожа к коже. Горячая после удара ладонь Киры и холодные, слегка влажные пальцы Кирилла. Она замирает, жмурясь. Медленно разворачивается на пятках, стараясь не смотреть Кириллу в глаза. Знает, что найдет там. Живыми пальцами она пробегает по раскрытой неповоротливой ладони. Кирилл пожимает плечами и улыбается. Он не лингвист совершенно, даже двоичный код не выучил, хотя программист неплохой. Но вот язык жестов знает не хуже любого с детства глухонемого. Потому что словами не все и не всегда можно сказать. Иногда что-то важное крутится на языке годами, а изо рта вырваться не может. Иногда стыдно. Иногда страшно. Иногда грустно. Иногда чувства не укладываются в буквы, и тогда остаются только движения рук, скользящие пальцы и выражение лица. Тело всегда говорит больше, чем любые лингвистические костыли, придуманные случайной комбинацией углеводородных цепочек, чтобы усложнять себе жизнь. — Ладно, где там твой энайпош, — выдыхает Кира, привычно бросая сумку на пустующую полку для обуви. Разуваться в квартире Кирилла — себе дороже. Вопросы в стиле «где там твой» всегда риторические. Как правило спрашивающие уже вовсю чешут к этим самым твоим и спрашивают только для проформы, чтобы собеседник мог насупиться и ответить «он не мой», завершив клише. Вот и Кира уже выкарабкивается из влажной темноты коридора в единственную комнату. Те же старые зеленые обои, застекленный шкаф с книгами на одном из языков земли, тех времен, когда они еще были разные, дохлый фикус в углу, двухсотлетний магнитофон, где они с Кирой слушали бесконечные «12 стульев» на CD-дисках, а Кира шепотом поясняла исторические детали. Потрескавшийся кожаный диван, тоже зеленый, на котором сидит вполне обыкновенный энайпош, разве что чуть более розовый и объемный, чем на фотографиях. Рядом с диваном раскладушка. Кира готова была поставить, что Кирилл трусливо спит на кухне, под столом, но, видимо, блэк-аут шторы победили страх быть убитым во сне неизвестной формой жизни. — И что тебе от него надо? — интересуется Кира, разглядывая огромное черничное желе, точь в точь, как в летнем лагере ценовой категории чуть выше среднего на полдник дают. — Чтобы он убрался отсюда до субботы, — плаксиво жалуется Кирилл, становясь за ее спиной. Он хоть и на полторы головы выше, представляя из себя идеальный образец среднего мужского роста и сложения, жмется к ней, как котенок. — Я же не то чтобы против и вообще не враждебен, ну ты знаешь. Я просто чтобы он хозяйке на глаза не попался. А потом может возвращаться. Чувак классный. — Кто? — с интересом Императрицы, которую не узнавший ее пьянчужка назвал «тупой курицей», откликается Кира. Она даже оборачивается, перестав разглядывать инопланетянина. Кирилл густо краснеет носом и ушами, щеки у него, наоборот, бледнеют, подсвечивая старые шрамы от акне. — Ну надо же мне было его как-то назвать. Эйнапош долго. — Энайпош, — автоматически поправляет Кира, разглядывая его с неподдельным восхищением. — Кирилл, это представитель самой далекой от нас расы, известной нам, чьи технологии продолжают восхищать многие дружественные нам планеты, Энайпош колонировал восемь звездных систем и контролирует квадрант в бог знает сколько световых лет, всего в тринадцати парсеках от нас, мы ничего не знаем о них и надеемся, что они ничего не знают о нас, минимальный контакт удалось наладить только пятьдесят лет назад, с учетом того, что для нас не существует нейтральных территорий для встречи — в нужных для нас условиях они просто заледенеют, а в нужных для них мы сваримся, и мы считали, что обе наши цивилизации пока не придумали подходящие скафандры для контакта, каждая крупица информации о них — священный Грааль, — Кира запинается, не увереная, правильно ли использует это старинное словосочетание, но Кирилл — не тот, кто будет копаться в