Часть 1. Шон Грин

Ещё никогда дорога из общежития в учебный корпус не казалась Шону такой длинной и в то же время такой короткой. Всё началось той ночью, когда их поймали с поличным. Или ещё раньше, когда, несмотря на все старания, учёба так и не вышла на первый план, уступив место всеобщим баталиям и выяснению отношений со сверстниками. Мистер Браун, учитель химии и по совместительству куратор, терпеливо закрывал на это глаза, полагая, что юноше нужно дать больше времени, чтобы освоиться на новом месте и войти в ритм. По просьбам других учителей он вызывал Шона к себе, но, вместо того чтобы укорить или наказать, подбадривал и предлагал договориться о дополнительных часах с преподавателями. Если бы у Шона был выбор, он предпочёл бы наказание лишним урокам, но высказать такое вслух у него не доставало смелости, так что всё больше и больше вечерних часов и выходных проходили за учебниками. – Зачем тебе всё это? – усмехался Георг, его одноклассник. – Можно подумать, ты собрался поступать в Кембридж. – А если собрался? – подколки со стороны каждый раз выводили Шона из себя, хотя какой раз он давал себе слово их игнорировать. – Тебе-то что? – Ничего, – Георг равнодушно пожимал плечами и, прищурившись, выдавал до слёз обидные фразы. – Но зря надеешься. Твоим родителям на тебя наплевать, они не станут платить такие деньги. Шон почти моментально зверел и, отложив книжки, бросался на обидчика с кулаками. Отчасти просто потому что Георг ему не нравился, а отчасти потому что его слова были правдой. Отец Шона, мистер Грин, был человеком холодным и отстранённым, полагающим, что мальчикам не нужно много любви и внимания, чтобы стать мужчиной. Он часто находился в разъездах и с самого раннего детства своего отпрыска дал тому понять, что в жизни есть вещи поважнее детей с их мелкими, назойливыми просьбами и обременительными потребностями. Всё, что занимало его ум и было единственной большой страстью в жизни, – карьерная лестница и непонятно откуда взявшееся желание во что бы то ни стало перебраться в Испанию. Мать Шона, симпатичная женщина с усталыми глазами, как могла разрывалась между мужем и сыном. И поначалу ей это даже удавалось, но позже, когда Шон начал взрослеть, появились новые проблемы. Шон не хотел учить испанский, постоянно докучал с просьбами, которые так раздражали отца и расстраивали маму, безрезультатно старавшуюся угодить обоим, и с каждым месяцем чувствовал себя всё более и более чужим и лишним в собственном доме. Однажды, когда отец в очередной раз отчитал его и отправил к себе в комнату до ужина, Шон молча побросал в рюкзак вещи, пересчитал карманные деньги и вылез через окно. Полицейские нашли его на вторые сутки на автовокзале и вернули домой родителям. Мать плакала и корила себя за то, что плохо его воспитала, отец хотел было выпороть, но так и не решился. Вместо этого, как обычно, посадил под домашний арест и сказал, что это перешло все границы. С тех пор и без того призрачная связь с родителями почти полностью растаяла. Им было проще не замечать ни его самого, ни его проблем, а для Шона оказалось слишком трудным справляться со всем в одиночку. Он стал ещё более замкнут, упрям и раздражителен. Часто дрался с ребятами, начал курить, то и дело пробовал раздобыть выпивку и приходил домой только под вечер, а то и позже, проводя свободное время неизвестно как и где. Учителя постоянно жаловались на него во время собраний и грозились отчислить, с ребятами не клеилось ни в школе, ни во дворе, и даже хобби и того так и не появилось. Родители поставили на нём крест и стали считать неблагополучным. Мысль о том, что они старались, но у них не вышло, потому что ребёнок был испорчен изначально, оказалась хорошим успокоительным. Возможно, миссис Грин просто следовало больше гулять во время беременности или что-то вроде… Позже, желая исправить своё упущение и родить мужу чадо, которым можно было бы гордиться, она забеременела во второй раз, и вопрос что делать с неуравновешенным агрессивным подростком снова обозначился как актуальный. Отец обещал решить проблему до рождения младенца, и вот к началу нового учебного года в возрасте пятнадцати лет Шон был зачислен в закрытую школу-интернат, находившуюся в соседнем городе. Она считалась престижной и обещала дать хорошее образование, но главной причиной её выбора стала возможность не видеть отпрыска до зимних каникул, а если повезёт, то и до самого лета. По выходным и каникулам практически все разъезжались домой, но были и те, кто жил почти круглогодично, и именно это обстоятельство показалось мистеру Грину таким соблазнительным. Он заплатил за год вперёд, подписал все необходимые документы, дал разрешение на все меры, какие только могут оказаться нужными в адрес своего сына, и оставив Шона на совести учителей и воспитателей, поспешил обратно к своей жене. Они ждали девочку и, судя по всему, собирались стать для неё более сознательными родителями, чем в своё время смогли