Часть 1

      Когда она просыпается, то кажется, что это совсем иной мир. Ужасный, неправильный и искаженный.       Яньли просыпается с ужасным шрамом, но живая. Она помнит, как закрыла собой А-Сяня от врага, готовая пожертвовать собою ради него, но что сейчас? Сейчас она жива и практически здорова, в то время как её шиди мёртв, и даже никто не может дать ответ, почему. Но слухи ходят разные и их достаточно, чтобы ввести её в истерику — фантазию она всегда имела прекрасную.       ...его убил глава Цзян, как и должен был уже давно!       ...разорвали на части собственные мертвецы, что за ирония!       ...взрыв печати разорвал его тело на куски!       Все веселятся, пьют и поздравляют друг друга, ведь Старейшина Илина и его вэньские шавки мертвы. От всех пахнет алкоголем, свекр довольно сверкает глазами, смотря на полученные бумаги и Суйбянь, — как ты посмел, как ты посмел, как ты посмел?! — пока Цзян Яньли срывает горло от крика и плача по Старейшине Илина.       Она жива. Она была готова умереть, но её спасли. Слабая, глупая, побежавшая на поле боя девчонка, бросившая своего сына и прикованного к постели после едва не убившего его ранения мужа, что каждый день грозился отправится на суд к Яме, — она живая и отделалась лишь шрамом, что легко скрыть за многочисленными шелками и украшениями.       Она жива.       А Вэй Усянь мертв.       Её шиди. Её глупый, наивный, но такой гениальный и заботливый А-Сянь, просто желавший поступать правильно и по совести. Благородный милый мальчик, который так любил её и ни в чём ей не отказывал, всегда вставал на её защиту, практически брат. Тот, что решил уйти, когда его репутация стала причинять их секте больше вреда чем пользы, и даже так сделал это с максимальной для них пользой и достоверностью, тот, что делал для них всё и столь многое отдал за их победу над Вэнями.       Мёртв.       До чего же дурацкая шутка небес. ***       После смерти А-Сяня в ней что-то ломается. Доброта-то, любовь или наивность? Улыбка на лице становится всё натянутей, слабее, горше изнутри, несмотря на показушную теплоту и сладость.       Ей тошно смотреть на всех вокруг. На обряженых в золото Цзиней, ведущий себя точно сами дети неба; на надменно-холодных Ланей, корчащих из себя праведных заклинателей; на агрессивных Нэ, что не ценят ничьей скоротечной и хрупкой жизни — ни своей, ни чужих. На некогда близких и родных товарищей родного ордена, чей вид вызывал в ней тошноту, ведь те шагали с таким гордым видом — их глава убил Старейшину Илина.       Все хваляться убийством страшного темного заклинателя и псов Вэней, словно в убийстве ослабевших от жизни на Могильных Курганах людей была какая-то особая заслуга. Хваляться кто кого убил и как. Дети, женщины, старики — всех вырезали, словно то не люди вовсе были. Целителей, как с горькой усмешкой вспомнила она и прикоснулась к горлу.       В голове стоял крик Вэнь Цин, сжигаемой заживо на костре.       Это ли ты видел, когда уходил, А-Сянь? Казались ли тебе эти люди такими же чужими и мерзкими? Презирал ли ты их также, как я презираю сейчас весь этот мир?       Она узнала, куда делись его вещи. Бумаги ордена поделили между собой: одну часть сожгли, а другую гениальных талисманов и изобретений присвоили. Суйбянь хранился в Башне Кои, а Чэнцин забрал А-Чэн. Ей хотелось выцарапать глаза Ланям, когда те показали компас зла, словно бы лично его создали — она помнила, как шиди задумчиво поведал ей о своих планах создать нечто похожее. Что ж, у него получилось.       Жаль, правда, что не успел уничтожить.       Жизнь неуклонно идёт по наклонной, день за днём, месяц за месяцем, год за годом.       Яньли не плачет. Только кричит в подушку в своих покоях от горя и ярости, чувствуя себя запертой в золотой клетке беспомощной птицей, что была вырвана из только-только собранного гнезда. ***       Несколько лет спустя она вновь беременна. Она прижимает руку к животу, где растёт жизнь внутри неё, и думает что хочет назвать своего ребенка в честь шиди, наплевав на мнение всех. Конечно, не черта в черточку, но подобрать похожий по значению или написанию иероглифы она сможет. Может, хотя бы так получится оставить с собой хоть что-то хорошее от брата, которого теперь весь мир винит во всех грехах и невзгодах.       