Часть 1

Сознание возвращалось тяжело и медленно, словно его тянули глубокого колодца, до отказа затянутого густой, клейкой смолой. Каждая попытка восстановить хронологию произошедших событий давалась с невероятным усилием, едва пробиваясь сквозь завесу боли и пространственной дезориентации. Первое, что почувствовал Бен, едва приходя в себя — это холод. Колючий и пронизывающий до костей, заставлял тело покрываться мелкой дрожью от этого невыносимо мерзкого ощущения. Потом — давление. Острое, пульсирующее в районе запястий и лодыжек, будто кто-то стянул их ремнями из стали, а не из другого, более податливого материала. Бен слегка поёрзал на месте, тестируя границы своей ограниченности. Результатом стал лишь резкий рывок телом, за которым последовало жгучее, почти нестерпимое ощущение — ремни не просто удерживали его в полузафиксированном положении, а буквально впивались в кожу, заставляя её гореть в местах более сильного натяжения. Окружающая обстановка казалась знакомой, но в то же время — слишком размытой из-за общей тусклости освещения и ноющей боли в висках, становящейся чуть ли не единственной зацепкой в хаосе утерянных воспоминаний. Общая картина казалась ему настолько нелепой, что только при одной попытке обрисовать ее полноценно в своей голове — к горлу невольно подступал ком давящего смеха, указывающий на полную абсурдность данной сиутации. Но сейчас это не вызывало даже намека на веселье. Руки были намертво прикованы к спинке массивного стула, уходя за спину без малейшей возможности соприкоснуться друг с другом. Ноги же чувствовали себя немного свободнее, но при этом по-прежнему оставались в достаточно ограниченном положении, не давая ему и шанса хоть немного размять затекшие мышцы, скованные пронзительной судорогой, вызванной неудобством и однообразием позы. Такое стечение обстоятельств говорило лишь об одном — кто-то знатно потрудился над этим. Кто-то готовился. — Чёрт… — отчаянно выругался Бен, и его голос прозвучал хрипло, почти отчаянно, будто он не использовал его уже несколько часов. Сухость во рту стала практически невыносимой, отзываясь в горле резким, зудящим першением, от которого было невозможно избавиться. Он предпринял еще одну попытку пошевелить руками, но итог был одним и тем же — тщетным. Плотно стянутые ремни оказались куда крепче, чем могло показаться на первый взгляд, продолжая усиленно врезаться в плоть, оставляя красные борозды. — Отлично, — раздраженно процедил он сквозь зубы, обессиленно свесив голову вниз, — Просто прекрасно. Без шанса дотянуться до часов. Без помощи. И… Но внезапно раздавшийся голос из темноты заставил его мгновенно осечься на полуслове и обратить взгляд туда, где всё четче вырисовывался знакомый ему силуэт, рассекающий темноту уверенностью своего неспешного шага. Моментально обращающий горячую кровь в окаменелую глыбу льда, стынущего в жилах под ритм его прерывистого, неровного дыхания. — Если перестанешь так сильно дергаться, то я уверяю тебя — это будет последняя боль, которую ты почувствуешь в течении сегодняшней ночи. Он знал этот голос слишком хорошо — томный, бархатистый, с едва уловимой хрипотцой и мелодичным тембром. Однако за его мягкостью кроилась отчаянная сила власти. Уверенность. И… что-то тёплое, почти ласковое, настойчиво проникающее в глубинную подкорку его души и разума. Словно сотканная из самой тьмы, она решительно шагнула вперед, позволяя мерцающему освещению лаборатории упасть на её тело рваными синеватыми бликами. Она. Та, кого он ожидал увидеть здесь в самую последнюю очередь. Елена Валидус. Елена всегда была для Бена не просто знакомой, но и не врагом — по крайней мере, не до конца. И уж точно не союзником. Елена Валидус была загадкой, обернутой в облегающий плотный комбинезон и вооруженной непревзойденным интеллектом, который, вероятно — достался ей ей по наследству от ее отца. Елена была настоящей хищницей, но