словах. — А ты называешь его «Чувак»?! Кирилл чешет нос. — Ну хочешь, могу называть его «Великий Господин», — раздраженно бурчит он, потирая шею. — Кира, он влетел мне в окно прямо на диван две недели назад и с тех пор только и делает, что смотрит документалки и хлещет пиво. Ты вообще знаешь, как трудно в одиночку окна менять? А я знаю! Если он такой гений, то почему не помог?! Эйнашповец зеленеет и вибрирует так, что по всему телу идет волна. *** Кира так и замирает, обернувшись к Кириллу через плечо и задрав голову. По ее вмиг побледневшему лицу проходит волна, такая же, как у Чувака. Чувак, заметив это, становится насыщенно синим, как чернила спрута. Это Кирилл так, от балды сравнивает: кроме голубей, собак, крыс и кошек животных, в осознанном возрасте, он не видел. По Чуваку прокатывается следующее цунами и его трясет, как старый карбюратор. Кира, до этого невольно прижимавшаяся к Кириллу (ладно, это Кирилл к ней прижался, ладно-ладно, хорошо!) отлипает и медленно приближается к дивану. Чувак ползет по дивану к ней. Оставляет за собой влажный след. Кирилл молчит и смотрит, боясь спугнуть момент. Кира и Чувак, как два диких звереныша, сближаются и изучают друг друга. Вдруг Кира крупно вздрагивает. Тревожно лысеющий затылок, жертва привычки дергать волосы от стресса, и вдовий горбик, ненавязчиво прикрытый шарфом, начинает мелко трястись. Кира издает гудение, так похожее на вибрации Чувака. Чувака бросает в желтый, потом в красный, потом он вовсе идет пятнами, как огромная лужа бензина. А потом, впервые за те две недели, что он гниет у Кирилла на диване, Чувак меняет форму. На уровне человеческих глаз появляется неглубокая впадина с язычком посередине. Пленка, покрывающая его, оказывается толщиной с ладонь, что сильно усложняет создание этой фигуры. Впадина углубляется, язычок растет в длину и спустя пару секунд естественного материала начинает не хватать. Чувак чуть ли не в трубку скатывается. — Иа, — гудит он. — Иил. Кира взвизгивает и прижимает руки к губам. — Ты это слышал? — шепчет она, не оборачиваясь, и как будто обращается к Чуваку, который спешно принимает прежнюю форму. — Ну да, — растеряно отвечает ей Кирилл, не особо понимая, что от него требуется. Кира ведет плечом. — Он так делал раньше? — Не-а. — Не пойму… — ее шепот похож на шепот фанатика, который спустя двадцать лет скитаний пилигримом обнаружил-таки нужный ему храм. — Кира, объясни, я не понимаю, — Кирилл дергает ее за рукав кофты и у Киры будто предохранитель срывается. Она еще раз взвизгивает, подпрыгивает и повисает у Кирилла на шее, болтая ногами. Он замирает. Снять ее? Но когда еще она его обнимет? Максимум посмотрит, как на дохлую крысу. Кирилл так и стоит, вытянув руки, а Кира все смеется ему в шею и что-то лапочет, кажется, не соображая, что происходит. Может?.. Он осторожно кладет ей руку на талию, так, как раньше. Сейчас Кира должна отстраниться, ударить его, прошипеть что-то, выбиться из рук, как кошка, и, поправив волосы, уйти из его квартиры навсегда. Но она остраняется только за тем, чтобы продемонстрировать Кириллу свое лучащееся счастьем лицо с бусинками слез в уголках глаз. — Он знает земной! — Он… что?.. — хрипит Кирилл и слова для него распадаются на простейшие лингвистические символы, не означающие для отекшего мозга ровным счетом ничего. — Он переводчик, Кирилл! Он тоже переводчик! *** Первым делом, конечно, Кирилл захотел узнать, как инопланетянина зовут на самом деле. Имя оказалось настолько длинным, сложным и непроизносимым даже для Киры, которая пять лет разрабатывала нёбо для воспроизведения вибраций, что все трое сошлись на «Чуваке». Даже Кира, к большому ехидству обоих. Потом под руководством переводчика с человеческой стороны, Чувака запихали в духовку, разогретую до двухста градусов. Без своей пленки — отходов