стать для Шона. Привыкать к новому месту жительства было трудно. Шон не хотел ничего. Он не желал подчиняться установленным правилам, ходить на уроки, общаться с ребятами, жить по расписанию и слушаться учителей или хотя бы куратора. Просто не видел в этом смысла. Вместо этого он упрямился по любому поводу и без конца бросал вызов каждому, кому только мог. Он давно знал, что родители не любят его так, как могли бы, и так, как многие другие любят своих детей, но такого предательства не ждал. Когда всё случилось, ему показалось, что кто-то приглушил яркость и мир стал чёрно-белым, как в старых фильмах. Хотелось уснуть и не просыпаться несколько десятилетий. Но кто-то всё время дёргал, что-то рассказывал, объяснял и требовал... Пятый день пребывания в школе закончился тем, что Шон разодрался с товарищами по комнате. Что было потом, Шон помнил плохо. По словам врача, у него был нервный срыв. Шон не любил вспоминать об этом, равно как не любил выставленный диагноз. Две недели его не было на занятиях, и он сильно отстал от программы. Мистер Браун неоднократно пробовал дозвониться его родным, но они так и не ответили, а после того, как к ним по почте пришло письмо от директора, мистер Грин позвонил сам и сказал, чтобы школа поступила с ситуацией по своему усмотрению и что он и его жена умывают руки. Так началась новая жизнь Шона. Куратор, как умел, пробовал поддержать его, проводя с подростком много своего личного, свободного от работы времени. Ему было по-человечески жаль озлобленного никому не нужного подростка, который, казалось, был не рад самому себе. Шон старался не замечать доброго отношения и пробовал применить весь свой арсенал, начиная от игнорирования обращенных в его сторону слов и заканчивая едва ли не хамством и нарушением предписанных правил, но мистер Браун был непоколебим. Он выбил для Шона дополнительные часы занятий с разными преподавателями, приносил книги, которые, по его мнению, могли показаться юноше хоть сколько-то интересными, пробовал обратить его внимание на школьные предметы, от которых тот отставал с каждым днём всё сильнее, и много говорил обо всём, о чём только мог говорить учитель и наставник в одном лице с вверенным в его руки подростком. Скорее по привычке, а может, из чувства противоречия или страха, Шон старался не подпускать куратора к себе уж слишком близко, но со временем немного оттаял. Жизнь постепенно снова приобрела подобие смысла, появилось желание общаться, что-то делать и даже ходить на занятия. Скандал, произошедший в начале сентября, получился на редкость громкий, но, когда Шон впервые за столько времени вошёл в класс и, принципиально не замечая никого вокруг, уселся за последнюю парту, никто не рискнул его задирать. Шон был довольно крупный для своего возраста, широкий в плечах и смотрел таким взглядом, словно только и выжидал момент, чтобы наброситься. Его переселили в другую комнату, где в соседях был всего один человек. Как и большинство ребят, тот предпочитал не связываться со своим новым знакомым, но спустя месяц им всё же удалось сдружиться. Джон – так звали мальчика – в противоположность Шону оказался весёлым и компанейским, с разнообразными планами на будущее и, на взгляд Шона, излишним оптимизмом. Именно он помог Шону более-менее освоиться в коллективе и в меру собственных сил и способностей подтянуть по учёбе. Казалось, жизнь начала налаживаться, и скоро должны были настать зимние каникулы. Контрольные были написаны, оценки за четверть – пусть и не слишком хорошие, но всё же – выставлены, и Джон говорил, что старший брат собирается организовать поход, и если Шон захочет, то может к ним присоединиться. Можно было решить, что всё складывается удачно, но тут произошла та самая стычка, из-за которой Шон вот уже минут пятнадцать сходил с ума под дверью кабинета директора. Георг в очередной раз начал донимать его, и Шон, недолго думая, решил тому врезать. Завязалась потасовка, сбежалось много ребят и несколько учителей. Их растащили, но дело на этом не закончилось. Было решено собраться за школой после отбоя и выяснить всё один на один. Шон знал, что, скорее всего, ему придётся иметь дело не только с Георгом, но и со всей его шайкой вкупе, но сделать ничего не мог. Если бы отказался – прослыл бы трусом, и Георг решил бы, что победа за ним, а привести с собой кого-то в противовес не было возможности: так подставлять Джона ему не позволяла совесть, а больше за него никто бы не заступился по первой просьбе, тем более что и просить за себя он никогда особо не умел. Чтобы как-то уравнять шансы, он смастерил нечто наподобие кастета, надел свитер потолще, в надежде, что тот сможет смягчить неизбежные удары и паденья, и пришёл на полчаса часа раньше срока, чтобы как следует осмотреться. Джон хотел пойти с ним, но Шон был непреклонен и заявил, что если потребуется он скорее сам его побьёт, чем позволит сделать это Георгу и его прихвостням. Последний довод оказался