не холодной бездушной убийцей, какой пыталась казаться зачастую в желании оградить себя и свою потенциальную "жертву" от любого стороннего вмешательства в их отношения. Но в списке ее постоянных жертв неизменно фигурировало лишь одно имя, что было на устах у каждого, кто хоть раз поднимал тему о межгалактических вторжениях и угрозах всему человечеству. Имя, которое всегда было у неё на устах, но никогда не принадлежало ей по праву — искренней, но всё ещё безответной любви. То, что предстало перед его потрясённым взглядом в следующее мгновение, заставило Бена судорожно сглотнуть, а сердце — пропустить очередной удар: на ней не было ничего, кроме легкого шелкового халата, перевязанного тонким поясом из того же материала, что так явно подчеркивал каждый дюйм её тела — от изящной линии талии, до округлой формы бёдер, едва прикрытых длиной такого непозволительно короткого одеяния. Только… Для чего ей все это было? Насильственное похищение человека, который без колебаний согласился бы увидеться с ней по доброй воле? Игнорируя все старые конфликты и серьезные разногласия, что вполне были чреваты для него смертельными последствиями. И не только для него. Для всех, кто хотя бы просто попытаться встать у нее на пути. Тёмные, подобно ночи, волосы по-прежнему струились по плечам Елены бархатистой волной, создавая при всей опасности ее образа иллюзию почти девичьей невинности. Но глаза… В них без труда читалось все, как на ладони. Они смотрели на него с таким жаром, будто он был последним куском мяса в мире, а она — голодной волчицей. Но что самое странное — без намека на кровожадное безумие. Только… жажда. Жажда обладания. Жажда его. Скорость её движений была неторопливой, позволяющей ей с наслаждением впитывать каждое мгновение этой непривычно интимной обстановки. Тонкие каблуки черных классических лодочек высекали звонкий стук по плоской кафельной плитке с точностью метронома, отмеряя последние мгновения возможности изменить все происходящее. Что, конечно же, уже едва ли представлялось для него возможным. Расстояние между ними не превышало и метра, когда Елена резко остановилась перед ним и игриво склонила голову набок, внимательно изучая его, как свою единственную, по истине ценную для нее добычу. — Ты правда не понимаешь? — спросила она, когда в её голосе внезапно раздалась стальная, несвойственная ей насмешка, — После всего, что между нами было? — Между нами ничего не было! — громко рявкнул Бен, рефлекторно дернувшись корпусом вперед, отчего путы на запястьях и ногах тут же отозвались новой волной боли в теле, — Ты дважды пыталась меня убить. Потом — завербовать. А теперь… что? Решила вырубить меня, похитить и устроить личную вечеринку?! На что Елена лишь ехидно улыбнулась, а затем слегка наклонилась, заставляя ее малахитовые глаза утонуть в сумеречной глубине ее настойчивого взгляда. — Почти. Только это личная вечеринка — для меня. А ты… ты будешь моим ценным подарком. В нос тут же ударил яркий аромат, тянущийся за ней еще из далекого детства — лёгкий, цветочный, с едва уловимой ноткой чего-то до боли близкого и идеально соответствующего её образу. А ещё — тепло. Её природное, телесное тепло, ощутимо контрастирующее с ледяным воздухом лаборатории, отчего кожа Бена была вынуждена раз за разом покрываться предательской дрожью. — Ты изрядно постаралась, — подметил он, стараясь не смотреть ей в глаза, — Руки связаны так туго, что я не могу дотянуться до часов даже кончиками пальцев. Ты знала, что я буду пытаться освободиться, верно? — Знала, — незамедлительно ответила Елена, всё ещё пристально наблюдая за его жалкими попытками противостоять её скрытому давлению, — И скажу больше — я заранее просчитала каждую деталь, такую как день, место и время, чтобы успеть быстро обезвредить тебя без лишних свидетелей. Чтобы ты оказался здесь. Настоящий. Уязвимый. Мой. От её слов по спине невольно пробегал