Глава 2. Золотая клетка и шёлковые узы

      Воздух гудел от голосов тысяч горожан, высыпавших на улицы, чтобы лицезреть будущую царицу. Любопытство людей зашкаливало, а некоторые дети, не слушая окриков своих матерей, пытались пролезть вперёд, чтобы точно увидеть прекраснейшую из женщин первыми. Дурьодхану и Кауравов в Хастинапуре любили куда меньше, чем братьев Пандавов, но те до сих пор оставались для всех трагично погибшими, и народу приходилось мириться с мыслью, что после ухода царя Дхритараштры новым правителем станет его старший сын. Забавно, но большинство предпочло бы видеть на этом месте самого старшего сына царя Юютсу, рождённого от главной служанки Гандхари, однако судьба распорядилась так, что именно жестокий и эгоистичный Дурьодхана должен был занять трон.       Молодые люди и девушки начали сильнее вытягивать шеи, когда в поле зрения возникла украшенная золотом и алмазами колесница наследного принца, возвращающегося домой с молодой и прекрасной женой. Драупади стояла рядом с мужем, неподвижная, как изваяние. Её дивная, хоть и подёрнутая бледностью, красота заставляла сходить с ума юношей и ввергала в зависть девушек, однако принцесса даже не замечала направленных на себя взглядов. Она держалась за резную стойку колесницы так, что костяшки её пальцев побелели. Если бы Драупади хотя бы на секунду разжала руки, то непременно упала бы, но и в таком состоянии она не собиралась открыто показывать свою слабость ни перед горожанами, ни, тем более, перед супругом, который вёз её в своё царство, как дорогой трофей, полученный на войне. И это было недалеко от истины. Нет, Дурьодхана не должен был понять, как ужасно она себя чувствовала, поэтому стояла Драупади прямо, её подбородок был высоко поднят, но в душе она ощущала себя пленницей, демонстрирующей своё непокоренное достоинство, её глаза были широко открыты, но в них не светилась жизнь — лишь ледяное, бездонное отчаяние, скрытое за тонкой плёнкой равнодушия.       Свадьба, как и конец сваямвары, прошла в густом тумане. Драупади делала всё на автомате, совершенно не отражая происходящее. Всю ночь до этого она кашляла, и лепестки уже словно разрывали её изнутри, но во время церемонии она с трудом всё-таки смогла сдержать кашель, чтобы не вызвать к себе подозрений. Вряд ли откровенность помогла бы отменить свадьбу, да и Кришна попросил её держать эту боль в тайне. Он на свадьбе тоже присутствовал, и лишь его нежный, слегка грустный взгляд не давал ей расплакаться. Девушка поклялась себе, что Дурьодхана никогда не увидит её слёз, что бы ни случилось.       Глаза Драупади скользили по домам, стенам и башням, но не встречались с глазами ликующих горожан. Она им нравилась, и они с радостью приветствовали её в своём царстве, даже не подозревая, как сильно она не хотела видеть никого из них. Драупади не видела красоты или величия Хастинапура: всё было серым и безжизненным, пускай и отливало золотом. Это была её тюрьма на оставшийся для неё срок, и каждый камень этого города казался ей частью будущей гробницы. Она мечтала об этом месте в своих снах, она видела в них этот самый величественный дворец, но в эти ворота она должна была въехать не с Дурьодханой, а с Арджуной. А теперь она принадлежала другому мужчине, который видел в ней лишь добычу.       Колесница остановилась почти напротив лестницы, и Дурьодхана первым спустился на землю. Он повёл её в клетку, на входе в которую её уже ждала так называемая семья. Все вышли поприветствовать молодожёнов, и Драупади, зная, что не все из них были плохими людьми, попыталась максимально искренне улыбнуться. Она будет исполнять свой долг до самой смерти, даже испытывая презрение к мужу и его дому. Бхишма и Видура смотрели на девушку с тяжёлой смесью почтения и… Жалости? Быть может, они знали, как трагично изменилась её судьба по воле Сурьи лишь за то, что она отвергла царя Анги? Драупади, как и подобало, совершила необходимый и безупречный намаскар, касаясь стоп старших. Царь Дхритараштра протянул к ней руки в жесте благословения.       — Счастья тебе. Вот и первая невестка рода Куру! — с трепетом воскликнул слепой царь. — Да будь же ты, о дочь Друпады, украшением нашего рода! Прими моё благословение — живи в этом доме, как богиня Лакшми, принося процветание и славу роду Куру. Пусть твоё присутствие укрепит узы между нашими семьями. Будь счастлива и дари счастье, храни дхарму и честь нашего дома!       — Здоровья тебе. Дитя моё, я принимаю тебя как родную дочь, — с улыбкой проговорила Гандхари. — Пусть твои ноги принесут в этот дом благословение. Будь опорой своему супругу, как я была опорой своему. Помни: сила женщины не в красоте, но в стойкости сердца и мудрости решений. Да исполнятся все твои праведные желания.       — Долгих лет тебе, — с величественным достоинством проговорил Бхишма, смотря на неё так, будто читал её, словно древний свиток. — О принцесса Панчалы, ты входишь в наш дом в час его великой славы. Пусть твоя добродетель станет светильником, освещающим путь нашему роду. Как хранитель традиций Куру, дарую тебе своё благословение. Будь защитницей дхармы, матерью героев и хранительницей чести нашего рода.       — Мудрости тебе, принцесса, — Видура смотрел так же проникновенно, как и Бхишма, отчего Драупади ещё раз убедилась, что они знали куда больше царя и царицы. — Да обретёшь ты в этих стенах всё, что пожелает твоё сердце. Пусть мудрость будет твоим спутником, справедливость — твоим мерилом, а сострадание — твоим щитом. Прими моё почтение и знай, что мудрость этого дома всегда к твоим услугам.       — Благости тебе, сестра, — заулыбалась Духшала и слегка поклонилась, когда Драупади оказалась напротив неё. — Наконец-то в этом доме появится подруга для меня. Да станем мы с тобой как родные сёстры!       К горлу подступил очередной лепесток, и принцесса смогла только почтительно кивнуть единственной дочери царской семьи. Сейчас было не время кашлять. Взгляд Драупади столкнулся со взглядами Шакуни и Духшасаны, стоявших в стороне. Они уже поприветствовали её ранее, и взгляд младшего брата Дурьодханы ей очень не понравился. Она понимала, что её муж был собственником и никогда бы не позволил даже любимому брату притронуться к ней, но если Духшасана однажды позволит себе зайти дальше положенного, то в этом случае Драупади будет вынуждена пожаловаться мужу, хоть это и будет для неё большим унижением. Возможно, при виде этих двоих в её глазах на секунду вспыхнул не страх, а чистое пламя ненависти, поскольку наблюдательный Шакуни едва заметно усмехнулся. Он тоже видел в ней исключительно приз племянника. Они все видели жену наследного принца, но никто, кроме, может быть, Бхишмы и Видуры не хотел замечать жертву, сердце которой было разорвано на части. В этот момент Дхритараштра и Гандхари были по-настоящему слепы.       Драупади устала от этих приветствий. Её окружали незнакомые люди, которым нравилось рассматривать её, а ей всего лишь хотелось оказаться в своих покоях и немного отдохнуть.       — Позволь мне проводить тебя, сестра, — рука Духшалы внезапно бережно коснулась её запястья. Взгляд девушки был полон понимания.       У Драупади хватило сил только кивнуть, попрощаться со всеми и покинуть их под внимательным взглядом Дурьодханы. Этот мужчина был готов следить за ней даже тут, словно в любой момент её кто-то мог украсть. Впрочем, в этом дворце жили его девяносто девять братьев, и он явно не хотел, чтобы те слишком часто наслаждались красотой его жены.       — Эти стены могут показаться холодными в первые дни, — вдруг сказала Духшала, — но помни, что за ними бьётся сердце нашей семьи. Мама лично следила, чтобы каждая деталь здесь напоминала о тепле домашнего очага.       Девушка провела её в роскошные покои, где закатное солнце уже играло в золотых украшениях и шёлковых драпировках. Каждая деталь этого помещения одновременно восхищала и подавляла. Стены были сплошь покрыты пластинами слоновой кости с изящной резьбой, изображающей сцены из священных Вед, а в центре на невысоком возвышении стояло массивное ложе из ароматного сандалового дерева с ножками в виде львиных лап, застеленное шёлковыми покрывалами, что были вышиты золотыми нитями с изображением лотосов и павлинов. Широкий балкон с резными мраморными колоннами предоставлял шикарный вид на сад. Воздух в покоях был густ и сладок от аромата сандаловой древесины и свежих цветов, разложенных в серебряных чашах. В глубоких нишах стен стояли масляные лампы из горного хрусталя, отбрасывавшие причудливые танцующие тени, которые скользили по стенам, словно безмолвные стражи.       