Глава 7. Рождение и смерть в золотой клетке

      Небо над Хастинапуром в этот день было затянуто тяжёлыми тучами, скрывая луну, словно сама природа отворачивалась от событий, что происходили в царских покоях в этот тёмный час. Молнии то и дело озаряли горизонт, но грома не было — лишь зловещая, давящая тишина. Люди, будто чувствуя надвигающуюся беду, опасливо выглядывали из домов и тихо перешёптывались. Многие чувствовали: грядёт что-то дурное.       В покоях Драупади было душно, и воздух насквозь пропитался запахом лекарственных трав, крови и чего-то сладковато-приторного, что стало неотъемлемой частью жизни царицы за всё время жизни в Хастинапуре. Служанки метались вокруг неё, а повитухи, переглядываясь, шептали молитвы. Все понимали, что сейчас в этой комнате шли не просто роды, а вершилась судьба будущего царства. На свет должен был появиться наследник царя Дурьодханы. Сама Драупади металась на ложе, и её лицо, прекрасное даже в страдании, было залито потом и слезами, чёрные волосы спутались и разметались по подушке за несколько часов бесконечных мучений. Воды отошли давно, а схватки следовали одна за другой, сопровождаясь приступами неконтролируемого кашля, заставляющего Драупади задыхаться. Лепестки были повсюду: они падали с её губ при каждом крике, усеивая простыни, подушки и пол. Комната из родильной превратилась в сад смерти, и Панчали остро чувствовала приближение смерти, сопровождающейся рождением её ребёнка.       — О, боги! О, милостивые Прародители! — в ужасе воскликнула одна из повитух, когда Драупади откашляла очередной бутон, покрытый кровью. — Что же это за проклятие? Царица истекает не кровью, а цветами, лепестки душат её изнутри! Такого не видели даже старейшие! Это не роды — это суд богов! Боги вновь проклинают Хастинапур за какие-то грехи!       — Держитесь, госпожа, — сквозь слёзы сказала Сушила, сжимая руку Драупади и не обращая внимания на причитания повитухи. — Ещё немного, вы сильная! Вы ведь рождены из жертвенного огня, из самого пламени Ягьи! Вы можете и обязаны выдержать это испытание. Весь мир ждёт ваше дитя.       — Огонь… да, я помню… — хрипло, сквозь схватки, проговорила Драупади, и каждый слог давался с трудом. — Жар алтаря… крики молитв… дым, что поднимался к небесам… я шла к свету… а пришла во тьму… О, Агни, отец мой! Зачем ты даровал мне жизнь, если она должна угаснуть так? Зачем ты вдохнул в меня пламя, если ему суждено быть задушенным цветами? Сушила… послушай меня… когда сердце моё остановится среди этих лепестков… обещай… обещай, что скажешь ему…       — Кому, царица? — сквозь рыдания спросила служанка. — Махарадже Дурьодхане? Он мечется снаружи, он рвётся сюда, он…       — Нет! — выкрикнула Драупади с неожиданной силой и помотала головой, сгибаясь от нового приступа боли, но находя в себе силы говорить дальше: — Ему… Арджуне… сыну Кунти… могучему лучнику, чья стрела пронзила моё сердце прежде, чем он натянул тетиву… скажи ему… скажи, что моя последняя мысль… была о нём… что цветы… эти проклятые цветы… все они… каждый лепесток… был о нём… скажи, что я любила… любила так, как не смеет любить царица… и что смерть моя… это единственная свадьба, что нам суждена…       Она зашлась в страшном, раздирающем всё тело кашле, и изо рта вырвался целый сноп алых цветов, влажных и тяжёлых. Лепестки устилали уже всю грудь и шею. Где-то внизу живота тело пронзило ещё более страшной болью, и Драупади едва не потеряла сознание, но в этот же миг раздался первый крик её ребёнка. Пронзительный, яростный крик, разорвавший повисшую над Хастинапуром тишину.       — Мальчик! — радостно сообщила повитуха, перерезая пуповину. — Царица, у вас сын! Взгляните, родился наследник рода Куру. Сильный и здоровый. Он кричит так, словно бросает вызов самой смерти. Смотрите же, госпожа!       Она поднесла ребёнка к Драупади, давая матери взглянуть на своё дитя. В его глазах, ещё мутных и невидящих, ей мерещился далёкий отблеск того пламени, из которого когда-то вышла она сама.       — Сын… сын мой… — Драупади коснулась щёчки сына дрожащей рукой, и силы начали стремительно покидать её, а слова давались всё тяжелее. — Маленький… кровь от крови моей… плоть от плоти… прости меня… прости, что я не смогу… не увижу, как ты растёшь… не услышу первого слова… не подержу за руку, когда ты сделаешь первый шаг… Но знай… знай всегда… ты рождён в моей любви… пусть и в той… что сжигает дотла… Ты рождён в печали… но печаль эта — тоже любовь… Самая чистая… самая сильная… Самая… безнадёжная…       Рука Драупади безвольно упала на простыню, и окровавленные лепестки взметнулись в воздух. Глаза Панчали в последний раз взглянули на сына и навсегда погасли, и лишь почти незаметная улыбка застыла на её бледных губах. Сушила горько разрыдалась, прижимая руку царицы к груди и спрашивая богов, за что они шлют на Хастинапур такие беды. Новорождённый, словно поняв, что матери больше нет и ощутив пустоту там, где только что билось сердце, давшее ему жизнь, начал громко плакать и кричать. Детский плач смешивался с рыданиями Сушилы, других служанок и повитух, с воем ветра за окном и с первыми раскатами грома, что наконец прорвались на волю.       В комнату влетел Дурьодхана, практически сметая всё на своём пути. Он растолкал стражу, опрокинул слуг и остановился в центре комнаты. Его дыхание сбилось, в глазах горел безумный огонь, а одежда была в таком беспорядке, будто он сражался с целой армией ракшасов голыми руками. Дурьодхана застыл, увидев на ложе бездвижное тело своей жены и царицы.       — Нет… Нет, этого не может быть! — в ярости, смешанной с отчаянием, выкрикнул Дурьодхана, делая несколько шагов вперёд и падая на колени. — Драупади, встань! Слышишь меня?! Я царь и я приказываю своей царице встать! Ты не смеешь уйти без моего позволения!       Он схватил её бледную безжизненную руку, прижав её к своему лицу и пытаясь согреть её своим дыханием. Дурьодхана знал, что это уже не поможет, что Драупади умерла, и никакие силы не могли вернуть её в этот мир, но где-то в груди ещё билась надежда, что боги смилостивятся и подарят этой женщине жизнь.       — Я же старался… Я пытался! — Дурьодхана ударил кулаком по полу, разбив костяшки в кровь. — Я пытался быть тебе хорошим мужем, слышишь?! Я приносил тебе жемчуга со дна океана, я дарил тебе шелка из самых далёких земель, я водил тебя в сады, где цветут райские цветы! Я говорил с тобой почти как с равной! Я… я… Разве этого мало? Разве я мало дал тебе?! Чего тебе не хватало?! Чего?! Назови!       Никакого ответа не было. Только страшная и абсолютная тишина, нарушаемая лишь ветром, ворвавшимся в открытое окно. Дурьодхана опустил голову на край ложа, и неожиданно, впервые за многие годы, впервые с тех пор, как он был ребёнком, его плечи начали содрогаться от беззвучных, мучительных рыданий. Сегодня он потерял что-то бесконечное важное, что забывал ценить, пока имел, а теперь было уже слишком поздно.       — Махараджа… — тихо обратилась к нему Сушила, подходя с ребёнком в руках. — Ваш сын, наследник… Он жив. Царица Драупади подарила ему жизнь ценой собственной.       Дурьодхана медленно поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на маленьком свёртке в руках служанки. Глаза уже покраснели и опухли от слёз, но как только он увидел издающего тихие звуки ребёнка, в них загорелся новый, странный, почти безумный свет одержимости. Его долгожданный сын, его наследник и будущий царь Хастинапура. Он протянул руки и взял его жадно, собственнически, словно боясь, что и это у него отнимут. Дурьодхана долго сидел и молча рассматривал сына, который потерял мать, едва придя в этот мир и косвенно став причиной её смерти.       — Сын… — проговорил Дурьодхана. — Я не смог удержать тебя здесь, Драупади, и ты всё-таки вырвалась из того дома, что я тебе построил, но этого ребёнка я никому не отдам, слышишь? Никому! Он мой! Ни боги, ни ракшасы, ни судьба, ни эти вечно ухмыляющиеся Пандавы не получат его. Он будет моим, только моим. Я буду растить его и именно я вдохну в него всю свою силу, всю свою волю, всю свою ненависть к этому миру, что посмел отнять тебя! Смотри, Драупади. Ты произвела на свет будущего великого царя, который обязательно войдёт в историю.       Он привалился спиной к ложу, укачивая сына на руках, а снаружи расцветали первые отблески встающего над Хастинапуром солнца, золотившего стены дворца. Эта ночь принесла в царство смерть, но, в то же время, дала и жизнь, которой Дурьодхана поклялся посвятить всего себя.