холодок, оседая тягостным давлением глубоко в груди. Разумеется, Бен всегда знал о её болезненной, порой даже слишком безумной одержимости его персоной. Однако мысль о том, что Елена смогла бы решиться на такой отчаянный шаг, всё ещё никак не хотела укладываться в его голове как нечто разумное и обоснованное. Но, несмотря на объективную ненормальность всей ситуации, что-то в её сегодняшнем облике и манере поведения погружало его в необъяснимое состояние, отказывающееся становиться частью осознанной реальности. Или же, просто боясь становиться осознанным. — Зачем ты это делаешь? — хрипло поинтересовался он, найдя в себе досточно сил задержать свой взгляд на ее лице, — Ты ведь очень умная девушка, Елена. Ты же прекрасно понимаешь, что со мной это не сработает. Сухо усмехнувшись, Елена обошла его медленно сзади, а затем мягко провела руками по его плечам, напряжение которых без труда чувствовалось даже сквозь ткань его черной хлопковой футболки. — Кто сказал, что я хочу, чтобы это «сработало»? — шептала она, наклонившись к его уху, — Я просто беру то, что я хочу. А хочу я тебя. Тонкие женские пальцы решительно впивались в твердые мышцы, то мягко разминая их, то, напротив — добавляя давления, повышая общий градус напряжение в его теле. Бен уже, казалось, и сам не замечал того, как его дыхание непроизвольно вторило такту ее гипнотических движений, а тело давало свою бессознательную реакцию на пониженный тон ее голоса, методично окутывающий его рассудок своим настойчивым, мелодичным звучанием. Он даже не пытался понять, в какой именно момент начало нарастать это проклятое чувство возбуждения, и почему тысячи мелких нанитов сейчас стремительно расползались по его груди, трансформируя темную ткань в прозрачное марево, безвозвратно исчезающее в густоте спертого воздуха. — Такой красивый… — вожделенно прошептала она, когда её ладони скользнули по его плечам, спине, животу, впитывая кожей каждый сантиметр его напряженного тела, — Ты выглядишь просто великолепно... После этого она вновь обошла его спереди и медленно присела на корточки, оказавшись чуть ниже уровня его глаз. — Посмотри на меня, Бен, — произнесла она так сладко, что даже при наличии огромной силы воли он вряд ли смог бы противостоять этой ненавязчивой, но все еще достаточно требовательной просьбе. И когда её пальцы мягко очертили контур его подбородка — окончательно отрекается от любого рода попыток продолжать игнорировать её присутствие. — Ты считаешь, что я плохая, да? Что это неправильно? Но разве это действительно плохо — хотеть сделать приятно своему любимому человеку? На что со стороны Бена не последовало ни единого звука, пока его губы неконтролируемо дрожали то ли в неудачной попытке выдавить из себя хоть слово, то ли в неудержимом желании попросить ее о большем, что лишь сильнее склоняло его к мысли о собственной невменяемости. Господи, что она вообще несет? Неужели вторжение чипов в ее тело могло настолько изменить её разум и виденье мира? Или же сейчас в ней действительного говорило нечто большее, отдаленно напоминающее самое настоящее отчаяние? Пока Бен терзал себя тысячей догадок относительно её странного поведения, руки Елены продолжали двигаться в своей строго выверенной последовательности, когда она медленно оглаживала себя ладонями по бедру и почти так же медленно расправлялась с плотным узлом на поясе своего шелкового халата. Продолжая смотреть прямо ему глаза, которые, казалось, внезапно стали слишком заинтересованы в происходящем. — Елена, ты больна… — срывается дрожащим голосом с его губ, когда легкая, податливая ткань окончательно покоряется ее непреклонной настойчивости, оставляя свою хозяйку свободной и полностью обнаженной. — Пусть будет так, — решительно произносит девушка, сделав очередной размашистый шаг в его сторону, прежде чем удобно устроиться у него на коленях и прижаться бедрами к тому месту, где отчетливее