Драупади беспомощно огляделась. Это была безупречная, оглушающая роскошь, за которой угадывалась воля Дурьодханы. Он хотел привезти жену и сразу же показать ей, что самый дорогой свой приз он будет хранить в особом месте. Теперь это место ещё сильнее напоминало ей не дом, а тюрьму, из которой ей до самой смерти не удастся выбраться. Каждый драгоценный камень, каждая золотая нить напоминали ей, что прежде всего она была чужой собственностью. И именно здесь её разбитому сердцу предстояло медленно угасать в одиночестве. Сдерживать кашель стало невозможно, и Драупади прижала ко рту край платья, на который выпало несколько лепестков с небольшими капельками крови. К счастью, Духшала в этот момент стояла у неё за спиной, а когда заглянула ей в лицо, то уже ничего не увидела. Скрывать свою болезнь среди стольких людей будет крайне тяжело.       — Всё так прекрасно… — прошептала Драупади, пока новая сестра не принялась задавать ей вопросы, на которые у Панчали не было ответов, — но истинная красота дома не в богатстве его убранства, а в любви, что живёт в его стенах.       — Ты права, как всегда права мудрая женщина, — Духшала с восторгом осматривала покои, и Драупади заподозрила, что девушке просто очень хотелось посмотреть на них, а до этого её сюда не пускали. — Смотри, сестра, отсюда виден сад, где мы с братьями играли детьми… Скоро и мне предстоит оставить эти дорогие сердцу места.       — Ты покидаешь Хастинапур? — впервые заинтересовалась хоть чем-то Драупади.       — Отец и брат Дурьодхана решили мою судьбу, — слегка печально кивнула Духшала. — Я буду женой Джаядратхи, царя Синдху. Судьба разлучает меня с родным домом, чтобы я нашла свой путь в чужой земле… Знаешь, в детстве я мечтала о дне своей свадьбы… Но когда этот день приближается, сердце сжимается от боли расставания. Я буду скучать по этим стенам, по шёпоту деревьев в саду, по голосам братьев… Я ведь даже никогда не видела царя Джаядратху, мне решили не устраивать смотрин.       — Иногда кажется, что судьба женщины — это вечное прощание, — ласково сказала Драупади и хотела взять её руки в свои, но вовремя вспомнила, что в одной из них всё ещё сжимала лепестки. — Мы прощаемся с отчим домом, чтобы войти в новый. Прощаемся с девическими мечтами, чтобы обрести мудрость жены. Река всегда покидает родные горы. Она теряет форму скал, что держали её, но обретает величие океана, в который вольётся. Так и мы, женщины, теряя опору отчего крова, обретаем предназначение — стать морем, что взрастит новые династии.       — Спасибо за твою доброту, сестра, — расцвела Духшала, и её печаль стремительно испарилась, словно ничего и не было, — но сегодня я хочу сказать тебе нечто важное. Пусть моё скорое расставание сделает меня твоей верной подругой сейчас. Если когда-нибудь твоё сердце затоскует или в душе родится тревога — приходи ко мне. Женщины этого дома должны быть как лотосы в одном пруду: каждый цветок прекрасен сам по себе, но вместе мы создаём красоту, способную растопить любое сердце.       — Твои слова подобны прохладной воде в знойный день, Духшала, — Драупади выдавила слабую, но в этот раз по-настоящему искреннюю улыбку. — В этом дворце, полном мужских амбиций, нам действительно нужно хранить тепло сестринской дружбы. Пусть же наши сердца всегда будут связаны нитью понимания, даже когда расстояние разделит нас, ведь родство душ не знает границ царств и расстояний.       Духшала слегка поклонилась ей и удалилась. Когда дверь закрылась, и Драупади наконец-то осталась наедине со своими мыслями, её царственная осанка рухнула. Она медленно подошла к огромной резной колонне, прислонилась к ней лбом и замерла, а горло начало саднить с ещё большей силой. Её плечи слегка вздрагивали от едва сдерживаемых рыданий. Она пыталась поддержать Духшалу и вселить в неё уверенность перед грядущей свадьбой, хотя сама ни в чём не была уверена и пребывала в достаточно скверном состоянии. Духшала была милой девочкой, но слегка наивной. Ей было невдомёк, какая буря эмоций крутилась внутри Драупади, медленно сжигая её. Увидев её впервые, Панчали порадовалась, что в этом доме у неё будет хотя бы одна подруга, но когда та сказала про свадьбу, в Драупади в очередной раз что-то сломалось. Её судьба была в том, чтобы страдать от одиночества в золотой клетке, и даже друзьям здесь не хватало места. Эти огромные покои сжимались вокруг Драупади, поглощая её без остатка.

