Часть 1

Путешествия во времени - странная хрень. Обычно их представляют как что-то фантастическое, фантасмагоричное, захватывающее и экшоновое, но... Где экшн в том, чтобы смотреть за двумя дамами викторианской эпохи, которые прогуливаются по огромному саду и невинно щебечут меж себя? Где что-то интересное в затхлых улицах какой-то чешской деревни, в самой глубине страны, и звуках брани старого молочника на какого-то беспризорника? В каком, блять, месте что-то захватывающее в отвратительно душной и знойной жаре Древнего Рима, который в час пик больше похож на гудящую от ниспадающих лучей солнца кучу из садов и домиков? Вот и Диамкей не знает. И не знает, каким образом его вообще закинуло в прошлое. И почему никто его не видит. Да, пожалуй, это - самая главая и важная причина его скуки. Ведь в чëм смысл, если ты не можешь подебоширить в одном из старинных - хотя на момент твоего прихода ему всего год-два - ирландских пабов? Или, например, нашкодить в каком-нибудь парижском кафе, доведя молоденькую официантку с молочно-белой кожей до пунцового румянца и возмущëнного визга? А как насчëт устроить массовый дебош в турецкой кофейне времëн Османской Империи, сбегая от разьярëнных людей по заковыристым улочкам Стамбула, хохоча и руша на своëм пути тонны ящиков со специями и сухофруктами? Нет. Хрен там плавал. Никакого разнообразия, исключительно наблюдение, и нихренашеньки больше. И ведь к себе вернуться нельзя! Не выйдет! Он уже столько раз пытался попасть обратно, найти нужную дверь, нужный поворот, или крошечную арку в которую можно только протиснуться, но... Нет. Каждый раз он оказывался где-то, но не в своих родных пещерах. И ведь на солнце всë равно нельзя выходить! Иначе он, и без того не особо телесный, попросту истлеет под этими мерзкими, обжигающими, но такими привлекательными лучами. Обидно? Конечно. Хотелось ли рискнуть? Не счесть сколько раз. И он пытался. Вот только не проходящие, и застывшие во времени тëмные волдыри на бледной ладони стынут напоминанием о его безрассудстве. Хотя, хвала небесам, или кто его сюда вообще закинул, во время дождя или тумана он мог гулять там, где ему вздумается, и столько, сколько захочется. Хорошо хоть заболеть не может, вампирская кровь не даëт. Алые глаза упëрлись в белое небо, затянутое ровными, недвижными и густыми облаками. Мелкий, моросящий дождь всë льëт и льëт, скатываясь по острым скулам и носу, по впалым щекам и острым, довольно длинным ушам. Мочит пепельно-серые волосы, скользит ниже по тëмным одеждам, больше напоминающим плащ из каких-то средних веков из плотной кожи, и застывает на каменной мостовой Лондона. - Что ж.. Ты ужасно влип, дружище, - горько усмехнулся вампир сам себе, закрывая глаза и растягивая искусанные губы в кривую полуулыбку. Вокруг - ни души. Никого. Да даже если бы и был хоть кто-то, всë равно его никто не услышит - Диамкей наверняка знает. Он столько раз пытался достучаться до людей, докричаться, сделать хоть что-то, чтобы его заметили - всë в пустую. Только горло саднило и болело. И... Стоп. Это что за хер. Откуда он? На него смотрят. Буквально пилят взглядом. Расслабленным, спокойным, не моргая - но пилят своим взглядом. Вампир настолько засматривается в чужие глаза - тëмно-фиолетовые, с сияющей изнутри глубиной, ужасно странные, а оттого ещë более не типичные и привлекательные - глаза, что напрочь забывает осмотреть всего незнакомца. Хотя... И рассматривать там особо нечего. Капюшон. Чëрно-лиловая маска на нижней половине лица. Балахон. Золотая роспись на нëм. Вот и всë, что есть на незнакомце. - Добрый вечер однако. А вы откуда будете? Чужой голос - как гром посреди ясного неба, хотя по тембру он ровный и спокойный настолько, насколько это вообще возможно. Только в глазах блестит интерес, да под маской лицо, видимо, растягивается в улыбку. Какая она, эта улыбка? Нежная и аккуратная, как у человека? Или клыкастая, совсем как у самого Диамкея? Или неловкая, неровная и шершавая, от того что забыл - какого при людях лыбу давить? Стоп. Его же спросили. Нужно что-то ответить. - Я? - собственный вопрос к себе же теперь не звучит, как вопль сумасшедшего в пустоте. - Хм.. Я уже и сам не вспомню. А вы? Хитринка в аметистовых очах играет только ярче. - А я уже и не откуда. Я куда. А куда - сам не знаю. Думаю, вы тоже. Вы похожи на человека, который не знает, куда идти. Сначала у Диамкея от такого заявления глаза на лоб полезли, а голова - закружилась. Да и не просто от заявления, с ним же говорили! С ним говорили! Хоть кто-то, блять, говорил, а не стоял столбом, не замечая, словно Диамкея вообще в этом мире не существовало! Вот только улыбка растягивалась всë шире, а интерес нарастал. - Вы так думаете? - скользнул тихий смешок. - А ведь вы правы. Я и действительно не знаю, куда дальше идти.. Вроде, всë уже исходил. Вдоль и поперëк, задом наперëд. Сам не помню, сколько уже хожу. - И вы всë это время ходите?! - ужас настолько притворный и комичный, что хочется Оскар дать этому единственному актëру лондонской мокрой сцены. - Но это ведь так утомительно! И вы не устали? Совсем-совсем? - Устал конечно, - охотно кивает Диамкей, тут же подключаясь к своей роли, и присоеденяясь к этой ужасно скользкой поверхности, на потеху Бог знает кому. - Устал очень давно, и очень сильно. Но разве есть выбор? Коли Клюква послал меня идти, так я пойду. И буду ходить, пока мне не скажут обратного. - Клюква? - собеседник наклонил голову вбок, словно диковинная птица. - Кто он - этот Клюква? - Мой Бог - Клюква, мой путеводитель - Клюква, и надежда - тоже Клюква, - гордо заявил Диамкей, даже задрав на пару секунд нос. А потом тут же опустив его, и с ухмылкой пожав плечами. - И моë проклятье - всë та же поганая ягода. - Так вас прооокляли? - задумчиво спросил незнакомец, протянув гласную, и с сомнением оглядывая вампира с ног до головы. И ведь реально играет, артист хренов! - Это ужасно печально, в самом деле. - Ох, нет-нет, простите, ошибочка вышла, - вампир нервно засмеялся, замотав головой. - Я сам не знаю, что со мной. Просто в какой-то момент упал, и... Чëрт, а я и сам уже не помню, хаха... Кстати, раз уж речь про имена пошла. Меня Диамкеем кличут, а ва-.. Диамкей моргнул, и яркие глаза застыли в нескольких сантиметрах от него. Бледные, тощие, словно паучьи пальцы, скрытые под балахоном, руки вцепились в его ладони. Они сложили их меж собой, оцепив будто ледяной коркой, охлаждая всë ещë ноющие волдыри, и мягко погладив. Над ним нависают, как самая настоящая статуя. Возвышенная, величественная, заградившая от всего мира - дождя, облаков, ветра, Лондона, и до ужаса мокрой площади. Кожа бледная. Кожа целая. От чужого голоса - дрожь по всему телу. - Обсидиан. Толчок в грудь. Свист ветра. Вокруг - белые азалии, а вместо неба над головой - каменный свод огромных пещер. Так значит не аметист...