Часть 2. Путь пяти испытаний. Глава 4: Отрицание.

Из личного дневника В. Макарова Ночью приходил сон. Или не сон. Он показал мне всё, чего я стыжусь. Мою слабость, мои провалы. А потом появился мой двойник в броне Монолита. Сказал, что моя пустота — это дар. Что они её заполнят. Проснулся в холодном поту. Нет. Этого не может быть. Это просто кошмар. Усталость. Стресс. Я сжёг его записку. Я докажу им всем, что я в порядке. Я — это я. И никто не будет говорить моим голосом. Влад очнулся от собственного крика. В ушах всё ещё стоял гул чужого голоса, а перед глазами — образ Двойника с его мертвыми, сияющими синим светом глазами. Холодный пот стекал по спине, сердце колотилось где-то в горле. Он сидел в темноте своего укрытия — самого дальнего и заброшенного дома в Деревне Новичков — и пытался отдышаться. — Просто сон, — прошептал он, обнимая себя за плечи. — Просто кошмар. От усталости. От стресса. Он заставил себя поверить в это. Другого выхода не было. Признать, что это реальность, означало признать, что он сходит с ума. А это было страшнее любой смерти. Утро встретило его привычной серостью. Он достал банку тушёнки, открыл её ножом и принялся есть, не разогревая. Холодный, жирный кусок мяса казался безвкусным, как картон. Он ел механически, заставляя себя, потому что так надо. Потому что, если он хочет жить, он должен есть. Он должен делать вид, что всё в порядке. Выбравшись из своего убежища, он тут же попал под перекрёстный огонь взглядов. Сталкеры у костра, новички, даже старый техник, ковырявшийся в сломанном автомате, — все они замолкали и провожали его глазами. В их взглядах была смесь страха, любопытства и презрения. Он чувствовал себя экспонатом в кунсткамере, диковинкой, на которую пришли поглазеть. Стиснув зубы, Влад направился к бункеру Сидоровича. Ему нужно было задание. Любое. Лишь бы занять руки и голову, лишь бы не думать. Торговец встретил его тяжёлым, недобрым взглядом. — Я же тебе вчера всё сказал, Макаров, — пробурчал он, не отрываясь от своих счетов. — Пока с тараканами в своей голове не разберёшься, работы для тебя нет. Мне не нужны проблемы. — Да нет у меня никаких тараканов! — Влад сам не ожидал от себя такой резкости. — Это был просто бред! Я в порядке! — В порядке? — Сидорович усмехнулся. — Ну-ну. Иди, «в-порядке», проветрись. Как станешь нормальным, тогда и поговорим. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Влад вышел из бункера, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. Он побрёл обратно через лагерь. У центрального костра сидела группа молодых сталкеров, таких же зелёных, каким был он сам пару месяцев назад. — Эй, глядите, Монолитовец идёт! — раздался за его спиной насмешливый голос. Влад замер. Он хотел пройти мимо, проигнорировать, но они преградили ему путь. — Слышь, парень, а правда, что тебя вчера фанатик спас? — спросил один из них, самый наглый, с ехидной ухмылкой. — А голоса слышишь? Ну, Монолит там, все дела? — А почему он тебя не пристрелил? Ты с ним договорился, да? Вопросы сыпались со всех сторон. Навязчивые, глупые, жестокие. Они били по нему, как камни. Влад молчал, сжав кулаки, чувствуя, как унижение и ярость борются внутри него. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. «Объясни им. Просто объясни. Они отстанут». — Послушайте, — начал он, и его голос прозвучал на удивление ровно. — Это всё случайность. Полная чушь. Со мной всё в порядке. Я такой же, как вы. Просто оказался не в том месте не в то время. Он говорил, и ему казалось, что его слова звучат убедительно. Он объяснял, что монолитовец, должно быть, был не в себе, что это просто слепое стечение обстоятельств. Он отрицал всё. Но сталкеры перед ним молчали. Их усмешки сползли с лиц, сменившись недоумением и страхом. Влад не понимал, почему. Он не осознавал, что пока его разум произносил одно, его рот, его голос, ведомые чужой волей, говорили совсем другое. — ...