***

      Её пальцы скользили по узору на сандаловом дереве. Эта роскошь, уже приевшаяся за пару часов, обжигала. Каждая драгоценность казалась звеном той цепи, которую на неё надели. Интересно, где сейчас был Арджуна? Думал ли он о ней, вспоминал ли? Или, может, она уже не имела для него никакого значения?       Дыхание на миг спёрло, лепесток упал на простынь, и Драупади поспешно смахнула его на пол. Ей было тяжело дышать в этой комнате: воздух был густым от ароматов сандала и шафрана, но сейчас эти запахи начали немного притупляться страхом. Снаружи уже стемнело, и масляные лампы отбрасывали на стены ещё более причудливые тени, которые извивались, как страшные ракшасы, пришедшие по её душу. Она, почти не шевелясь, стояла у покрытого шелками ложа, а её тело замерло в ожидании казни. Тончайшее шелковое платье казалось Драупади саваном. Она практически дрожала от ужаса, когда приставленные к ней служанки готовили её к брачной ночи. Не столько жизнь под одной крышей с Дурьодханой пугала её, сколько необходимость исполнения супружеского долга. Ей чудилось, что только он дотронется до неё своими руками, как она тут же умрёт. Он собирался осквернить её тело своей неправедностью, обесчестить её. Как же сильно Драупади хотела, чтобы вместо него сюда пришёл Кришна и забрал её. Тот наивный и, можно сказать, непочтительный с её стороны разговор о свадьбе с ним, сейчас не казался ей таким уж глупым. Её сердце продолжало неистово тянуться к Арджуне, хоть тот и отказался участвовать в состязании, но если бы она стала женой Васудевы, то её боль была бы не настолько острой и мучительной.       Почти беззвучные шаги раздались в тишине. Драупади замерла, а по спине прокатилась капелька пота. На пороге стоял Дурьодхана. От него пахло дорогим вином и властью, а его глаза, горящие мрачным огнём, с ненасытной жадностью скользили по её фигуре, выхватывая дрожь в пальцах и напряжение в плечах. Он хотел овладеть ей и окончательно подчинить. Если до этого они просто проводили церемонии, и все называли их мужем и женой, то сейчас ей предстояло окончательно и бесповоротно стать его. Драупади взмолилась Брахме — верховному из богов, — чтобы он вмешался и остановил это, она начала мысленно умолять Сурью простить её слова царю Анги и вмешаться, но в этот момент боги были равнодушны к её жалобным мольбам. Низкий голос, с хрипотцой и полный торжества, оглушительно пронёсся по покоям:       — Наконец-то. Жемчужина Панчалы в моей оправе. Ты думала, твоя гордость спасёт тебя? Нет. Отныне каждый твой вздох будет принадлежать мне. Ты — трофей, доказавший, что я, Дурьодхана, могу добиться всего, чего пожелаю.       Дурьодхана медленно приблизился, словно хищник, заведомо знающий, что добыча не уйдёт, и его пальцы, грубые и уверенные, коснулись нежной кожи на её шее. Затем они спустились к застёжке платья, вынуждая Драупади ощутимо вздрогнуть. Она с трудом заставила себя остаться на месте и не отпрянуть. Её взгляд был прикован к точке где-то за его спиной. Смотреть куда угодно, но только не на него. И глупо было надеяться, что это сработает, потому что Дурьодхана быстро заметил, как она смотрела сквозь него, и жёсткие пальцы, привыкшие держать оружие, сжались на её подбородке. Их глаза встретились, и в душе Драупади зашевелилось возмущение, которое ей до боли хотелось выплеснуть: он глядел на неё с насмешкой.       — Ты получил право на моё тело, — сквозь зубы процедила Драупади, — но оно будет безжизненным, как мрамор. Мою волю тебе не сломить.       — Мне не нужна твоя воля, — хрипло рассмеялся Дурьодхана, развязывая её пояс, и шёлк с лёгким шуршанием соскользнул на пол, оставляя её совершенно открытой и беззащитной перед ним. — Мне нужна твоя покорность, и я научу ей тебя. День за днём. Ночь за ночью. Я научу тебя послушанию, Драупади, и начну с того, что не подобает жене обращаться к мужу своему и любому мужчине на «ты». Женщина, знающая дхарму, должна вести себя правильно. Но сегодня я закрою глаза на твоё поведение и буду ласкать это мраморное тело, пока оно не согреется от моего прикосновения. Я буду целовать эти уста, пока они не разожмутся для стонов.       