всего проступало его твердое возбуждения, — Да, я больна. Полностью больна тобой. Но знаешь, чем я отличаюсь от очередного злодея из твоей обширной коллекции врагов? — острый кончик её ногтя легонько царапнул его шею, а голос резко опустился до мягкого, таинственного шепота, — Я не причиню тебе боли, Бен. Я не стану убивать тебя, хотя и могла бы. За всю твою безразличность и жестокость по отношению к моим чувствам. За всех тех глупых идиоток, что позволили себе касаться тебя вот так. Так же интимно, так же грязно. За всех твоих шлюх, которых ты почему-то считал своими “девушками”. Всё, что говорила Елена, и тот ядовитый тон, с которым она выплескивала из себя всю эту чертову желчь, расходилось частыми пульсациями по телу Бена вместе с кровью, отвергая любого рода попытки вернуть себе маломальский контроль над всем происходящим. Она то опасно сокращала расстояние между их лицами, то резко наклонялась к его шее, жадно втягивая в себя запах его кожи, исследуя с неприкрытым интересом каждый дюйм его тела — от густых каштановых волос до четко очерченной линии пресса, замедляя движение своих рук на жестком поясе его джинс. — Господи, ты правда собираешься… — он захлебнулся собственными словами, когда мягкие подушечки пальцев Елены горячо коснулись его в самом низу, вырисовывая хаотичные круги возле особо чувствительного участка кожи на лобке. — Да! — отчаянно выпалила брюнетка и, не давая ему времени на передышку, слегка смещается в сторону, чтобы позволить себе поудобнее ухватиться за край его джинс и приспустить их вместе с нижним бельем, — Неужели ты все еще не понял, что я настроена серьезно? Естественно, он давно и всё понял. И уже ни капли не сомневался в том, что она без малейшего колебания готова пойти на столь отчаянный шаг, даже если завтра это обернётся для неё катастрофическими последствиями. Особенно теперь, когда её рука твердо смыкалась вокруг его напряженного члена, помогая себе мягко насадиться на него сверху, сводя с ума жаром своего дыхания и невыносимой влажностью между ног. Елена не торопила ход событий. К чему ей вся эта ненужная спешка, когда объект её самых извращенных фантазий находился сейчас прямо перед ней? Скованный по рукам и ногам, словно пленник, но при этом многократно превосходящий её в своей значимой роли. Пока он, глядя ей в глаза в безмолвном исступлении, испытывал тихую ненависть по отношению к своей внутренней слабости, не найдя в себе должных сил, чтобы суметь вовремя противостоять ее соблазнительному натиску. А сейчас… Сейчас всё зашло слишком далеко, чтобы пытаться что либо исправить. — Ты будешь жалеть об этом, — прошептал Бен в полголоса, неотрывно наблюдая за тем, как её бёдра плавно опускаются на него сверху, продолжая удерживать их обоих на грани проникновения. — Я точно не буду жалеть об этом. Словно она была абсолютно уверена в себе, что на самом деле являлось самой откровенной ложью. Теплая влажность между складками её половых губ стала в разы ощутимее и плотнее, когда Елена опустилась на него в первый раз — медленно, с предельной осторожностью, обволакивая пульсирующий орган своей внутренней, почти девственной теснотой. Затем ещё раз — замирая на середине длины, чтобы продемонстрировать ему наслаждение от собственного буйства эмоций и ощущений, которых она никогда не испытывала прежде. Ни с одним мужчиной. До того, как он решил появиться в ее жизни. Но в душе всё равно оставалось чувство противного осадка. Как она могла докатиться до такой низости — насильно трахать человека, с которым всегда были связаны все самые теплые и приятные воспоминания. С пылким остервенением в глазах и неутолимой жаждой в теле, делая его своим снова и снова. Своим любовником. Своим лучшим мужчиной. Даже если он до сих пор продолжал отрицать настоящее — его тело давно определилось со своим выбором. Её голова импульсивно взметнулась вверх, и тяжелые волосы цвета