внушительным – любой, кто хоть сколько-то знал Шона, сразу бы понял, что тот не шутит. И вот Шон оказался один против шестерых ребят в дальнем уголке школьного участка, где едва ли кто-то мог их заметить раньше, чем утром. – Ты ещё глупее, чем кажешься, – заявил Энтони, один из дружков Георга, когда убедился, что с Шоном действительно никого нет. – А на таких крыс, как вы, больше никого не нужно, справлюсь и один, – парировал Шон. Джон, вопреки угрозам и уверениям, стоявший поодаль и скрытый темнотой от разоблачения, улавливал отголоски словесной перебранки. Он всё же смог подговорить двух ребят заступиться за Шона, но, когда они выходили, в последний момент их вычислил охранник. Джон оказался единственным, кому удалось затеряться в темноте и проскользнуть на улицу. Но его план был сорван, и времени, чтобы придумать что-то ещё, уже не осталось, в то время как выстоять вдвоём против шестерых не было шансов. Особенно если учесть, что драки никогда не были сильной стороной Джона. Страсти на импровизированном ринге тем временем продолжали накаляться. Заметив, как от оскорблений ребята перешли к делу и как спустя пару минут Шон повалился на землю, стараясь прикрыть руками голову, а в руках Георга блеснул нож, Джон громко свистнул, отвлекая внимание на себя. – Лови его, уйдёт! – крикнул Георг одному из своих, махнув в сторону Джона, но было поздно. Джон уже улизнул вглубь и, если бы понадобилось, мог часами играть в кошки-мышки хоть со всей бандой Георга сразу. Стивен, ещё один участник потасовки, не придумал ничего лучше, как запульнуть камнем предположительно тому вослед, но промахнулся, и вместо Джона камень угодил прямо в окно первого этажа. Георг тут же взбрыкнул. – Кретин чокнутый, нас же сейчас найдут! – закричал он. – Бежим, скорее! Подростки бросились врассыпную, оставив подбитого Энтони, которому Шон зазвездил самодельным кастетом прямо по переносице, и самого Шона – пусть сбитого с ног, но не побеждённого. Джон хотел выйти и помочь ему убежать, но было очевидно, что идея провальная: охранник с фонариком в руках уже спешил к месту событий. Шон и Энтони провели полночи в кабинете врача и предстали перед директором на следующее же утро. Директор был зол и настроен решительно. Подросткам грозило отчисление и отвратительная характеристика, с которой едва ли можно поступить в другое похожее заведение. Родители Энтони приехали в тот же день и, как могли, пытались уговорить директора сменить гнев на милость в отношении своего сына. Вступиться же за Шона оказалось некому. – Ты не рассказал, как всё было, да? – Джон выжидающе смотрел на Шона и чувствовал, как бешенство в нём берёт верх над всем остальным. – Про Георга, про то, как те напали всей сворой? – Не смог, – Шон виновато опустил голову. – Просто не смог. - Ты идиот. - Знаю. – Шон, тебя сейчас отчислят, и всё. Что будешь делать? Тебе даже идти некуда, если всё, что я о тебе узнал, правда! – Всё правда, – Шон сверкнул глазами. – Домой мне никак. – И всё равно промолчал? Если директор всё узнает, он смягчит тебе наказание. А заодно утрёт нос Георгу и его дружкам. Разве ты этого не хочешь? – Джон походил по комнате и, забравшись с ногами на кровать, добавил: – Хоть бы Энтони проговорился. Я его знаю. Когда останется один, может выболтать лишнего. Только тут уже это всё не в его интересах. Сейчас больше виноват ты. Не важно, почему… Может, просто потому что за тобой никто не стоит. А вот если он что-то выболтает, скорее всего, вылетит как раз он или даже Георг. Нам это было бы на руку, но как это сделать? Тем более что ты играешь в молчанку! – Можно подумать, эта чёртова школа – единственный в жизни путь, – огрызнулся Шон. – Найду себе другое место. Устроюсь… Да хотя бы моряком! – Мудаком, – парировал Джон. – Отлично! – Шон с силой пнул ногой стену. – Что ты предлагаешь? Забежать в кабинет директора или мистера Брауна и всё там выложить?! – Да вполне! Скажи, что они назначили стрелку, что их было шестеро, что если бы не случайность, ты бы уже инвалидом остался или даже подох. Какое-то время ребята молчали, заново прокручивая в голове минувшие события. Джон был во многом прав, Шон это видел. Но, несмотря на это, понимал, что сделать так, как советовал друг, просто не сможет. Пусть даже если это единственно правильный выход. – Спасибо, что попытался подстраховать, – Шон сел рядом с Джоном и снова казался виноватым и будто пристыженным. – Вот уж не за что, – Джон вздохнул. – Всё равно ничего не вышло. Шон, попроси Брауна. Он за тебя заступится, если попросишь. – Я знаю. – И чего тогда? – Не могу. Это не по-мужски. – А оказаться на улице без денег и связей, значит, по-мужски, – кивнул Джон сам себе. – Точно мудак. – Хватит читать мне нотации, надоел! – Шон заломил руки в бессильной злобе. Ему давно не было так горько и так обидно. Утром, стоя в кабинете директора, он не мог заставить себя даже посмотреть в сторону мистера Брауна, не то чтобы о чём-то его просить. За