Он притянул Драупади к себе. Его губы обжигали её шею, а руки исследовали её тело с дерзкой собственнической откровенностью. Дурьодхана не спешил, наслаждаясь каждой секундой её унижения, каждого её содрогания от отвращения. Драупади зажмурилась, пытаясь уйти в себя. Она представляла шум ветра в ветвях деревьев, прохладу горного ручья… Но все образы разбивались о реальность его тяжелого дыхания и властных рук. Дурьодхана поднял её на ложе, нависая сверху. Его прикосновения становились всё более настойчивыми и требовательными, но в них не было ни жестокости, ни насилия. Он завоёвывал её, наслаждался выигранным трофеем, исследуя каждый сантиметр её кожи. Драупади зажмурилась, когда он не видел и изучал её тело губами, но она была готова отдать ему должное: он не собирался калечить её или причинять слишком большую боль. Дурьодхане хотелось подчинить эту женщину себе, при этом не повредив её красоту, которая была предметом его гордости.       — Чувствуешь? — вдруг шёпотом спросил Дурьодхана, сжав руки на её груди. — Это сила. Та сила, перед которой склонился твой отец, которой не посмели противостоять Пандавы, явившиеся на сваямвару. О да, теперь я знаю, что они живы. Я не узнал их сразу, но они были там, и кто-то из них, должно быть, Юдхиштира, хотел сделать тебя своей женой. Но они видели, как я беру тебя, и не посмели пикнуть, поэтому именно я буду наслаждаться тобой каждый миг, а не он. Как земля, завоёванная моим мечом, ты теперь часть моей территории. И я буду возделывать тебя, чтобы ты принесла плоды для моего царства.       Когда он вошёл в неё, Драупади коротко вскрикнула. В её горле встал знакомый горький ком. Она сглотнула его, чувствуя, как острые лепестки царапали её изнутри. Весь мир рухнул в одночасье, и она укусила губу до крови, чтобы не издать больше ни звука. Дурьодхана не добьётся от неё желанных стонов. Для Драупади это было не соитием, а ритуальным осквернением, во время которого муж доказывал свои права на неё, чтобы даже его братья видели, что эта женщина принадлежала только ему. Ногти Драупади впились в ладони, а во рту скопилась кровь из прокушенной губы. В её лоне разливалась непривычная, но лёгкая боль, а он был повсюду: его запах, его вес, ощущение его внутри, растягивающего её, заполняющего полностью. Отвращение было настолько жгучим, что ей хотелось оттолкнуть его от себя, но Драупади убеждала себя терпеть. Она ненавидела Дурьодхану, но он был её мужем, и до самой смерти она будет ему женой, а сейчас ей оставалось лишь попытаться отключить разум и уйти глубоко в себя, где он не сможет её достать. Драупади представляла перед собой Арджуну, который должен был быть на месте Дурьодханы, и при виде его лица лепестки в горле начали царапать ещё яростнее, превращаясь в шипы. Как и обещала, она не издавала ни звука, а сквозь сжатые зубы прорывалось только судорожное дыхание. Золотые браслеты на её запястьях мягко звенели в такт его движениям.       В какой-то момент Дурьодхана потерял контроль над собой, и его движения стали более резкими. Драупади понадобилась вся сила воли, чтобы подавить непрошенный стон, а потом она почувствовала его горячую пульсацию глубоко внутри. Она лежала под ним, не двигаясь и глядя в потолок пустым взглядом, пока он, тяжело дыша, изливал в неё свою страсть. Тут же Драупади с ужасом подумала, что могла забеременеть. Он именно этого от неё и хотел, как любой мужчина, и у неё не будет выбора: ей придётся вынашивать его ребёнка. На несколько безудержно долгих минут Дурьодхана придавил её к постели своим весом, и единственным звуком в комнате стало их прерывистое дыхание. Потом он отстранился и, довольный, откинулся на ложу. Его лицо буквально сияло удовлетворением от этой ночи, которая была невероятной для него и кошмарной для Драупади.              — Запомни это, жена, — сказал он, отдышавшись и придав своему голосу властность. — Это твоё место и твой долг. Отныне и навсегда.       Драупади ничего не ответила и медленно повернулась на бок, чтобы оказаться спиной к нему. Между бёдер растеклось что-то неприятное и липкое. Хотя она прекрасно понимала, что именно это было, и в груди всколыхнулась очередная волна презрения и ненависти, смешанных с рвотным позывом. Тихо, почти беззвучно, она кашлянула в ладонь, и в её руке оказались несколько алых лепестков, влажных и смятых. Она сжала их в кулаке, почувствовав, как они прилипли к её потной коже. Это был её смертный приговор, который она носила в себе. Дурьодхана решил не уходить в свои покои, оставшись с ней, словно хотел, чтобы бы она даже глаз не могла сомкнуть, и даже когда когда ночь достигла своей глубины, Драупади так и лежала с открытыми глазами, глядя в золочёную тьму потолка. Муж уже спал рядом с ней, и его дыхание выровнялось. Не пообещай она себе строго следовать дхарме, сейчас Панчали могла бы и убить его. Он бы никогда не проснулся. Драупади чувствовала тепло его тела рядом, но её душа оставалась холодной и одинокой, как вершина Гималаев.

***

      Золотистый свет утра медленно разлился по покоям, освещая их и оттесняя синеватую дымку рассвета. Где-то там Бхишма уже занялся тренировкой новобранцев. Первый луч упал на лицо Драупади, и она медленно открыла глаза. Панчали так и лежала неподвижно спиной к Дурьодхане и была не уверена, что вообще спала. Эти покои казались ей чужими и холодными, и даже воздух в них по-прежнему был густым и тяжёлым, содержащим в себе смесь ароматов сандаловой пыли и чего-то нового, чужого. Шёлковая простыня под Драупади скомкалась, и девушка машинально вздрогнула, вспомнив события прошлой ночи. Её тело помнило каждое его прикосновение, что обжигало кожу и оставляло на неё невидимое клеймо. Она слегка пошевелилась, тут же ощутив небольшую боль в бёдрах и где-то внутри.       Рядом послышалось движение, и Драупади замерла, закрыв глаза и притворяясь спящей. Дурьодхана проснулся, а Панчали буквально почувствовала, как его взгляд заскользил по её силуэту, выступающему под тонкой тканью простыни. Его рука, тяжёлая и уверенная, легла на её бедро, погладив его. Это был жест собственника, не оставляющий сомнений в его правах. Ей хотелось вздрогнуть и отстраниться, но, как и ночью, она удержала себя на месте.       — Солнце взошло, моя царица, — его голос звучал глухо в утренней тишине, — и это начало нашей новой жизни.       Драупади снова осторожно открыла глаза, но не повернулась к нему. Её взгляд устремился к балкону, где в утреннем свете танцевали золотистые частички пыли, такие же свободные, какой она была ещё совсем недавно. Когда он поднялся с ложа, его тень на мгновение полностью накрыла её, и сердце Драупади сжалось. Она лежала без движения, слушая, как Дурьодхана надевал одежды, как звенели его украшения и как чуть позже удалялись его шаги. Лишь когда они стихли вдали, Драупади позволила себе глубоко вздохнуть. Он знал, что она не спала. И она знала, что он знал. Однако впервые Драупади была в какой-то степени благодарна Дурьодхане за то, что он не стал донимать её разговорами и просто оставил одну. Сейчас ей было очень это нужно.       С трудом поднявшись, Драупади не удержалась и бросила взгляд на простыни, замечая на них небольшое алое пятно. Вот и всё, что осталось от её чистоты и девичьей невинности. Всего лишь пятно, которое сегодня же застирают. Подойдя к большому серебряному кувшину, она зачерпнула ладонями прохладную воду. Она омывала лицо и руки с таким усердием, будто пыталась смыть не просто следы ночи, а саму память о ней. В воде она увидела своё отражение: вроде, те же черты, та же красота, но что-то внутри безвозвратно изменилось. Где-то в глубине гортани снова запершило, и она откашляла очередную порцию лепестков. Кажется, они окрасились кровью сильнее, чем до этого. Драупади задрожала, как от холода, и опустилась на пол.