вороного крыла мягко откинулись назад, открывая более доступный вид на ее раскрасневшееся лицо и изящную линию шеи, усеянную мелкими каплями пота. При таком тусклом освещении и раскованной позе, Елена выглядела как женщина, способная почувствовать мужчину каждой клеточкой своего существа — глубоко, до остатка. Она знала, в какой момент принять его глубже. Где именно коснуться его руками так, чтобы вырвать из него сдавленный стон наслаждения, которое всё ещё балансировало на грани его внутренней борьбы с самим собой. И, чёрт возьми, похоже, это начинало нравиться ему всё больше с каждой последующей секундой. — Ты намного больше, чем я себе представляла, — прошептала она, наклоняясь ближе, почти касаясь его губ своими, — Боже, намного, намного больше… Пышные волосы Елены начали кудрявиться на висках из-за пота, становясь на пол тона темнее. Острые ногти болезненно царапали его плечи, но Бен не замечал ничего стороннего, кроме нее — стонущей, изгибающейся в спине и неистово скачущую на нём, словно одержимая, заставляя остатки его самообладанию рушиться, как карточный домик. Все движения Елены были выверены с профессиональной точностью: подъёмы — медленными, почти театральными, будто растянутыми во времени; спуски — глубокими, безжалостными, захватывающими его плоть целиком, заставляя его тело покорно подчиниться своим внутренним, природным инстинктам. Он не мог обнять её, не мог прижать к себе, не мог управлять ритмом. Но, несмотря на все сдерживающие его факторы — все равно продолжал тянуться навстречу ее телу, игнорируя эту противную боль в руках и ногах, что постоянно напоминала о себе при каждом новом движении: напряженными мышцами живота, вторящими точками бедер, которые, несмотря на путы, упрямо поднимались на уровне базового рефлекса, пытаясь углубить проникновение. Продлить контакт. Слиться с ней хоть на миг как можно плотнее и сильнее. И Елена чувствовала это. И наслаждалась. — Да… вот так! — тихо протянуло она, и в этом неуверенном звуке успела промелькнуть мягкая, почти осязаемая похвала, — Тебе нравится? Тебе так же хорошо, как и мне, правда? Он не мог ответить. Все, на что хватило его сил в моменте, это лишь продолжать наблюдать за тем, как менялось её лицо с каждым последующим толчком: как хмурились ее брови, как широко распахивались ее припухшие губы и каким невыносимо тяжёлым и прерывистым становилось ее дыхание, заставляя его тихо стонать от сладостной пелены нарастающего наслаждения. Как вдруг — её ритм подозрительно изменился. — Бен… — резко вырвалось у неё с придыханием, а тело начало сотрясаться от частых мелких судорог. Движения Елены внезапно замедлились, оставляя из общей палитры ощущений лишь едва заметное покачивание бедрами, но этого вполне хватало, чтобы создать интенсивное трение между её клитором и грубой текстурой кожи на его лобке. Чтобы её прерывистые всхлипы наконец смогли переродиться в глубокие гортанные стоны, от которого по телу Бена мгновенно разлилась волна лихорадочной дрожи. — Чёрт… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы после того, как её внутренние мышцы начали быстро сокращаться вокруг него, а тело продолжало неистово извиваться, позволяя ей полноценно растворялась в бурном и таком долгожданном для нее оргазме. И все это сидя на нём. Только благодаря ему, — Елена, пожалуйста, развяжи меня. Я никуда не убегу, клянусь... Хриплый, полный искренней мольбы голос Бена терялся где-то между громким хлюпаньем тел и едва уловимым низким писком, отдающимся сухим эхом в её оглушенном сознании. Она хотела поддаться его просьбе. Хотела узнать, каково это, когда крепкие руки любимого мужчины обнимают тебя, как нечто поистине драгоценное, а затем грубо сжимаются на талии, помогая насаживаться на него короткими, но быстрыми рывками. Но… Но игра, которую она затеяла не предусматривала дальнейшего изменений правил. Потому — Елена лишь громко цокнула, с