многие годы тот оказался единственным взрослым, который в него поверил и, невзирая ни на какие препятствия, сумел разглядеть в нём что-то хорошее, и, когда всё случилось, ему стало до невозможного стыдно за неоправданные ожидания, за то, что подвёл того, кто так много для него сделал. Любое наказание – даже отчисление – воспринималось как неизбежное следствие проступка и казалось пусть жестоким, но всё же справедливым. У взрослых тем временем разворачивались свои волнения. Как и предполагал Джон, стоило прижать Энтони к стенке, как тот – нехотя и по возможности приуменьшая долю собственного участия – рассказал достаточно, чтобы отчисление Шона если не перестало маячить на горизонте, то хотя бы не было столь очевидным. Конечно, всплывшая правда подставляла под удар и самого Энтони, и Георга, который потом едва ли простит ему такую измену, но камера на заднем дворе показала, что на Шона напали всей гурьбой, и что у одного из нападавших был в руках нож, и от этого факта было не отвертеться. На камере были видны лишь общие черты, но всё-таки участников потасовки удалось вычислить. Дело было решено пересмотреть и в отношении всех, кроме Георга, ограничиться штрафами, а так же вспомнить о практикуемом в этих стенах физическом наказании. Георгу, напавшему на человека с ножом, повезло меньше всех – его, в самом деле, отчислили. Остальным, включая самого Шона, решили дать шанс и, помимо обязательных штрафов, назначили свидание с розгами. Шон отнёсся к своему вердикту спокойно. Джону, который пробовал выяснить, чем в итоге закончилось дело, рассказал только о штрафе и, в ответ на тревожные мысли товарища, согласится ли его отец выплатить сумму, пояснил, что дело это решённое: отец скорее возьмёт ссуду в банке, чем допустит его преждевременное и бессрочное возвращение домой. Присланное же вскоре за выплатой гневное письмо от отца, в котором тот обвинял сына в намеренных растратах его капитала, а также криминальных наклонностях и неблагодарности, Шон дочитал только до половины, после чего порвал и выбросил. Джон пробовал его развеселить, напирая на то, что всё уже позади и дальше будет лучше, но все его попытки, казалось, давали обратный эффект. – Так что насчёт каникул? – спросил он в день своего отъезда. – Тебя ждать или как?.. – Ждать, – кивнул Шон и впервые за несколько дней улыбнулся. – Когда мне приехать? – Да, в общем, как сможешь, так и давай, – растерянно пожал плечами Джон, глядя на друга. – Можем хоть прямо сейчас поехать вместе. – Не могу, у меня тут остались кое-какие дела, я же говорил. – Только не сказал, какие, – Джон слегка понизил голос. – Твой отец ведь заплатил, правда? – Конечно. И даже письмо прислал после, ты же видел. Не бери в голову. Я приеду… дня через три. – Хорошо. Ровно через три дня буду ждать тебя на станции с утренней электричкой. Не переживай, у меня дружелюбная семья, они будут рады с тобой познакомиться. – Спасибо, – Шон замялся и машинально прикусил нижнюю губу. – А пока, надеюсь, времени будет достаточно, чтобы от меня отдохнуть. – Я буду стараться, – Джон улыбнулся, пожал Шону руку и, прихватив большой и едва не трещащий по швам рюкзак, вышел из комнаты. Подойдя к окну, Шон проводил его взглядом до самых ворот и с облегчением выдохнул. Час «Х» был назначен на сегодняшний вечер, и ему было спокойней, что Джона не будет рядом и тот ни о чём не узнает. За все свои шестнадцать лет, исполнившиеся ещё в конце октября, его так ни разу и не пороли – уж не говоря о том, чтобы делать это розгами – и сейчас, к собственному стыду и сожалению, ему становилось всё больше не по себе. Что было с его недругами и когда именно им пришлось расплатиться за собственные проступки, он не попытался вызнать: чем быстрее всё закончится и чем меньше ему будет известно о других, тем проще и легче. Он решил так с самого начала, и сейчас, когда остались пусть самые сложные, но всё же последние часы, не хотел отступать от намеченного плана. Злость на Георга и остальных никуда не делась, но никакой победы он за собой не чувствовал, а потому не видел смысла в злорадстве. Шону было сказано подойти в шесть тридцать, и он даже вышел пораньше, чтобы, если потребуется собрать в кулак свою волю, у него нашлось на это пару лишних минут. Из учеников в интернате почти никого не осталось, все разъехались по домам, и по пути к школе Шону никто не встретился, хотя пару дней назад в это же время на улице было ещё полно народа. Вроде, одиночество в такой момент только успокаивало – чем меньше любопытных глаз, тем легче – но, в то же время, если бы перед тем, как идти к директору и мистеру Брауну, Шону удалось с кем-нибудь поговорить о чём-нибудь нелепом и постороннем, возможно, ему стало бы чуть легче. Шон пробовал отвлечься на что-нибудь по дороге, перенестись в мыслях в далёкое прошлое или будущее и найти там приятную мелочь, но лучше от этого так и не становилось. Встреча с семьёй Джона казалась слишком непредсказуемой, кроме