19 сентября 1986 года. День Рождения.

19 сентября 1986 года Дорогой дневник, Сегодня у меня День Рождения! Мне семь лет! Мама сказала, что теперь я совсем большая. Но я всё равно люблю, когда она гладит мне волосы и нарезает яблоки дольками. Папа подарил мне книжку про звёзды. Там есть созвездие Гермионы! Правда, оно называется не в честь меня, а в честь другой, древней. Но всё равно приятно. Еще родители подарили мне дневник. Настоящий, с замочком (пусть даже он притворный). Мама сказала, что можно писать сюда всё, что я хочу — хоть секреты, хоть мысли. Папа сказал, что дневник помогает «держать ум в порядке». Я не очень поняла, но звучит умно. В школе все пели «С Днём рождения», но не очень дружно. Я принесла кексы, мама их пекла. Я учусь в первом классе. Миссис Притчард хвалит меня за то, что я всегда знаю ответ. Я тяну руку, она кивает, но не спрашивает меня, пока другие ребята не попробуют ответить. Элис сказала, что я слишком «умничаю». Я не хотела. Просто люблю, когда всё правильно. Дома я долго смотрела на своих креветок. Они такие смешные. Маленькие и прозрачные, как будто стеклянные. Я дала им имена: Клео и Аргус. Клео очень быстрая, а Аргус любит сидеть под камнем. Наверное, он просто любит там подумать. Хочу узнать, могут ли креветки дружить. Иногда, когда я сильно думаю, лампа на моём столе начинает дрожать. Мама говорит, что это от ветра, но это бывает, когда окно закрыто. Может я думаю слишком громко? Ладно, мне пора спать, спокойной ночи, Дневник! С уважением, Гермиона. ***Я нашла этот дневник, разбирая старый сундук на чердаке у родителей. Только представьте, мой самый первый личный дневник. Он пах пылью, бумагой и каким-то особенным временем, когда мир ещё казался маленьким и управляемым — как аквариум с двумя креветками. На обложке — облупившиеся звёздочки и блёклый замочек. Я открыла его — и первая страница хрустнула, будто тоже вздохнула от воспоминаний. Буквы дрожащие, но выведенные очень старательно, местами растекаются чернила. Мне было семь. Я только начала учиться писать, но уже чувствовала, что слова могут быть домом для мыслей. Наверное, поэтому я и приняла этот дневник так серьёзно — как будто вместе с ним мне вручили ключ к целому внутреннему миру. Я искренне не понимала, почему другим детям не интересно учить буквы и складывать их в слова. Меня отправили в начальную школу, когда мне уже вот-вот должно было исполниться семь лет, хотя я просилась туда гораздо раньше. Я уже умела читать и писать простые предложения. Я помню, как миссис Притчард сказала мне: «У вас выдающийся ум, мисс Грейнджер. Не прячьте его». Она была не первым взрослым, кто обратил внимание на мой интеллект, но в том возрасте стала для меня одним из главных авторитетов — после родителей. И, пожалуй, эта фраза повлияла на меня куда сильнее, чем она сама могла предположить. Миссис Притчард всегда носила длинные юбки и синие кофты. Она была невысокого роста, лет тридцати пяти, с аккуратными, длинными пальцами, чуть припудренными мелом. Говорила спокойно, но когда кто-то шумел, её голос становился тонким, как линейка. Это было прекрасное, удивительное время — когда мир вокруг меня ещё не был наполнен магией, но даже обычная повседневность уже казалась мне волшебной. То, как шуршала моя новая школьная форма; как я ощущала «голос книг», читая под одеялом; как дрожал свет настольной лампы, когда я сосредоточенно решала арифметические примеры. «Может, я думаю слишком громко», — написала я тогда. И, пожалуй, да. Мои мысли действительно обладали физической силой — просто тогда об этом никто ещё не знал.