трудом переводя дыхание и слегка покачивая головой, прежде чем заставить свои обмякшие мышцы и тело вернуться к прежней силе, снова выпрямляясь на нем, как ни в чем не бывало. — Ты указываешь мне? — говорила она сквозь попытку придать строгости голосу, — Ты действительно указываешь мне, что делать? — Это не указ, это просьба, — едва разборчиво прохрипел Бен, немного наклонившись вперед, — Ты ведь хотела именно этого, не так ли? Елена улыбнулась. Не злорадно. А с тихим, почти материнским удовлетворением. — Нет, Бен. Не в этот раз. Сегодня мы играем исключительно по моим правилам. А теперь… — она ненадолго прервалась, касаясь горячими ладонями его груди, под которыми так неестественно быстро колотилось его сердце, — Теперь мы продолжим. До тех пор, пока тебе не станет так же хорошо, как и мне. — Проклятье… — вылетело из него с толикой легкого раздражения, когда Елена предложила двигать тазом вверх-вниз, безжалостно наращивая темп своих мощных, хлестких толчков. Некогда прохладная температура лаборатории усилилась в несколько раз, достигая предельной черты. Частый пот стекал по вискам, по шее и груди, смешиваясь с дрожью, которая уже ни на секунду не выпускала его тело из своего дурманящего плена. Характерное напряжение внизу живота становилось практически невыносимым, стягиваясь в плотный, пульсирующий комок нервов, готовясь в любой момент разорваться под видом мощного оргазма. Ритм стал быстрее. Глубже. Жёстче. Всё, что когда-то вызывало желание борьбы, свелось к одному — к жару её тела, к плотному обхвату ее внутренних мышц, к ощущению, будто он растворяется в ней, не оставляя ничего от прежней версии себя. Внезапно ладонь Елены коснулась его живота, мягко надавливая на кожу над напряженными мышцами пресса. На мгновение его разум застопорился, не в силах переварить простоту этого жеста, но еще через секунду всё встало на места: яркая рябь неоновых полос стремительно окрасила область его паха, оставляя за собой тонкое, но досточно острое покалывание, приводящее каждую клеточку в организме Бена в состояние напряженного тонуса. — Что ты…? — сдавленно прошипел Бен от неожиданности и странного чувства, постепенно сменяемого мягким, приятным жжением вдоль непонятных светящихся линий. — Наниты, — коротко пояснила Елена, не замедляя движений, — Они нейтрализуют твою фертильность, чтобы ты мог кончить в меня. Без риска. Без последствий. Он предпринял несколько попыток открыть рот и заговорить, быстро хватая губами раскаленный воздух. — Ты… Ты... Думала об этом заранее? — прохрипел он, чувствуя, как каждое слово дается ему с огромным трудом. — Конечно, — бросила Елена, и в её глазах мелькнуло нечто большее, чем желание — почти забота, скрытая под маской контроля и выдуманной власти, — Я ведь не хочу, чтобы ты стал заложником моих желаний. Я хочу, чтобы тебе было хорошо… …со мной. И именно в этот момент она опустилась в последний раз — глубоко, до самого основания, погружая его разум во вспышку белого пламени. Вырывая из его легких завершающий, хриплый и невероятно сексуальный стон, перемешанный с одержимым шепотом её имени. И, кажется, это было именно тем, чего ей так недоставало все эти страшные, пропитанные одиночеством и отчаянием годы, проведённые вдали от его желанного присутствия рядом с собой. Он стонал под ней, словно мальчишка, пока Елена, лучезарно улыбалась во весь рот, наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием. После чего она медленно поднялась с его колен, ни проронив ни единого слова. Лишь подцепила кончиками пальцев свой шелковый халат и суетливо набросила его на свои плечи, давно впитавший в себя холод напольной плитки. Ноги предательски ломило от долгого пребывания в одной позе, но вскоре ноющая боль уступила свое место для яркой дрожи в коленях, вынуждая её цепляться за плотный каркас рабочего стола напротив в поисках недостающей ей опоры. Елена вела себя