Судьба над её мыслями наверняка долго смеялась.       Она теряет ребенка. Яд в еде — стандартная практика в Ланьлине. Она выживает чудом, но скидывает плод и метается в горячке и галлюцинациях неделями, прежде чем приходит в себя. Слабая, истощенная, но живая.       Какое же дежавю.       А-Чэн приехать не мог, хотя очень старался — то работа главы ордена, то очередной тёмный заклинатель оказался пойманным, то ещё что. С годами их отношения начинают остывать — он не простил ей любви к А-Сяню, она — его вину в смерти их брата. Не может смотреть на него без тошноты, видя чужой клинок или кольцо их матери на пальце. Только сейчас ей почему-то вспомнилось, как матушка била этим духовным оружием А-Сяня.       Она порой смотрит на своего единственного ребёнка и видит в нём брата, родного, и мать, — та же вспыльчивость, тот же сложный характер, те же манеры поведения и надменность, как бы она не старалась те смягчить. Цзысюань же не помогает — слишком занят многочисленными документами и ответственностью, что свалились на него сразу после позорной смерти отца, за которой тут же последовал ужаснейший скандал. Мужу было не до ребёнка. Свекровь же не лезла в воспитание внука вовсе, не видя ничего такого в его поведении.       Яньли проходит через это пекло одна — она теряет детей ещё трижды и с каждым разом слёз всё меньше, как и эмоций. Ей некому поплакаться, ведь друзей здесь у неё нет, и А-Сяня, что готов был прилететь с другого конца Поднебесной и выслушать её, тоже нет. Она пытается готовить, читать, вышивать, но ничего больше не приносит ни счастья, ни удовольствия, одни только разочарование да горечь. Даже редкие поездки домой не могут вызвать искренней улыбки, хотя бы самой слабенькой.       Новая Пристань Лотосов так отличалась от старой — некогда весёлый торговый город полный смеха стал давящим своей мрачностью крепостью на воде. Сколько боли впитали стены камер, какими осквернил Цзян Чэн их дом детства? Сколько крови невинных пролил он на этот пол? Сколько трупов поглотила и унесла жадная река?       Слишком много, чтобы сосчитать.       Отец, ты также смотрел на Пристань Лотоса, когда мы все вместе жили здесь? Чувствовал ли ты, что станет с этим местом или же всё изменилось гораздо раньше, чем понадобилось возводить новые дома и стены?       Яньли чувствует, что с годами всё больше понимает отца. Это чувство вгрызается ей в кости — усталость и вечное разочарованием, что сменили гнев на гнилой мир, потери близких и невозможность уйти безследно. Так ли он себя чувстовал, когда его друг детства покидал стены, в которых они вместе выросли, и погиб молодым на чужбине вместе со своей прекрасной супругой? То же ли отчаянние испытывал, смотря на знакомые места и ища ребёнка, в котором столь легко угадывались черты лиц дорогих сердцу людей?       Если бы у А-Сяня были дети, она бы сделала всё, чтобы спасти их. Ничего бы не пожалела, дабы найти их, живых или мёртвых, и дать того что они заслуживали.       Но у неё от А-Сяня ничего кроме воспоминаний и боли не осталось. Также, как и от её нерожденных детей, которых она теряла вместе с теплотой мужа во взгляде.       Папа, я так устала, что мне делать?       Было бы лучше, если бы она умерла? Или если бы пришла в себя раньше, до осады? Смогла бы она что-то изменить?       Яньли горько смеётся, вдыхая родной запах лотосов, что кружит голову воспоминаниями получше любого вина.       Мама бы сказала, что она должна перестать быть похожей на отца и быть счастлива. Она жена главы богатейшего клана, мать наследника, сестра главы другого великого клана. Большинство о такой жизни не могло и мечтать. Или бы ярилась, что она до сих пор не выкинула из головы А-Сяня, которого мадам Юй столь яростно ненавидела, что была готова бить едва свормировавшего золотое ядро ребенка духовным оружием, что могло то самое ядро легко разрушить.       Яньли впервые смотрит на прозрачные воды и цветы, и не чувствует ничего. Ни счастья, ни радости, ни даже покоя. Только стылое, разъедающее её изнутри равнодушие.       Лицо застыло в равнодушной маска, точно кукольное. Не живое. Мёртвое.       Точно как Яньли внутри.