жизнедеятельности и по совместительству скафандра, спасибо гениальным технологиям GJ 1214 b — он оказался в два раза меньше и в пятьсот раз подвижнее. Через сложную конструкцию из трубочек, полотенец и двух кострюль, в духовку поступало пиво из ведерка, не выпуская жар. Теперь Чувак не похож на огромное дешманское желе. Он весело носится по духовке и пытается разговаривать, но на этот раз проблема в малом объеме. Как поняла Кира из путанных объяснений на двух языках одновременно, Чувак был совсем мелким чинушей, в молодости на спор выучившим земной язык, которого спешно призвали на службу родине, когда в сотрудничестве с землянами углядели выгоду. У энайпошей размер тела напрямую зависел от места в иерархии. И пока гигантов (и не только мысли) запустили прямиком в лингвистические центры и государственные объекты, заблаговременно обклеив всевозможными дружелюбными стикерами, несчастного Чувака, не ходившего ради этого в туалет несколько месяцев, в его природном панцире просто запульнули изучать людей и ассимилироваться в случайное место на земле, которое и оказалось квартирой рядового астронома, наблюдающего прорванный своим новым соседом периметр. — Добро пожаловать в клуб неудачников, — подытожил Кирилл, отхлебывая виноградной бурды. — А почему фруктовое пиво? Чувак и Кира переглянулись. — Вспоминай биологию за седьмой класс, — вздохнула она, через стекло чокаясь с Чуваком. Они объединились в интеллектуальную языковую коалицию против несчастных технарей. — Глюкоза является основным и универсальным источником энергии для жизнедеятельности клеток. А где он глюкозу возьмет, если ты его ничем не кормишь, кроме этого? Гадость, кстати, редкостная. — Здесь она поморщилась и вылила остатки в общее ведро. — То есть я тебя могу кормить, не знаю, например, — он оглянулся. Убранная кухня подсказок не давала. — Ну сыром? — Можешь, — разрешила Кира. — Но только Чувак теперь алкоголик. Ты его на сыр не пересадишь. Чувак почернел и, расплывшись по противеню, задрожал, как неньютоновская жидкость на динамиках. Кирилл помрачнел. — Какой ужас. Сейчас, спустя полтора часа звонков знакомым знакомых, Кирилл и Кира курят на балконе. В кухне беснуется в конец захмелевший от винограда и радости Чувак, пытаясь докричаться до них то вибрациями, то неумелой картавой речью. — Киил, ме сучна, — стенает он и барабанит по стеклу мокрыми ложноножками. — Киил, погоои со мой. Я се Кии аскау, ты най. Кира заинтересованно оборачивается. — Что расскажет? — Кирилл отмахивается. — Киил, что ты от меня скрываешь? «Киил» снова половинчато краснеет, напоминая грустного клоуна. — Ничего, — он так спешно затягивается, что сигаретный дым идет у него из ноздрей. Кира рассыпается в смехе, похожем на перебор крупы. — Дракон-неудачник, — хихикает она, и Кирилл фыркает в ответ, отводя взгляд на панельки. Там, внизу, мигает жёлтая капля такси, как будто подмигивает им из бесконечности. — Расскажи мне. От такого резкого перехода в поведении, Кира теряется. Фатальная ошибка. Не успеешь вовремя выставить блок в разговорах на балконе, как тут же пролезет ненужная искренность. — Что рассказать? — Что у тебя происходит, — Кирилл неопределенно отмахивается головой. — Я же вижу, что у тебя что-то не так. Расскажи, раз уж все равно вместе ждем твоего дядю, чтобы он Чувака забрал. Он вообще прилетит? Или опять пропадет по пути, как в прошлый раз с тем грузом из KL 3244? Кира хмурнеет и смотрит туда, куда неосознанно кивнул Кирилл. Под ними, над ними и напротив них растекается бесконечное полотно панелек. Ржавые подтеки, ящики кондиционеров, белые виниры стеклопакетов, желтые лампы в нелепых абажурах на кухне. Одно и то же. Пятьсот километров многоквартирного дома, скрученные во внешнее кольцо МКАДа МКС. То тут, то там дома пронзаются поездами метро, как толстыми цыганскими