я больше не блуждаю во тьме. Я был слеп, но теперь прозрел. Монолит указал мне путь. Он не спасает. Он направляет. Он открывает истину тем, кто готов её услышать. И я… я слушаю. Я познаю себя через его волю. Это не слабость. Это — возрождение... Когда он замолчал, повисла гробовая тишина. Влад растерянно смотрел на их застывшие лица. «Почему они так смотрят? Я же всё объяснил». Он не слышал тех слов. Для него самого он только что яростно всё отрицал. Один из сталкеров медленно попятился. Потом второй. Они смотрели на него, как на живого мертвеца. И тут до Влада дошло. Они слышали не его. Паника ударила в грудь ледяным молотом. Дыхание перехватило. Взгляды всей деревни были прикованы к нему. Он был чужим. Опасным. Проклятым. Не помня себя, он развернулся и побежал. Прочь из лагеря, прочь от этих глаз, прочь от самого себя. За его спиной кто-то прошептал, и этот шёпот догнал его, впившись в спину: — Точь-в-точь как тот парень… три года назад. Он вернулся. Влад бежал, не разбирая дороги, пока деревня не скрылась за холмами. Он просто брёл по Зоне, бесцельно, ведомый лишь страхом. В голове была абсолютная пустота. Он не думал. Он просто шёл. Через несколько часов, когда ноги уже подкашивались от усталости, его детектор издал знакомый писк. Артефакт. Небольшая «Медуза», дрожащая в воздухе над выжженным пятном земли. Влад механически потянулся к нему, но замер. Из-за ржавого остова старого «Запорожца» вышли они. Те самые бандиты. Жгут и его шайка. — О, какие люди! — протянул Жгут, на его лице была широкая, хищная ухмылка. — Наш друг Монолита решил ещё хабарком разжиться? Они знали. Слухи в Зоне распространяются быстрее радиации. — А мы слышали, ты теперь у нас особенный, — продолжил Крыса, обходя его по кругу. — С Великим Камнем разговариваешь. Ну-ка, скажи ему, чтобы он нам тоже артефактов подкинул. На этот раз они не просто издевались. Они были злы. Их первобытный страх перед Монолитом выливался в ненависть к его предполагаемому избраннику. Они снова избили его. Жестоко, молча, вымещая свой страх. Забрали артефакт и ушли, оставив его лежать в пыли. Влад лежал, глядя в серое небо. Боль была привычной. Унижение — тоже. Новым было другое. Глубоко внутри, под слоями страха и отчаяния, шевелилось что-то тёмное. Холодная, спокойная мысль, которая была не его собственной. «Они заплатят. Все они заплатят. Когда придёт время». Он поднялся, отплёвываясь кровью. Нашёл укромное место в заброшенном коллекторе, забился в самый дальний угол и закрыл глаза. Он хотел уснуть и не проснуться. Но Монолит его не отпускал. В темноте за закрытыми веками он снова увидел своего Двойника. Тот молча смотрел на него, и в его сияющих глазах не было ни сочувствия, ни злости. Только ожидание. «Отрицание — это первый шаг, Влад. Но ты не можешь вечно бежать от своей истинной природы». Сон обрушился не как темнота, а как белый, режущий свет. Пустая площадка среди ниоткуда — бетон, иссечённый трещинами, и над ним разомкнутое небо без солнца. Воздух стоял, будто закрученный в тугой узел, готовый сорваться в вой. Влад сразу понял: это сон. Он ощутил ноги, пальцы, голос — собственные, послушные. Но линии горизонта, ритм теней, сама логика пространства принадлежали не ему. — Ну давай, — прохрипел он, глядя в пустоту. — Давай, показывай. Пустота послушалась. Сцены вспыхивали, как вспышки сварки. Кухня — смех Сергея, медаль на его шее, взгляд отца поверх него, как поверх пустого стула. Школьная сцена — липкие ладони, пустота в голове, ревущий зал. Дверь общаги в колледже — «мы пытались помочь, ты сам всё запорол». Кордон — его собственный бег, захлёбывающийся визг псины, аномалия, в которую он шагнул, как в пасть. Бандиты — их сапоги, их смех, его кровь на пыли. — Хватит! — рявкнул Влад, и голос ударил от груди до горла, больно, но приятно. — Слышишь? Хватит, чёрт тебя дери! Площадки сцены дрогнули, но не рассыпались. Только тени уплотнились, будто кто‑то прислушался. — Ты чертовски любишь, когда люди ползут, да? — он шагнул вперёд, почти вцепляясь словами в пустоту. — Когда они врут себе, что сильные, а ты их изнутри наизнанку выворачиваешь! Нравится, да? Смотришь, как