того, не факт, что он вообще кому-нибудь из них понравится. Ну, кроме самого Джона, естественно. Из прошлого, вместо хорошего, опять же вспоминался дом. Скорее всего, его комнату уже переделали под детскую для другого ребёнка – сказать «для сестры» не поворачивался язык, даже мысленно. Может быть, зря он не дочитал письмо? Вдруг отец написал в конце нечто, что Шону следовало бы узнать? Дорога тем временем неожиданно закончилась, и Шон оказался прямо перед дверью в директорский кабинет. Шону казалось, что он готов и что он сможет перенести предстоящую порку достойно, но сердце в груди забилось как ненормальное, и ноги стали тяжёлыми и ватными. Он с шумом потянул воздух и обхватил локти ладонями. Его страшила не столько сама боль, сколько то, как именно она будет наноситься, и что ещё важнее, перед кем именно придётся её получать. Последнее обстоятельство особенно приводило юношу в ужас. Директора, мистера Коссинсонса, в кабинете не оказалось, и вместо него Шона встретил куратор. Не зная, что принято говорить в таких случаях и как себя вести, Шон поздоровался и прикрыл за собой дверь. На собственное удивление, голос его прозвучал тихо и как-то очень, очень уж нерешительно, едва не заискивающе. В кабинете было свежо и чисто. Добротный стол, по одному виду которого можно было понять, что с репутацией и статусом школы всё серьёзно. Несколько стульев, обитых тканью. Возле окна – небольшой диванчик и несколько книжных стеллажей вдоль стен. Натёртый до блеска паркет. Стопки бумаг и разложенные на столе папки... Как и на любого воспитанника, кабинет директора нагонял на Шона волнение, но в то же время мысль о порке никак не вязалась со всем этим убранством. Шон машинально огляделся по сторонам, но не заметил ни розог, ни лавки, ничего подобного, и вся ситуация показалась ему до невозможности глупой и напыщенной. Мистер Браун, восседающий на одном из стульев у директорского стола, был непривычно хмурым и сосредоточенным. И смотрел на Шона таким взором, что тому впору было провалиться сквозь пол. – Почему ты сам и сразу не сказал, как было дело? – спросил он вместо ответного приветствия. Вопрос прозвучал строго, но с сожалением, и оно плохо вязалось с тем, что вот-вот должно было здесь случиться: когда Шон поднимался в директорский кабинет, ему казалось, что мистер Браун должен быть жутко рассержен из-за его проступка, но сейчас он уже понимал, что злится тот из-за самой ситуации и что ему не хочется, чтобы Шона секли. От всех этих тонкостей и противоречий Шон растерялся окончательно и предпочёл бы смолчать, но мистер Браун ждал его ответа, и юноша неуверенно пожал плечами. – Я не знаю. Это было неправдой, но на правду его бы всё равно не хватило: слишком много слов пришлось бы произнести вслух и в слишком многом признаться, да ещё и из того, в чём самому себе получалось с натяжкой. – Шон, это могло бы кое-что изменить для тебя. В лучшую сторону. Я знаю, ты взрослый и самостоятельный, и я не осуждаю твоего решения… разобраться со всем самому, – мистер Браун подошёл чуть ближе и продолжил не так сурово. – Но есть ситуации, когда играть в одиночку не имеет смысла. Особенно, когда все всё и так узнали. Особенно – когда от того, что ты скажешь, зависит твоё будущее. Если бы не камеры внешнего наблюдения и не рассказ Энтони, тебя бы уже отчислили. Тебе есть, куда пойти, Шон, если вдруг такое бы случилось? «И этот туда же», – подумал Шон про себя, но выдохнул с облегчением. Почти неделю, пока шло разбирательство, он, как умел, избегал встречи с куратором, полагая, что тот неотвратимо и безнадёжно разочарован в нём, а оказалось, что мистер Браун всё это время был на его стороне. – Ладно... Возможно, это уже не имеет значения. И пришёл ты сюда не за тем. Но в следующий раз не играй в молчанку. Постоять за себя нужно уметь разными способами, не только дракой. Можешь считать, что секут тебя для того, чтобы в следующий раз ты лучше думал о последствиях. Не надеялся, что всё разрешится само собой. Последние слова вернули Шона к объективной действительности. – И, разумеется, за то, что пользовался кастетом. Самодельным, что только отягощает вину, – мистер Браун горько выдохнул и неожиданно для Шона потрепал его по плечу. – Мне, в самом деле, жаль, что придётся так с тобой поступить, – сказал он и покачал головой. – Я не считаю тебя виноватым настолько, но уже ничего не смогу сделать. Если бы ты с самого начала повёл себя иначе… Знаешь, мне ведь лично пришлось просить, чтобы тебя не отчислили! Ты был к этому ближе, чем Энтони! А сейчас в нагрузку у тебя будет ещё и запись в характеристике. Хорошо, что хотя бы ещё мистер Адамс поддержал меня и замолвил слово, иначе, боюсь, ты бы уже собирал свои вещи. Шон, насупившись, не смел поднять от пола глаза. Он был согласен на любую порку и на всё что угодно, лишь бы не видеть, не слышать и не замечать переживания и участия в голосе мистера Брауна. Шон всегда думал, что умеет мысленно