так, будто всё, что ещё минуту назад происходило в стенах этой лаборатории, было не чем иным, как бредовым наваждением. Очередным полетом разбушевавшейся фантазии или же просто сном, не имевшим ничего общего с ее привычной реальностью. Очевидно, она не собиралась ничего объяснять, и уж тем более требовать от него каких-либо ответных проявлений нежности, которые были совершенно чужды делу о краже с целью одностороннего физического удовлетворения. Сделав пару неуверенных шагов в его направлении, она опустилась на колени перед стулом, начав методично освобождать его из плена узких кожаных ремней, обжигая чувствительную кожу почти болезненно ледяным воздухом. Ее движения были точными, без лишней суеты. Но что самое странно — она не посмотрела ему в глаза. Ни разу с того момента, как ее голос перестал перекликаться с чувственным выкрикиваем его имени. — Спасибо, — сказал он, наконец нарушая тишину. Голос нетипично дрогнул, звуча намного тише, чем он себе представлял. Вкус долгожданной свободы казался ему намного слаще до ее непосредственного наступления. Когда сковывающая тяжесть в руках и лодыжках наконец исчезла, Бен оставался неподвижным еще несколько секунд, позволяя нарушенному оттоку крови прилить назад к онемевшим конечностям. На что она только кивнула, не удостоив его полноценным словесным ответом, а затем — медленно поднялась с пола и неторопливо отошла к соседней стене, опираясь на нее спиной и задумчиво скрещивая руки на своей груди. Сбившаяся ткань халата безвольно болталась на ее стройной фигуре, но сейчас это неприметная ерудна волновала Елену в самую последнюю очередь. — Почему ты сделала это? — попытался узнать Бен, осторожно поднимаясь со стула, застегивая молнию на своих джинсах. Он не спешил приближаться к ней, давить на нее расспросами и угрозами, оставаясь на уважительном расстоянии, которое, судя по её виду и выражению лица, было сейчас ей просто необходимо. Взгляд Елены стремительно скользнул к его лицу, насквозь пронзая сумеречную тень своей режущей острой. — Ты знаешь зачем, — ответила она так холодно, словно она не видела никакого смысла продолжать этот бессмысленный диалог. — Нет, — он растерянно покачал головой, — Я имею в виду… почему именно так? Для чего было красть меня? Держать здесь? Связывать? Делать со мной… всё это? Некоторое время она хранила молчание. А затем тихо заговорила: — Потому что ты никогда бы не пришёл ко мне сам, — безучастно прошептала Елена, и именно эти слова заставили Бена судорожно сглотнуть, пытаясь усилено подавить тугой ком нервного напряжения. Потому что она была права. И было бы большой глупостью этот и без того очевидный факт. Снова пауза. Вынужденная, и такая чертовски тяжелая. Бену ничего не стоило развернуться и уйти отсюда прямо сейчас, оставляя ее наедине со своими разбегающимся мыслями и гордым одиночеством. И, может быть, это был как раз тот случай, когда стоило поступить именно так. Но все же один вопрос, который неотступно преследовал его с того самого момента, как ему открылась подлинная причина её двусмысленных намерений — до сих пор мучал его своей неизвестностью. — Ты ни разу меня не поцеловала, — сказал он тихо, но со стальной уверенность в голосе, — Почему? Елена замерла. Разумеется, она знала ответ на этот вопрос: поцелуи и прочие нежности были неотъемлемой частью романтической близости, а не грубого, насильственного соития. Несмотря на то, что за всё время Бен ни разу не попросил её остановиться, а лишь аккуратно взывал к ее буйствующему разуму. Словно он предоставлял ей право добровольного выбора, без намека на ненависть и дальнейшую расправу за содеянное. Словно он готов был простить ей все, что не терпит помилования. На мгновение в её глазах промелькнуло что-то необъяснимо тяжелое — не смущение, не сожаление, а что-то, что отдаленно напоминало ему... уязвимость. Мимолетную, почти незаметную, но все еще