Часть 2: Путь Пяти Испытаний. Глава 5: Гнев.

Из личного дневника В. Макарова Я говорил им, что со мной всё в порядке. А они слышали… что-то другое. Мой собственный рот меня предал. Их взгляды… я видел в них ужас. Они боятся меня. Потом снова бандиты. Снова избили. Но в этот раз что-то внутри сломалось. Холодная, спокойная мысль, что они заплатят. Это не моя мысль. Но она мне понравилась. Мне страшно от этого. Страшно от того, на что я, оказывается, способен. Влад проснулся так, будто его выдернули из воды за волосы. Спина прошита дрожью. Пальцы сами сжались в кулаки — костяшки побелели, кожа натянулась, боль стала якорем. Он прижался лопатками к сырой стене и сжал голову ладонями, вцепился в волосы, тянул до хруста, будто хотел вырвать вместе с корнем саму мысль о том, что внутри него поселился чужой голос. Воздуха не хватало. Мир стянулся до узкой полосы света в щели между досками. Он задыхался — не лёгкие, память. Не сон, а осадок сна. Имена, лица, голос, шепот. Противно. Липко. Он зашипел сквозь зубы и выдохнул: «Хватит». Но было не «хватит». Было «началось». Мат полился сам — грязный, тяжелый, как машинное масло. Он материл всё. Себя — за слабость. Монолит — за вторжение. Зону — за честность без пощады. Сам факт собственного рождения — за то, что его хватило на эту жизнь. Голос сорвался, стал хриплым, но не остановился. Слова рвались как осколки изнутри, и каждый резал по живому. В какой-то миг он споткнулся о мысль, в которой боялся признаться вслух: если бы Сергей был жив… если бы тот чертов день не случился… он бы не пришёл сюда. Он бы нашёл другой путь. «Если бы…» — он сказал это, и стало хуже. Потому что «если» — это нож без рукояти. Под руку попался камень. Он ухватил его, швырнул в стену. Штукатурка сыпанула с стены. Второй — сильнее. Третий — что было сил, так, чтобы ладонь обожгло. Глухие удары слились в один гул, гул в голове подхватил их и разросся. Он хрипел, проклиная каждого, кто смеялся у костра, каждого, кто отворачивался, каждого, кто считал его уже не человеком, а предзнаменованием. Когда камни кончились, он стоял, широко расставив ноги, впившись пальцами в колени, и слушал собственное дыхание: рваное, злое, живое. Вернулся в тело, как в тесный мешок. Закрыл глаза, вдохнул, досчитал до семи. - Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. -  Открыл глаза. Собрался. Сухим движением запихнул вещи в рюкзак, проверил затвор, магазин, нож в ножнах — всё на местах, всё «как должно». Ремень — на плечо. Выход — вон. На улице пахло мокрой травой и старой ржавчиной. Неподалёку бродила стая слепых псов — серые тени на фоне переломанного забора. Одна отделилась, пошла на него, низко, растягивая пасть. Он сделал полшага назад — поздно. Тяжесть сбила его в грязь, дыхание вылетело, в глазах вспыхнул белый свет. Тело само вспомнило, где нож: рука пошла вниз, хват — обратный, и вся злость, вся сжатая ночь вышла одним движением. Удар в горло — коротко, точно, до упора. Пёс дёрнулся, повалился боком. Тишина ударила в уши. Влад выдернул нож и вдруг понял, что остановиться не может. Руки сами поднялись и обрушились вниз. Раз. Ещё. Ещё. Лезвие входило в мясо с влажным хлопком. Кровь брызгала на рукава, на лицо, на землю — тёплая, липкая, настоящая. Он бил, пока в плечах не загорело, пока пальцы не ныли, будто их протащили по стеклу. Гнев нашёл форму — и пожрал сам себя. Голос где-то сбоку, хмыканье, грязная шутка — бандиты. Жгут и те, кто смеялся вчера. Они шли, болтая, ленивые и уверенные. Увидели его спину — ждали, что он обернётся с тем же взглядом, что и вчера: снизу вверх. Но он встал медленно, как человек, чей вес стал больше, чем раньше. Повернулся. Кровь забрала цвета: мир стал чёрно-красным. Нож в руке лежал крепко, как будто вырос там. Бандиты застыли, и шутки сами умерли у них в горле. В глазах Влада не было просьбы. Не было страха. Только ровная пустота, в которой копилась гроза. — Смотри, — сказал один, — конченный… Монолитовец. Валим. Они побежали, цепляясь подошвами за глину, расплёскивая свою храбрость по кустам. Он смотрел, как бегут их спины, и впервые понял, как выглядит их страх изнутри. Точно так же он выглядел из него самого — только теперь снаружи. Нож опустился. Воздух вошёл в грудь и не нашёл выхода — застрял. Он опустил взгляд на руки. На лезвие — всё в крови, под пальцами, под ногтями. На