сжать кулаки и перетерпеть всё что угодно, справиться с обидами, чужим равнодушием или враждебностью, но вот что делать с чужим сочувствием и отзывчивостью – в этом он ещё разобраться не успел. Мистер Браун понял подростка по-своему. – Ничего, Шон, ты справишься. Мужество у тебя есть, а там уже всё и закончится. Чуть помедлив, куратор жестом приказал Шону следовать за ним. Вместе они прошли в отсек, вход в который шёл из кабинета директора. Комнатка была небольшой, но из-за малого количества мебели казалась просторной. С одной стороны был стол, за которым сидел мистер Коссинсонс, директор их школы, и стоял небольшой шкаф с папками и прочей макулатурой, с другой… Шон выдохнул и перевёл взгляд на своего куратора. – Здравствуй, Шон Грин, – мистер Коссинсонс поднялся из-за стола и подошёл ближе. – Здравствуйте, сэр. – Не могу сказать, что рад тебя сейчас здесь видеть. Твои родители предупреждали нас, что у тебя сложный характер. Но это же переходит все границы! В начале семестра – драка с соседями по комнате, в конце семестра – выяснение отношений с одноклассниками, едва не дошедшее до криминала! Твой отец написал мне письмо, и я иду навстречу... Но моё терпение, да будет известно вам, молодой человек, не безгранично. Подумай о своём будущем, о своей семье, которая изо всех сил стремится дать тебе хорошее образование… Где-то на этом месте Шон перестал его слушать и ушёл в свои мысли. Всё, что мог бы ещё сказать и, наверняка, говорил ему мистер Коссинсонс, он и так знал наизусть. Подобные разговоры велись с ним достаточно часто и отличались разве что деталями. – … но к сожалению, ты не оставляешь выхода. Раздевайся. По возникшей паузе подросток понял, что мораль о его порочности, неблагодарности, распущенности и агрессивности окончена, и люди ждут какой-то реакции. Шон поднял глаза и почувствовал, как холодеют руки. Не зная, как поступить и что именно сейчас надо делать, он перевёл взгляд на мистера Брауна. Мистер Браун вопросительно и одновременно как-то тоскливо посмотрел на него поверх очков. – С-сэр… – Шон, это постановление директора, и я, как бы мне того ни хотелось, не могу его отменить. Подойди к станку и спусти всё, что ниже пояса. – Нам долго ждать, Шон? – распалившись после монолога, мистер Коссинсонс едва мог сдержать раздражение. Если бы от стыда и ярости можно было сгореть, Шон бы уже самовоспламенился. Как будто он посмотрел на куратора для того, чтобы вымолить послабление! Неужели мистер Браун в самом деле считает его таким трусом? От этих мыслей на глазах почти проступили слёзы, и Шону потребовалась вся сила воли, чтобы их удержать. Непослушными руками с третьей попытки он расстегнул пуговицу и ширинку и, опустив голову как можно ниже, придерживая брюки рукой, чтобы не упали раньше времени, ждал дальнейших указаний. – Перегнись через него, – подсказал мистер Браун. Едва осознавая себя и происходящее, Шон вплотную придвинулся к отполированной конструкции наподобие парты и, согнувшись, опустился на неё животом, позволяя брюкам с трусами соскользнуть на пол. Как бы ему хотелось, чтобы мистер Браун вышел из этой проклятой комнатёнки или, ещё лучше, вообще никогда сюда не входил и не видел его позора! Шон знал, что раньше в некоторых из школ порка проходила публично – не только при кураторе, а при всей школе сразу – но сейчас это казалось выдумкой: как кто-то мог согласиться на что-то подобное? Если бы ему предстояло оказаться в таком виде перед всеми другими ребятами и всеми учителями, он бы сбежал. Сбежал, не важно куда, и никогда бы не возвращался. Мистер Браун подошёл ближе и обхватил его за запястья. От неожиданности Шон дёрнулся и сильнее отвернул голову в попытке скрыть подступившие слёзы. Всё это уже сейчас казалось слишком, а наказание, по сути, ещё и не началось. Мистер Коссинсонс вытащил из стоящей рядом ёмкости розгу и взмахнул ею на пробу в воздухе. От её свиста сердце юноши забилось ещё быстрее. – Всего будет восемнадцать ударов. Готов? Вопрос показался Шону издевательским, но он кивнул и едва слышно прошептал: «да, сэр». Розга снова взлетела вверх с характерным свистом, и Шон, несмотря на все свои усилия, так и не смог подавить вскрик. Пожалуй, это было куда больнее, чем он представлял себе. Второй, третий и даже четвёртый удар удалось вытерпеть молча – он уже понял, чего ожидать – но дальше стало труднее, и как бы Шон ни пытался стиснуть зубы, стоны с каждым из них вырывались всё отчаяннее, а на десятом замахе он уже хныкал в голос и думал только о том, чтобы всё поскорее закончилось. Когда, наконец, розга, ужалив в последний раз, больше не поднялась, Шон даже не сразу понял, что всё позади. Боль и унижение от пережитого подменяли собой реальность и стискивали не хуже рук куратора, всё ещё сжимающих его запястья. Давясь слезами, он судорожно глотал воздух и продолжал всхлипывать. – Можешь встать, уже всё, – куратор отпустил его руки и мягко коснулся плеча, утешая. Вновь оказавшись в