иглами. Шастают на аэроскуторах желтые доставщики всех рас, у которых есть культяпки, чтобы держать руль. Хочется раскрыть окно и шагнуть в дурную бесконечность квартир. И все равно, что разгерметизация, все равно, что раз ряженная атмосфера, все равно, что внутрестационарная гравитация космическая. Задержать дыхание и падать падать падать, пока как в том ретро-фильме не упадешь в машину лысого бунтаря. — Кир? Теплая рука ложится на плечо. Кира вздрагивает и ежится. — У тебя тут герметизация плохая, — шмыгает она носом. На балконе воздух густой от дыма и запаха пива, просачивающегося через щели. — Холодно. Кирилл по-джентельменски накидывает на нее провонявшуюся пельменями и сигаретами ветровку с дыркой на локте еще институтских времен. И, что удивительно, молчит. Кира косится на него подозрительно. — И что, даже мораль о том, что одеваться нужно по погоде, не прочитаешь? — бурчит она. Ткань тяжёлая, как скафандр для бедных, и Кира зарывается в неё носом, вдыхая знакомый запах — смесь его быта, кожи, пыли от телескопа и чего-то неуловимо домашнего. Фу, как же воняет. Кира вдыхает поглубже. — Тебе бесполезно, — пожимает плечами Кирилл и опирается спиной о стекло, чтобы держать в поле зрения и кухню, и Киру. — Вообще забавно, как мы продолжаем говорить «одеваться по погоде», хотя единственные метеосводки в нашей жизни — прогнозы метеоритного дождя. Вчера вот персеиды обещали, а пришёл только один камешек — и то в соседний сектор угодил. Кира улыбается. На захламленном балконе, где половину места съедает огромный телескоп, вывернутый под немыслимым углом, с пьяным инопланетяниным в духовке, где воняет скисшим и уже даже плесневелым молоком, разговаривая с девушкой, которая полтора года назад четко и ясно обозначила, что он — распоследнее ничтожество, Кирилл остается романтиком. Странным и извращённым, но тем, что когда-то понравился Кире — тем, кто мог часами смотреть на звёзды и бормотать о чёрных дырах, как о старых подругах, или рассуждать о том, когда умер язык. — Мне нравится с тобой разговаривать, — неожиданны для себя признается Кира. — Знаешь, я так устала от межпланетных коммуникаций. Даже люди теперь двоичным кодом общаются. А если не двоичным, то на сленговом английском. Устала. Хочу обратно во времена, когда у каждого был свой язык, свое место, своя культура. — Ты не застала, — фыркает Кирилл, теряя пару очков в строке «романтика», но Кире уже все равно, Киру несет. — Как думаешь, кем бы я была? — она пялится в стекло. — Не просто землянка, а, например… не знаю. Я из Осло, моя семья живет здесь уже много веков, вот легенда о нашей связи с Харальдом V. Кира отвешивает легкий поклон своему отражению, будто встретила королеву в изгнании в одном из ирландских пабов. — Привет, я чистокровная славянка из знатного рода. Привет, я дочка иги-нуду, прислуживающая жрице Инанны. Привет, я еврейка, погибшая в концлагере во Вторую Мировую. Но я землянка. Кира тускнеет. Дышит на стекло и рисует на нем веселый смайлик. Кирилл не смотрит на неё, смотрит на панельки, где в окне напротив кто-то вешает бельё — марсианин, судя по трём рукам. Нормальная жизнь, наверное, думает он. А у меня — Чувак в духовке и Кира на балконе — Привет. Я греческий винодел, — он протягивает ей руку. Холодная цепкая ладонь. Кира пожимает ее человеческой рукой, отводя металлическую за спину. От Кирилла это не укрывается и он тут же теряет весь налет веселости, хмурясь. — Покажи. Кира в другое время бы начала упираться, прятать, огрызаться, но безвольно болтающиеся пальцы и царапающий кожу шарнир достаточно затупили ее гордость. Кирилл осторожно осматривает протез, проходясь по изгибам знающими пальцами. Не поднимая головы он выскакивает с балкона и через секунду возвращается с черным маленьким ящичком. Включает верхний свет. Теперь