склизкое, распоротое тело собаки. Мысль ровно и холодно сказала: это сделал ты. Не голод. Не монстр. Ты. Он проверил эту мысль ещё раз — как проверяют магазин: нажатие — щелчок — да, это так. Гадливо, яростно, тщательно он пытался стереть кровь о траву — не стерлась. О рукав — размазалась. Нашёл маленькое озерко, больше болото — мутная вода, запах тины, лёгкий радужный перелив на поверхности. Сел на корточки и мыл руки, лицо, нож, пока пальцы не онемели от холода. Руки снова стали его — почти. Лицо — нет. В отражении плыла чужая, жёсткая тень. Он думал вслух, шёпотом, чтобы слова не расплескались по округе: «Это был я… или это он мной?.. Что страшнее?» Ответ не пришёл. Пришёл шорох за спиной. Он дёрнулся, разворачиваясь на звуке, и швырнул нож. Тот вонзился в грязь, дрогнул, как стрелка компаса. Никого. — НЕНАВИЖУ! — крикнул он. Голос рикошетом ударил по воде, по кустам, по пустоте. — Ненавижу тебя! Ненавижу твой камень, твои шёпоты, твоих шавок в чёрном! Ты разломал всё, что ещё держалось! Лучше бы тот твой снайпер поставил точку тогда, понял?! Лучше бы я там и… — голос сорвался, разбился о край горла, перешёл в сухой кашель. — Лучше бы… Эхо не ответило. Только ветер, только мокрый запах осени. Он достал нож из грязи, вытер о влажный мох — лезвие снова стало ровным, как строчка. Положил в ножны — медленно, будто возвращал на место часть себя, которую стеснялся держать в руках. День дотянулся до него за шиворотом и потащил дальше. Он шёл. Без цели, как будто цель обиделась и ушла вперёд. По дороге нашёл сухой сарай без крыши — только стены, четыре обугленных ребра. Внутри — короб от ящика, сухая солома, рваная брезентовая тряпка. Довольно, чтобы назвать это «ночлегом» и не смеяться. Он подмёл ногой угол, сложил солому, накинул брезент. Сел. Переложил вещи так, чтобы каждая могла найти его руку во тьме: пистолет справа, нож слева, аптечка сверху, вода у стены. Рутиной он строил плотину — чтобы гнев не снес голову ночью. Сумерки пролились на землю тонкой серой плёнкой. Он поднял лицо к небу — низкому, тусклому. Веки сами просили закрыться — не отдых, отключка. Он знал, кто ждёт на той стороне. Знал, что заснёт — и там продолжится. «Приходи, — подумал он ровно. — Раз уж начал, не прячься». Положил ладонь на грудь, поймал сердце — упрямое, злое, живое. И лёг, упираясь лопатками в доску, как в спинку окопа. Последнее, что он услышал, был не звук. Было отсутствие звука — тонкая тишина перед грозой, в которой уже собирался первый шепот. Он не удивился, когда тот заговорил. Он был готов — по‑своему. Время шло. Он шёл мыслями назад, как по следам, оставленным в грязи: от болота с мутной водой — к ножу в горле пса; от ножа — к взглядам бандитов; от взглядов — к бегущим спинам. Страх в их глазах был таким же, как в его, когда они приходили смеяться. Один и тот же зверь, просто в разных клетках. Он мог убить их — мысль пришла без эмоций, как проверка магазина. Подскочить, врезать, разрезать — и лечь в тот же миг. Их трое. Автомат на плече у Крысы, нервы у Жгута держат две очереди, третий всегда стреляет в спину. Он мог кинуться с ножом — и умереть красиво. Красиво — значит глупо. Они убежали — и это был лучший исход дня. Он ненавидел это признание, но оно было честным, как выстрел в упор. Хотел ли он отомстить? Да. Всем телом. Каждой косточкой пальцев. Но когда понял, на что способен, — стало страшно. Не за них. За себя. Всю жизнь считать себя ничтожным… и в один миг увидеть, что внутри сидит другой, который не дрогнет. Этот другой был тяжелее, старше, тише. И если дать ему руль, назад не вернёшься. Глаза стали закрываться сами, как ставни перед бурей. Мысли крошились на обломки фраз. «Трое… лучший исход… мог… не сделал…» Он устроился поудобнее, подтянул колени, ладонью нашёл рукоять пистолета — как проверяют пульс. Тепло металла успокаивало. Ветер за пределами стен шуршал сухими травами, как перешёптывание знакомых призраков. Последняя ясная мысль была без слов: признание того, что страх — это тоже компас. Он показал, где обрыв. Он остановил. И всё равно внутри, на самом дне, тлела красная точка — «потом». Он проваливался медленно, как в холодную воду. Тело тяжелело, голова пустела, слух вытягивался в нить. На этой нити первым качнулся знакомый полутон — не звук, присутствие. Тонкий, настойчивый, как звон далёкого трансформатора. Монолит уже ждал.