вертикальном положении, Шон первым делом потянулся за брюками. Всё так же пряча пунцовое лицо и еле справляясь со всхлипами, он хотел сделать всё быстро, но руки и ноги плохо подчинялись, не говоря уж о том, что почти любое движение тут же вызывало новую боль. Следы, оставленные розгой, испугали. Кроме того, на руках оставалась кровь. Совсем немного, но всё же... – Они пройдут, – пояснил мистер Браун, угадывая мысли воспитанника по выражению лица, и добавил. – Мне очень жаль, что пришлось сделать это с тобой. Не в силах произнести ни слова, Шон молча кивнул в знак того, что всё понимает, и поспешил выйти из пристройки обратно в директорский кабинет. Мистер Браун пошёл за ним следом. – Я зайду к тебе завтра где-то после завтрака. Хорошо? – спросил он у Шона, когда тот доковылял до двери. Шон шмыгнул носом и хотел было ответить, но понял, что не сможет произнести ни единого слова без того, чтобы тут же не разрыдаться, и только кивнул. – Не раскисай. Всё уже позади. И… извини, что интересуюсь… С тобой такое впервые? Ещё один кивок – на этот раз едва заметный и полный стыда – подтвердил догадку. Куратор с сожалением покачал головой, но больше не сказал ничего, решив, что лучшее, что он сейчас сможет сделать для Шона, так это предоставить тому возможность побыть одному. Добравшись до своей комнаты, Шон упал на кровать лицом в подушку. Свежие следы продолжали болеть, и сам по себе обратный путь в общежитие порядком утомил его и измучил. Скинув одежду, он забрался под одеяло и впервые за несколько лет дал волю слезам. Само по себе это казалось ему чем-то постыдным и недостойным, но вся комната была полностью в его распоряжении, дверь плотно закрыта на щеколду, а все соседи давно разъехались по домам, так что Шон разрешил себе ненадолго стать слабым. Слёзы лились сразу по всему, что только было печального в жизни. И по едва ли не отказавшимся от него родителям, которым он совершенно не нужен и которые на самом деле плевать хотели на его образование и его будущее, и по пережитому только что унижению, по несбывшимся ожиданиям, по собственному одиночеству и просто от нахлынувшей и завладевшей всем его естеством тоски. А когда, наконец, всё, что накопилось на душе, было выплакано, Шон провалился в глубокий и тяжёлый сон без сновидений. Как и было обещано, мистер Браун зашёл к Шону следующим утром и принёс ему завтрак. Шон не хотел открывать и был совсем не в том настроении, чтобы видеться с Брауном после вчерашнего. Но притвориться, будто его нет, было бы глупо и довольно невежливо: так или иначе мистер Браун не виноват в его злоключениях, и Шон, поколебавшись пару секунд, отворил дверь. Поздоровавшись, мистер Браун спросил, не занят ли его воспитанник и может ли он зайти к нему. Избегая встретиться взглядом, Шон отступил вглубь комнаты. – Так и думал, что не увижу тебя в столовой сегодня утром, – сказал мистер Браун и протянул Шону уложенную в бумажный кулёк еду. – Ничего особенного, но тосты с джемом приличные. Шон взял кулёк и поставил его на стол, не ощущая при этом ни малейшей благодарности и даже, пожалуй, испытывая раздражение. Всё, чего бы ему на самом деле хотелось в этот момент, так это чтобы куратор оставил его в покое и не приставал со своей заботой и разговорами, но, разумеется, говорить об этом вслух было бы слишком. – Уже придумал, что будешь делать в зимние каникулы? – Более-менее, сэр. Шон переступил с ноги на ногу и мысленно отругал себя за не самый вежливый ответ. – Что ж… – видимо, убедившись, что Шон едва ли настроен вести беседы, мистер Браун решил перейти к главному. – Если заскучаешь, или если тебе что-то понадобится, или захочется поговорить, всегда буду рад провести с тобой время. На каникулах в школе меня не будет, поэтому на всякий случай оставлю свой телефон, – мистер Браун протянул Шону листок с номером. – Звони мне в любое время, даже ночью, если это понадобится. Я серьёзно. Шон неуверенно кивнул и пробежал глазами указанные цифры. – Если трубку возьмёт моя жена, не стесняйся и попроси её позвать меня к телефону, хорошо? Шон снова кивнул, хотя в душе уже знал, что позвонит вряд ли. Тем более, если трубку будет поднимать незнакомая ему женщина. – Хорошо. Спасибо, сэр. – И ещё, Шон, чтобы выехать куда-то на каникулы, тебе понадобится разрешение. Как бы сказать… Твои родные нам на этот счёт не звонили, и мы толком не в курсе, как тут быть… Я тебе доверяю и, надеюсь, ты это знаешь, но мы отвечаем за учеников головой и должны быть в курсе, куда они от нас едут. Мистер Браун пытливо посмотрел на подопечного, желая убедиться, понимает ли его тот или нет. В некоторых вопросах Шон был упрям, и склонить его в нужную сторону, а уж тем более убедить в необходимости каких-то вещей, порой было не так уж просто. – Если тебе нужна такая бумага, я выпишу её тебе прямо сегодня, но, пожалуйста, поставь меня в известность о своих планах, если ты хочешь куда-то съездить. – Джон Грендалл приглашал меня в