неподдельно-искреннюю, которая была ей до безобразия к лицу. Пальцы Елены сильнее впились в свои худые локти, и Бен мог бы поклясться, что услышал, как хрустнули её костяшки, пока она продолжала метаться в немой панике от желания сказать ему правду до потребности спрятать от него истину за образом обезумевшей психопатки, одержимой лишь его телом. Но, похоже, Бен твёрдо решил взять на себя решение её моральной дилеммы, потому что в следующее мгновение он уже стоял рядом с ней, а его пальцы сладко скользили по линии ее подбородка. И, боже, она была бесконечно счастлива вновь ощутить на себе нежное тепло его сильных и уверенных рук. — Посмотри на меня, Елена, — произнес он твердо, без какой-либо дрожи и смятения в своем голосе, когда их взгляды поравнялись в тяжелом, неразрывном зрительном контакте, — Неужели ты думаешь, что я смогу вот так просто забыть все, что произошло медлу нами сегодня? Особенно, когда все это касается моей первой, настоящей влюбленности. Слово «влюблённость» зависло в воздухе, словно искра над пороховой бочкой. Елена не смогла ответить. Не было сил. В горле стоял болезненный ком, веки предательски щипало, а грудь сдавило так, будто сердце пыталось вырваться из её тела против собственной воли. Она хотела отвернуться, спрятаться за своей привычной маской, за которой нет ничего человеческого. Но его пальцы не спешили выпускать ее из своей хватки, удерживая в моменте, который отныне принадлежал ему, а не ей. — Я ведь говорил тебе, что ты будешь жалеть об этом поступке, — все слова Бена вонзались в нее подобно острому кинжалу, заставляя тихо изнывать от приступа пронзительной душевной боли, — Как ты вообще могла пойти на подобное? И все же, Елена была безупречна в своей искренности. В своей женственной слабости и глубокой, чуткой ранимости, позволяя горячим слезам стекать тонкими струйками по её щекам. Одной за другой, и ей было уже не важно, насколько низко и жалко она будет выглядеть в его глазах, если очередная попытка завладеть его вниманием вновь обернулась для нее неисправимым фиаско. — Ты думаешь, я не жалею? — вырвалось у неё хрипло, почти шёпотом. Яркая дрожь сковала голос, но она продолжала смотреть прямо перед собой. Прямо в его чистые, слишком родные для нее глаза, отражающие в себе ее растрепанный, полностью потерянный облик, — Ты думаешь, я не знаю, что переступила черту? Что сломала то, чего нельзя было касаться ни при каких обстоятельствах? Бен замер в тишине, не в силах оторвать взгляда от её лица, измученного искренними угрызениями совести. Пальцы всё ещё твердо держали ее за низ подбородка, но теперь в этом жесте не было и тени прежнего упрека — только колебание. Между туманным прошлым и сомнительным будущим. Между глубокой болью и зыбкой верой в лучшее, и он уже сам не понимал, насколько будет прав, если сделает это: прикосновение его губ было тёплым и мягким, почти осторожным, словно он боялся разрушить что-то невероятно хрупкое. Одна из рук плавно очертила изгиб талии под распахнувшимся халатом, пока Елена пребывала в состоянии полного оцепенения, застыв без движения и едва заметно дыша. Потому что данный исход событий окончательно выбил её из колеи. Ведь подобные криминальные выходки не достойны счастливого финала, разве нет? — Почему ты… — голос брюнетки предательски дрогнул, когда он медленно отстранился от ее губ, проводя большим пальцем по мокрому следу на её щеке. — Не спрашивай меня о том, чего я сам не знаю, хорошо? Просто позволь мне сейчас остаться здесь. С тобой. Елена едва не задохнулась, а Бен, и в этот момент Бен впервые за весь вечер позволил себе искренне улыбнуться. Он не говорил ей слов любви. Не давал пустых обещаний и не говорил лживых слов. Просто был рядом. Но для самой Елены это значило гораздо больше любых слов, которые он мог бы дать ей в эту минуту. И она примет любой возможный исход событий. Потому что она уже давно одержима. Одержима им.