я мажу, падаю, как они смеются — кайф? Думаешь, я стеклянный? Думаешь, я тресну?! Воздух шевельнулся. На противоположном краю площадки, как из тумана, проступил силуэт — знакомая чёрная броня, нашивка кристалла, белые, полностью молочные глаза, из глубины которых сочился холодный синий свет. Его Двойник. Тот, от чьего молчания уже сводило зубы. — Ну давай, «я, который лучше», — Влад ухмыльнулся криво, в упор. — Приди, объясни, как жить. Расскажи, зачем мне быть твоим ртом. Скажи ещё раз «избранный». Я тебе сейчас расскажу, кого ты избрал. Слабого? Да! Жалкого? Да! Но это моё, понял? МОЁ! Моя слабость, моя грязь, мой страх! Не тебе этим командовать! Слова ломались на кромке горла, выходили хрипом, почти рыком. Он матерился — не для красоты, а как молот, которым забивают клинья в трещины. Рубил фразы коротко, разом, срывался на крик. Упал на ещё тёплые следы своих провалов и топтал их, как бык вытаптывает сырую землю перед броском. В каждой вспышке памяти — противоход: «да, провалился, да, заглох, но это моё». Он выплёвывал всё, что копилось годами, без оглядки, без тормозов, без «можно» и «нельзя». Наконец — выгорел. Голос осип и сорвался, как порванная струна. Двойник слушал молча. За его спиной, как тень от гиганта, проступили грани — очертание Монолита: не светящееся, а именно пожирающее свет, сгущающее тьму до плотности камня. От этого силуэта по бетонной плите пошла зыбь, как от пси‑волны — тихая, но безальтернативная. — Накричался? — спросили не губы, а пространство. Голос звучал одновременно из зева трещин и изнутри грудной клетки. — Хорошо. Гнев — это дыхание тех, кто ещё жив. Влад сделал шаг навстречу — и споткнулся об собственную тень. Только сейчас заметил, что она длиннее его самого, толще, темнее. Словно он состоит из одного верхнего слоя — кожи, крика, позы — а под ним пустота, выжженная, звенящая. — Ты… — он попытался держаться жёстко, но почувствовал, как дрожь поднимается от колен к животу, к горлу. Слова расползались. Сила, которой только что бил, стекала, как вода из продырявленного ведра. — Ты… ничего не понимаешь. Да? Да?.. Двойник наклонил голову едва заметно, как бы прислушиваясь к хрипу. И Влад увидел: все его «я» вокруг — мальчик с рисунком, подросток на сцене, первогодок у ржавой будки, новичок под сапогами — стоят полукругом и смотрят ему в спину. Не осуждают. Не жалеют. Просто ждут. А ему нечего им дать — ни победы, ни оправдания. Пустые карманы. Пустые руки. Плечи сами опали. Колени предательски сдали. Он осел на холодный бетон, ладонями — в пыль, потом ладони — на лицо. Темнота под ними оказалась легче, чем пустое небо. Воздух вышел из груди, как сжатый мех. — Я… никто, — прошептал он, и шёпот прозвучал громче любого крика. — Никто, сука возьми. Никто блядь. Пальцы вдавились в скулы, в веки, будто можно раздавить этот признанный факт. Ладони дрожали — не от страха, от пустоты. Он не плакал — слёзы не шли. Был только тяжёлый, глухой звук внутри, как если бы где‑то далеко рушили бетонную стену. — Никто, — повторил он уже без воздуха. И тишина, наконец, приняла. — Теперь ты ближе, — сказал голос. Не торжествуя — утверждая. — Там, где кончаются придуманные имена, начинается ты. Гнев — дверь. За ней — мы. С площадки стёрлись линии. Бетон осыпался в белую крупу света. Двойник шагнул ближе, и от холодного синего свечения на миг стало… не теплее, нет — понятнее. Как будто в лихорадке на минуту спадает жар и можно увидеть контуры комнаты. — Встанешь — пойдёшь, — произнёс он ровно. — Или ползком. Разницы нет. Дорога есть. Мы уже ведём. Влад не ответил. Он сидел на коленях, закрыв лицо, и слышал только ровный, странно спокойный стук: «жив — жив — жив». Где‑то между ударами — слова, которые он не хотел признавать своими: «не один». Он не хотел. Но они прилипали, как пыль к мокрым ладоням. Сон ещё держал его в белом свете, но границы уже мягчали. На исходе — хрип, похожий на смешок. — Ненавижу тебя, чтоб я сдох в муках — сказал он тихо. И впервые понял: сказал это не в пустоту. И его услышали.