гости, сэр. Уже через два дня. – Ну, вот и отлично, – мистер Браун не стал скрывать, что доволен. – Хорошо, что ты отдохнёшь в приятной компании и сменишь обстановку. А то за полгода даже мне здесь надоедает, хоть я эту школу и обожаю, как родной дом. Куратор улыбнулся, и Шон в ответ тоже выдавил что-то вроде улыбки. Мистер Браун решил, что это добрый знак. – Я тут принёс тебе книгу. «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера. Не читал? – Нет, сэр, – Шон отрицательно качнул головой. – Если не ошибаюсь, вы будете проходить её в следующем семестре. Но, если будет желание, полистай на каникулах. Мне кажется, она может тебе понравиться. Куратор положил книгу на стол, и Шон взял её в руки. Как бы там ни было, обложка ему приглянулась. – Если понравится – не возвращай, пусть будет мой тебе подарок к окончанию семестра. А если не понравится, я подберу что-нибудь другое. – Мне понравится, – поспешил заверить куратора Шон и провёл по обложке рукой. – Спасибо. – И ещё, Шон... Насчёт вчерашнего. Не относись к тому, что было, настолько серьёзно. Ты слишком себя накручиваешь, – сказал мистер Браун. – Было и прошло. Заверяю, что никто ничего не вспомнит и не скажет и ни в чём тебя не упрекнёт. А если ребята будут приставать – вряд ли это случится, но если даже вдруг – интересно им будет совсем не то, что ты думаешь. Такие разговоры… Как бы сказать… Мистер Браун прикрыл глаза, пробуя подобрать нужные слова. С Шоном в таких делах приходилось быть осторожным: с одной стороны, тот порой не понимал элементарных вещей, на которые интуитивно равнялись остальные, а с другой – слишком резко и враждебно на всё реагировал. – В общем, мальчишкам захочется услышать, что тебя это не сломило, – нашёл слова мистер Браун. – Что ты был твёрд, а директор страшен, но тебя это не испугало, и ещё что-нибудь в том же духе. И так оно, в общем-то, и было. Уверяю, в этой школе тебя уже никто не сочтёт трусом. Ни из ребят, ни из учителей... Если я прав, и ты опасаешься такого. По тому, как у Шона вспыхнули щёки, мистер Браун понял, что попал в точку. – А насчёт всего того, что говорил мистер Коссинсонс – просто забудь. Не представляю, что могло на него найти. Не верю ни одному его слову, и ты в голову тоже ничего не бери. Мне очень жаль, в самом деле, очень жаль, что тебе пришлось выслушивать всю эту чушь… Ты отличный парень. Умный и способный. Лично я рад, что стал твоим куратором. Мистер Браун сделал к Шону пару шагов и хотел было потрепать за плечи, но Шон отступил в сторону. Машинально. И когда понял это, смутился окончательно и снова почувствовал себя страшно униженным и беззащитным. Повисла неловкая пауза. – Шон, – куратор не стал скрывать, что озадачен. – Прости. Извини меня. Я только хотел сказать, что всё в порядке и чтобы ты не переживал зря. Пойду, выпишу тебе разрешение на отъезд. – Нет, сэр! Я... Это я должен извиняться. Я не знаю, почему я такой, – Шон отчаянно всплеснул руками и отвернулся. На глаза ему опять навернулись слёзы. То, что Шон осмелился сказать, было правдой. Он не думал, что отважится произнести такое вслух, но сейчас вся эта ситуация почти вынуждала. – Шон, всё нормально, – куратор подошёл к нему ближе, но на этот раз трогать не стал. – Ты совершенно нормальный подросток. Сейчас каникулы, отдыхай и набирайся сил. Съезди к другу. А в следующем семестре всё будет лучше, сам увидишь. Какое-то время они молча стояли рядом. Шон боролся с собой, чтобы не ляпнуть или не сделать нечто такое, после чего его снова заставят ходить к врачу и никуда не отпустят. Куратор – пытался сообразить, как лучше всего поступить в такой ситуации и что говорить. – Шон? Хочешь, я тебя обниму? Как твой старший друг? Шон резко повернулся и посмотрел на мистера Брауна с нескрываемым удивлением. И тихо всхлипнул, уткнувшись в чужое плечо носом. – Ну, ладно, – позвал его Мистер Браун спустя какое-то время, – сейчас я пойду к себе и начну оформлять тебе разрешение. А ты приходи попозже, где-нибудь через час. Годится? Оставшиеся до отъезда дни Шон провёл за чтением книжки, собиранием вещей, которых, впрочем, оказалось совсем немного, думами о предстоящей встрече с родными Джона и просто бездельем. В кои-то веки ему предоставилась возможность нормально выспаться и ни о чём – ну, или почти ни о чём – не волноваться. Следы от розги заживали болезненно и тяжело, и даже простая ходьба не давалась без боли. Но, как и обещал мистер Браун, мир не рухнул, никто над ним не смеялся, учителя, даже те из них, кто точно знал о случившемся, делали вид, что ничего не произошло, и Шон постепенно успокоился. Вечером перед отъездом он проверил, все ли он взял необходимые вещи, пересчитал оставшиеся деньги, которых, как выяснилось, было всего ничего, и принял решение с началом занятий попросить мистера Брауна устроить его на какую-нибудь подработку после занятий. Скорые электрички ходили без перебоя, и Джон, как было условлено, стоял на перроне и махал ему рукой.