***

      Тринадцать дней прошло после смерти Драупади. Почти две недели царство пребывало в состоянии траура, а царь практически не показывался на людях, проводя почти всё время рядом с сыном. Много раз он спрашивал, нет ли угрозы для его жизни и точно ли ребёнок здоров. Несмотря на все убеждения лекарей, что мальчик в полном порядке, Дурьодхана то и дело с содроганием ждал, когда и сын начнёт кашлять этими проклятыми лепестками.       Тронный зал был полон до отказа. Собрались все братья Дурьодханы, различные военачальники, мудрецы и жрецы из разных земель. Сегодня наконец пришло время дать принцу Куру имя, под которым его запомнит этот мир. Жрецы читали мантры, и их голоса гремели подобно грому. Дурьодхана держал на руках сына. Он был мрачен и торжественен, облачён в лучшие царские одежды, но на его лице ещё сохранялась печаль недавней утраты. Смерть царицы была огромным горем, но Дурьодхана предпочитал переживать его в одиночестве, отстранившись как от братьев, так и от Шакуни, сконцентрировав весь свой мир вокруг этого крошечного комочка.       — О, всемогущие боги и предки рода Куру, взирающие на нас с высот! — торжественно сказал один из брахманов. — Свидетельствуйте! В этот благословенный час мы собрались здесь, чтобы даровать имя тому, кто продолжит великий род, тому, кто унаследует славу и доблесть Кауравов! Да будет имя это благословенно! Да принесёт оно счастье и процветание! Царь Дурьодхана, повелитель Хастинапура, владыка земли и народа! Настал священный час дать имя наследнику, что продолжит твой род и род Куру. Имя определит его судьбу, имя станет его щитом и мечом, имя поведёт его по жизни. Этот ребенок родился в ночь великой тьмы. В ночь, когда смерть позавидовала красоте и забрала царицу. Он выжил там, где угасла жизнь великой женщины, рождённой из священного огня. Никто и ничто не сломит его, махараджа, никто не посмеет посягнуть на него. Он будет твёрже алмаза, крепче стали, нерушимее горы Меру. Сила его будет безгранична, воля его — несокрушима. Посему имя его будет Ачьюта — нерушимый. Да запомнят его таким все поколения! Да прославится имя это в веках! И горе тем, кто встанет на его пути!       По залу прокатился ропот одобрения. Это было хорошее имя, достойное будущего царя царства Куру. Дурьодхана одобрительно кивнул, подходя ко всем брахманам и давая им благословить малыша Ачьюту. В тот самый миг, когда Дурьодхана собирался подойти к последнему брахману, тяжёлые двери тронного зала со зловещим стоном распахнулись. Яркий свет полуденного солнца ворвался внутрь, и на пороге появились две фигуры, заставившие всех замереть и умолкнуть.       Кришна и Баларама прошли мимо замерших советников и гостей, останавливаясь напротив Дурьодханы. На устах Кришны была его известная загадочная полуулыбка, которая всегда приводила в трепет царей и мудрецов, а сейчас все ощутили, что их ожидает нечто тревожное. Баларама, в отличие от младшего брата, не улыбался и был подобен грозовой туче. Дурьодхана инстинктивно прижал сына к груди, и его лицо исказилось гневом. Это были последние люди, которых он хотел видеть здесь в такой важный для его царства день.       — Кришна и Баларама из Дварки, — напряжённо процедил Дурьодхана. — Какими судьбами в Хастинапуре? Пришли оплакать царицу? Или насладиться моим горем, как наслаждаются шакалы падалью? Или, быть может, принесли весть от своих любимцев Пандавов, что томятся в лесах?       — Я пришёл воздать должное ушедшей, махараджа Дурьодхана, — мягко сказал Кришна, но в этой мягкости таилось что-то тёмное и глубокое. — Пришёл поклониться праху той, что была рождена из огня и в огонь же вернулась, пройдя через ад земной жизни. И пришёл взглянуть на того, кто стал ценой её ухода, ценой её мук, ценой её последнего вздоха. Я слышал, ему дали прекрасное имя Ачьюта.       — Да, — с вызовом ответил Дурьодхана, гордо поднимая голову. — Нерушимый. Ни одна армия не сможет победить его, и он прославится громкими победами! Он будет великим воином и царём, унаследует моё царство, мою силу и мою волю. Никто не посмеет посягнуть на него и на то, что принадлежит ему по праву крови.       — Никто? — тихо рассмеялся Кришна, но смех его был отнюдь не весел, и в нём сквозила печаль. — О, Дурьодхана, сын Дхритараштры, ты всегда был слеп. Только твоя слепота страшнее, чем у твоего отца, ведь ты слеп не телом, а душой. Ты не видел того, что творилось у тебя под носом, в твоём собственном доме. Ты не видел, как угасала твоя жена, день за днём, час за часом, пожираемая любовью к другому. Ты не видел цветов, что душили её, что рвались из её груди, когда она произносила его имя во сне. Ты был слеп, Дурьодхана, и слепота твоя породила эту трагедию. Ты не пытался по-настоящему искать способ, чтобы спасти Драупади.       По залу прокатился недоумённый гул гостей. Кауравы в замешательстве переглядывались, а Дурьодхана побледнел, но не отвёл взгляда, вцепившись в сына мёртвой хваткой.       — Васудева! Что ты несёшь?! — сквозь зубы с ненавистью процедил Дурьодхана. — Ты в Хастинапуре, и здесь не место твоим лживым речам! Здесь не место твоим наветам на честь моей жены!       — Я не несу лжи, махараджа, — Кришна приблизился ещё немного, смотря на младенца. — Ложь — удел смертных, что боятся правды. Я же лишь зеркало, отражающее истину, какой бы горькой она ни была. Истину, которую ты отказался видеть. Истину, которую ты закопал под грудой своих амбиций и своей гордыни. Смотри же в это зеркало, царь Хастинапура. Смотри и ужасайся. Ему было дано имя Ачьюта. Нерушимый. Безусловно, ты хочешь, чтобы он прославил род Куру и стал твоей гордостью, твоей опорой. Но знай, Дурьодхана: имена, данные детям, не всегда совпадают с истиной, что написана на скрижалях судьбы. Ты сам тому пример, хоть и забыл об этом. При рождении тебя нарекли Суйодханой, что значит «доблестный боец», однако позже за тобой закрепилось имя Дурьодхана — «труднопобедимый», ведь доблести в твоих поступках нет и никогда не было. И разве ты непобедим? Разве не стоишь ты сейчас, поверженный горем, с ребёнком на руках, и не знаешь, что делать дальше?       — Замолчи, Кришна! — голос Дурьодханы сорвался на дрожь от ярости и зарождающегося страха. — Замолчи, или я прикажу страже вышвырнуть тебя вон! Ты не смеешь! Не смеешь!       — Это дитя зачато в ночь, когда сердце его матери разрывалось от тоски по Арджуне, — продолжал Кришна, словно не слыша угроз, а Дурьодхана наконец-то услышал имя того, по кому плакала Драупади, пускай и догадывался ранее. — Этот ребёнок зачат не в любви, а в отчаянии, не в страсти, а в покорности долгу. Он впитал в себя не твою силу, Дурьодхана, а её печаль и несбывшуюся любовь, которая была предсказана самой судьбой. Он дитя двух плодов: плода чрева и плода смерти, который рос в его матери всю беременность. И судьба его будет соответствовать его рождению.       Гул в зале сменился гробовой тишиной. Младшие братья Дурьодханы, многие недалёкие и глуповатые, сейчас в ужасе переглядывались: даже они понимали, что такие пророчества почти всегда сбывались и несли с собой кошмарные вещи. Баларама по-прежнему стоял за спиной младшего брата мрачной статуей, смотря с некоторым неодобрением, но никак не вмешиваясь. Это была игра Кришны, который решил выйти из тени и раскрыть карты тем, кому обычно не было положено знать всего. С другой стороны, и Сурья не имел права менять историю, защищая своего солнечного отпрыска.       — Что… что ты говоришь? — прошептал Дурьодхана в ужасе. — Какая судьба? Кришна… не мучай меня… говори прямо…       — Хорошо. Я скажу прямо, — Кришна смотрел прямо в глаза Дурьодхане, вызывая дрожь в руках и во всём теле. — Этот ребенок действительно будет нерушимым и очень сильным. Он переживет многих. Он переживёт своё детство, свою юность, свою зрелость. Он переживёт своих врагов. Он переживёт… всех, но запомнят его в веках не как Ачьюту, ибо все его битвы будут ужасны, а победы — чудовищны. В народной памяти и сказаниях, что будут слагать через тысячу лет, он останется под иным именем, отражающим его истинную суть. Именем, что станет проклятием для всего рода Куру.       — Каким именем?! — голос Дурьодханы сорвался на панический визг, но он уже не думал о том, что в таком состоянии его видит половина двора Хастинапура и приезжие гости. — Говори, Кришна, или я убью тебя прямо здесь!       — Ты убьёшь меня? — ещё тише спросил Васудева, но его голос зазвенел, как натянутая тетива Гандивы. — Многие пытались, но никому не удалось. Имя ему не Ачьюта, а Дурвинаша. Несущий погибель. Он тот, кто принесёт уничтожение всему роду Куру. Его руками свершится возмездие за слёзы его матери, за её несбывшуюся любовь и за её раннюю смерть в золотой клетке. Он разрушит всё, что ты построишь, Дурьодхана. Он обратит в пепел всё, чем ты гордишься. Он вырвет с корнем древо Кауравов, и не останется от него даже памяти, ибо такова цена твоей слепоты, царь Хастинапура. Такова цена твоей гордыни и твоей неспособности любить иначе, чем завоёвывать.       Зал снова взорвался, и начался настоящий хаос. Все в ужасе смотрели то друг на друга, то на ребёнка в руках отца, которому было предсказано такое страшное будущее. Кауравы, первым из которых был Духшасана, схватились за мечи, но даже второму брату Дурьодханы не хватало смелости без приказа обнажить их против самого Кришны. Лишь сам царь стоял неподвижно, прижимая в груди сына и смотря на Васудеву с такой ненавистью и яростью, что, казалось, воздух вокруг них плавился и горел.       — Ты проклял моего сына, Кришна, — прошипел Дурьодхана, и если бы не ребёнок, которого он держал, то наверняка бросился бы на Кришну с голыми руками. — Ты проклял мой род, моё имя и моё будущее. За это… за это я убью тебя. Когда-нибудь, когда придёт час. Я найду способ, потому что ты тоже смертен. Я уничтожу тебя и всех, кто тебе дорог, всех Ядавов, но сегодня… сегодня, повинуясь законам гостеприимства, которые даже я не смею нарушить… сегодня убирайся из моего дворца. Убирайся, пока я не забыл, что ты гость. Убирайся, пока моя ярость не захлестнула разум, и больше никогда не появляйся в Хастинапуре.       — Я не проклинаю, Дурьодхана, — Кришна развернулся, чтобы уйти, но уже на пороге ещё раз обернулся. — Я лишь называю вещи своими именами и открываю глаза слепым. Проклятие ты создал сам. Своими руками, своей гордыней, своей ненавистью, своей слепотой. Я лишь произнёс его имя, и теперь тебе с этим жить. Я не должен был открывать тебе будущее, но я пообещал моей милой подруге, что последнее слово в этой истории будет за мной, а обещания я привык сдерживать. Расти своего сына, Дурьодхана, зная, что он превратит в пыль весь род Куру и утянет за собой во тьму половину Бхараты. Это отныне твоё наказание за все грехи, что ты совершил, и даже Пандавы, верни ты их из изгнания и искренне извинившись за все их унижения, не придут тебе на помощь. Прощай, царь Хастинапура. Прощай, Дурвинаша. Да будет милостива к тебе судьба, ибо люди будут безжалостны.       Двери за Кришной закрылись, а Баларама бросил на Дурьодхану последний тяжёлый взгляд, полный презрения, после чего последовал за братом. Зал продолжал гудеть, как растревоженный улей, и все бросали на махараджу обеспокоенные и полные ужаса взгляды. Кто-то спорил, кто-то активно жестикулировал, а кто-то из Кауравов, кажется, проклинал Кришну. В ушах Дурьодханы всё это слилось в один сплошной гул, а ребёнок на его руках смотрел на отца широко открытыми глазами. В детских и пока что невинных глазах, которые ещё не успели увидеть все ужасы этого мира, Дурьодхана впервые в жизни разглядел своё настоящее отражение: жалкое, испуганное и абсолютно беспомощное.

«Сын мой… кровиночка моя… плод моей боли и моей любви… ты будешь нерушимым. Ты будешь сильным. Ты будешь тем, кем назвал тебя отец, но будешь и тем, кем нарёк тебя Говинда. Ты отомстишь за мои слёзы, за мою несбывшуюся жизнь, за мою раннюю смерть. Но помни… помни всегда, что мать любила тебя. Любила больше жизни, больше счастья, больше надежды. Любила той единственной любовью, что не требует ничего взамен. И даже в смерти… даже в смерти, за гранью бытия, я с тобой. Всегда. Навеки. Не помни зла, сын мой. Помни только любовь».