балкон кажется маленьким, еще более захламленным и душным. Пожевав немного губы, он притаскивает настольную лампу и воодружает ее прямо на телескоп. — Какой бардак, — с удовольствием замечает Кира, протягивая Кириллу руку. Тот только плечами пожимает, выуживая из мужчинской косметички крохотную отвертку. Кира отводит глаза. Сколько с протезом не живи — всегда жутко смотреть, как тебя подкручивают, смазывают и програмируют. — Ну, давай. Рассказывай. Я все равно в глаза не смотрю, — бурчит Кирилл, с ювелирной точностью поддевая проводок с которого Кира, от нервов, обкусала всю изоляцию. — Все-то ты знаешь. — Кира старается звучать сурового или хотя бы обиженно, но на губы сама лезет улыбка. Кирилл помнит, что она не любит зрительный контакт. Кирилл помнит, что она от стресса грызет протез. Кирилл помнит, что она не любит верхний свет. Кирилл всегда к ней возвращается. С Кириллом можно говорить. — Я не знаю, Кирюш, все идет кубарем. Меня не берут в Торговый Флот переводчиком для сделок с энайшопами, а остальные мои языки не восстребованы, папу разжаловали до оператора голубя, теперь вместо нормальной работы целыми днями корячится в модуле управления аватаром и собирает слухи о Царе, чтобы потом донести. Мы с ним почти не видимся. Рука болит. Денег ни на что не хватает. Не могу карьеру построить. Выговаривая все, что гнило в горле уже много месяцев, она даже не заметила, как вздрогнул Кирилл от этого привычного нежного «Кирюш». Давненько его так не называли. — Зато теперь ты официально будешь считаться первым переводчиком, вступившим в симбиоз с другим языком. Напрямую переводить все равно не получится, так что ты, считай, уже связи завела. — Кирилл поднимает голову, успокаивающе улыаясь, и, не успевает Кира заподозрить неладное, резко вдавливает отошедший по ребру ладони корпус. Кира взвизгивает, рефлекторно притягивая руку к груди, но Кирилл шепчет что-то успокаивающе, и оставляет россыпь мелких поцелуев на костяшках пальцев. Прежде, чем оба успевают понять, что они творят, Кира падает на него, обнимая за шею. Теперь они оба стоят на коленях на лоджии, ограничивающей их мир, как мутный панцырь-пузырь. Серебрятся датчики на Кирином предплечье, обиженно гудит телескоп, недовольный наездницей-лампой. Он дрожит и гладит ее по заметно поредевшим волосам. Она качается и сжимает в пальцах его провонявшую потом и машинным маслом майку. В духовке на кухне сидит самое удивительное существо из всех, что им когда-либо попадалось, которое может либо сломать их жизни, либо опустить им на головы короны, а заинтересованы они больше друг в друге. — Я была не права, когда говорила, что ты… ну, балбес. Кирилл морщится. Оба помнят, что выражения были покруче. — Что, наконец осознала мою крутость? — горько хмыкает ей на ухо Кирилл, судорожно сжимая острые, как птичьи крылья, лопатки. Кира улыбается. Наверняка он это чувствует плечом. — Нет, просто я тоже. Мы с тобой два отброса общества. Кира отстраняется. У Кирилла глаза карие, в темноте провалы радужки кажутся черными дырами, а белизна глазного яблока, да и все испуганное побледневшее лицо — всего лишь аккреция. Она неуверенно тычет ему пальцем в грудь. Потом ведет рукой от виска в сторону, указательный соскальзывает на подбородок. И осторожно сжимает живой рукой протез в кулак, а потом скрещивает обе руки на груди, обнимая себя. Кирилл кивает. — Я, кажется, тоже. — Он несколько секунд молчит, разглядывая случайный росчерк ручки на ее щеке. Надо же. К шариковым ручкам пристрастилась, а раньше громче всех кричала, что бумага — враг прогресса. — Давай попробуем еще раз? Чувак в духовке вибрирует. Телескоп скрипит. Панельки мигают. А Кирилл прижимает к себе Киру, и в этот момент он не астроном, не программист, не неудачник. Он — просто Кирилл. И она — просто Кира. И этого достаточно