***

      Утренний сад немного освежил Драупади и привёл её в чувство. Ей хотелось любым способом забыть о том, что случилось ночью. Пускай Дурьодхана сделал её тело своим, но её воля ещё была способна сопротивляться его влиянию. Драупади прекрасно понимала, что ничто не мешало ему приходить каждую ночь и раз за разом брать её на шёлковых простынях, но ей всего лишь нужно было какое-то время перетерпеть это. Ханахаки рано или поздно убьёт её, а когда это случится… Ей очень хотелось бы покинуть мир на руках Кришны. Арджуну к ней никогда не пустили бы, даже если бы он тут был, но Дурьодхана мог бы сделать исключение для Васудевы.              Воздух пока что был немного прохладным, и на листьях блестела роса. Драупади опустилась на мраморную скамью и развела небольшой костёр с помощью масла, оставшегося в одной из ламп и не выгоревшего за ночь. У неё накопилось слишком много лепестков, и ей очень не хотелось объяснять их происхождение. Служанки не посмели бы задавать ей такие вопросы, а если бы и спросили, то она имела бы право не отвечать, но вот если их увидит Дурьодхана, то избежать его настойчивости будет непросто. Алые лепестки летели в огонь, за мгновения исчезая в нём. Краем глаза Драупади уловила движение и спрятала остатки лепестков в складках платья. К ней приближалась высокая фигура в белом одеянии. Бхишма остановился в нескольких шагах от неё, смотря на девушку с мудрой печалью в глазах.       — Дочь Друпады, я видел дым от твоего огня, — сказал мужчина, тем самым давая понять, что едва ли было возможно делать в этом дворце что-либо полностью скрытно. — Утренний воздух несёт аромат горящих цветов, но в нём нет запаха мира. Что жжёшь ты так рано, внучка?       — Просто увядшие цветы, о великий, — только уголками губ улыбнулась Драупади. — Как напоминание о днях, которые не вернутся.       — Река судьбы не всегда течёт по пути, который мы для неё предначертали, — проговорил Бхишма, приближаясь, и его проницательный взгляд слегка смутил девушку — ей казалось, что он знал слишком много, — но даже изменив русло, она не перестаёт быть рекой. Ты оказалась не там, где мечтала, но разве это отнимает у тебя право быть принцессой и женой наследного принца?       — Как могу я быть принцессой и женой во дворце, который должен был стать домом для другого? — с горечью в голосе спросила Драупади, и ей внезапно захотелось стать откровенной с этим человеком. — Каждый камень здесь напоминает мне о разбитых мечтах.              — Дитя моё, я видел, как многие деревья ломались под ветром судьбы, — Бхишма сел рядом с ней, устремляя свой взгляд на башни дворца, — но те, что просто гнулись — выживали. Ты посажена в неподходящую почву, но разве это значит, что ты не должна цвести? Смотри, пламя превращает лепестки в пепел. Так и наше прошлое: оно сгорает, оставляя лишь память. Но будущее — это чистый свиток, который ты ещё можешь написать.       — Как писать новую историю, когда сердце разорвано на части? — тяжело вздохнула Драупади, сдерживая подступивший кашель. — Когда каждое утро я буду просыпаться с мыслью, что должна была проснуться с другим человеком?       — Цепь, что кажется оковами, может стать украшением, если принять её, — заметил мужчина. — В скором времени ты будешь носить корону царицы Хастинапура. Разве это не та честь, о которой мечтают многие?       — О мудрейший, позвольте спросить вас, — вдруг подняла глаза Драупади и, увидев одобрительный кивок, продолжила: — Считаете ли вы Дурьодхану достойным наследником трона Хастинапура? Видите ли вы в нём того царя, что будет править по законам дхармы?       Бхишма тяжело вздохнул, в его глазах появилась непривычная усталость, и Панчали внезапно увидела в нём не умудрённого жизнью и военным опытом легенду рода Куру, а всего лишь старика, который давно мог бы уйти на покой, если бы не данная в молодости клятва беречь трон Хастинапура для достойного наследника и царя, который принесёт своему дому славу.       — Вопрос твой острее меча Парашурамы, внучка, — сказал Бхишма спустя несколько минут, когда Драупади уже не ожидала услышать хоть какой-то ответ. — Дурьодхана обладает силой и решимостью царя, но… Дерево, выросшее в тени, редко тянется к солнцу. Тень отцовской слепоты помешала ему и наложила след на всю жизнь. Когда-то Дхритараштра прислушивался к моим советам, как к голосу самой дхармы, но годы и отцовская любовь ослабили его слух. Теперь голос Шакуни звучит для него слаще Вед, а слова Дурьодханы весомее советов всех гуру. Я остаюсь хранителем трона, но мои слова задерживаются у порога царских покоев, не долетая до трона. Я больше ничего не могу, о дочь Друпады. Царь Гандхары влияет на Дхритараштру с самого момента своего появления в Хастинапуре ещё много лет назад, когда его сестра стала женой Дхритараштры. И как бы я ни пытался выгнать Шакуни, он всегда прятался за спиной царя и практически сам вырастил Дурьодхану и Духшасану.       — Но разве вы не тот Бхишма, чья клятва защищает этот трон? — чуть тише спросила Драупади. — Разве ваш долг не в том, чтобы говорить правду, даже если она горька?       — Долг? Ах, дитя моё… — Бхишма на секунду прикрыл глаза. — Долг — это иногда самая тяжёлая ноша. Я говорю, но меня не слышат, я предупреждаю, но ко мне не прислушиваются. Дхритараштра видит в сыне продолжение своей утраченной власти, а не будущего царя. Он понимает, что его сын идёт против дхармы, но отцовская любовь не позволяет ему прекратить это.       С неба начали падать первые капли дождя, заливая остатки почти догоревшего костра. Солнце, ещё недавно освещавшее скамейку, скрылось за серыми тучами.       — Видишь? — повернулся к ней Бхишма. — Даже небеса проливают слёзы над судьбой Хастинапура. Но дождь не может смыть то, что укоренилось в человеческих сердцах.       — Так что же будет с нами, дедушка? С царством? Если слепой ведёт слепого… — Драупади не выдержала и закашлялась, тут же мысленно взмолившись, чтобы Бхишма не начал спрашивать её о самочувствии.       — Я дал клятву защищать трон Хастинапура, — Бхишма встал, и его лицо стало как прежде серьёзным и строгим, — и я буду защищать его даже от тех, кто на нём сидит. Но времена меняются, дочь Друпады, и когда река меняет течение, даже самый крепкий берег не может удержать её.       — О мудрейший, я слышала много историй о ваших клятвах, о вашей верности трону Хастинапура… Скажите мне прямо… Если бы потребовалось защитить царство, смогли бы вы поднять оружие на моего мужа?       — Ты задаёшь вопрос, от которого уклонялись даже самые смелые воины, дитя, — стал ещё более хмурым Бхишма, словно осуждая её вопрос.       — Я не воин, дедушка, — покачала головой Панчали. — Я лишь женщина, пытающаяся понять, в чьих руках находится её судьба.       — Дурьодхана — плоть от плоти нашего рода, — уверенно ответил мужчина. — Кровь моего отца Шантану течёт в его жилах, но… Если бы он поднял руку на саму дхарму, если бы он стал угрозой для самого существования царства…       — Значит… — Драупади вдруг стало одновременно и горестно, и почему-то радостно. — Вы смогли бы убить своего внука?       — Есть вещи страшнее смерти, дочь Друпады, — глаза Бхишмы наполнились бездонной печалью. — Например, видеть, как твоё наследие рушится из-за тех, кого ты любил. Иногда меч милосерднее молчаливого одобрения, но не заставляй меня произносить слова, которые могут стать пророческими. Судьба редко даёт нам лёгкие выборы.       — Простите меня, дедушка, — с сожалением прошептала Драупади хриплым от вставшего в горле лепестка голосом. — У меня не было цели обидеть или оскорбить вас.       — Помни одно: моя верность — царству. А твоя верность… Должна быть себе самой.       Драупади хотела спросить, что он имел в виду, но Бхишма уже почтительно кивнул её и удалился, показывая, что разговор был окончен. Кажется, ответ был страшнее, чем она ожидала, и в этом дворце ей не стоило хоть кого-то считать своим другом. Бхишма не сказал ничего прямо, но даже так Драупади поняла, что он был готов убить Дурьодхану, если на то будет причина. Хотела ли этого Драупади? Она ужаснулась, поняв, что её собственный ответ на вопрос оказался положительным.