ГЛАВА 3: Поисковая команда

Волгоградское танковое училище гудело, как потревоженный улей. Весть о том, что поисковая экспедиция наконец-то наткнулась на нечто стоящее, разлетелась по коридорам и казармам быстрее, чем строевая команда «Подъём!». Генерал-Лейтенант Карпов лично утвердил состав группы, выделил два тягача КРАЗ-255Б — те самые, видавшие виды, но всё ещё надёжные, с характерными кабинами песочного цвета и мощными лебёдками, способными вытащить из грязи небольшой танк. Возглавить экспедицию поручили Прапорщику Анатолию Петровичу Сабгайде — человеку, чья фамилия звучала как название какой-то хитрой военной операции, а внешность полностью ей соответствовала. Сорок пять лет, коренастый, с навечно въевшейся в кожу соляркой и металлической пылью, с руками, способными перебрать двигатель Т-90 с закрытыми глазами. Сабгайда служил в училище с первого дня его основания, знал каждый винтик в танковом парке и обладал тем особым чутьём на технику, которое не купишь ни за какие деньги. Если где-то в радиусе тысячи километров лежал забытый танк — прапорщик Сабгайда чуял его, как старый ищейка чует дичь. Вместе с ним в экспедицию отправились восемь курсантов — все старших курсов, все проверенные в предыдущих поисковых вылазках, все горевшие тем особым огнём азарта, который заставлял их сутками трястись в кабинах тягачей, спать в спальных мешках на мёрзлой земле и питаться концентратами, запивая их кипятком из термосов. Командование группой курсантов поручили старшему сержанту Антонову — высокому, жилистому парню с вечно прищуренными глазами и привычкой говорить коротко, словно рубить фразы топором. Он был на хорошем счету у командования: исполнительный, сообразительный, умевший и приказ отдать, и самому его выполнить.       Выехали затемно, едва первые лучи сентябрьского солнца окрасили степь за полигоном в блёклые охряные тона. Путь предстоял неблизкий — за Урал, в те края, где карта переставала пестреть названиями городов и становилась подозрительно пустой. Наводку дали местные жители из деревни, затерянной среди уральских лесов, — мол, есть в глухомани заброшенная ремонтная база, куда в советское время свозили битую технику со всей округи. Никто толком не знал, что там сохранилось, но слухи ходили разные. Одни говорили — пустое место, одни остовы. Другие, понизив голос, намекали на целые танки, спрятанные в ангарах и забытые за ненадобностью. Сабгайда, выслушав эти рассказы по телефону, только хмыкнул в усы и начал собираться. Дорога заняла четверо суток. Тягачи, рыча моторами, ползли через бескрайние поля, перелески, переправлялись через речки по скрипучим деревянным мостам, объезжали города, чтобы не терять время на пробки. Курсанты сменяли друг друга за рулём, дремали в кабинах, на остановках разминали затёкшие ноги и курили, глядя на звёзды, которые здесь, вдали от цивилизации, казались непривычно яркими. Сабгайда почти не спал — сидел на пассажирском сиденье, сверялся с картой, что-то записывал в потрёпанный блокнот и время от времени комментировал пейзажи за окном с философским спокойствием человека, повидавшего на своём веку столько, что удивить его было уже невозможно. На пятый день пути, когда колонна свернула с разбитого асфальта на просёлочную дорогу, а затем и вовсе на едва заметную колею, петлявшую среди берёз и сосен, впереди показалась деревня — десяток почерневших от времени изб, покосившийся клуб с облупившейся штукатуркой и колодец посреди главной улицы. Тягачи остановились, подняв облако пыли. Сабгайда, кряхтя, выбрался из кабины и огляделся. Из ближайшего дома вышел мужик в телогрейке и кирзовых сапогах — крепкий, несмотря на возраст, с обветренным лицом и хитрым прищуром. За ним, держась чуть поодаль, показались ещё двое местных.       — Здорово, мужики, — прогудел Сабгайда, протягивая руку. — Мы из Волгограда, В.Т.У, вы нам звонили насчёт базы.       — Было дело, — кивнул мужик, отвечая крепким рукопожатием. — Давно вас ждём. Я Егорыч, а это Василий и Петро. Мы туда дорогу знаем, покажем. Только имейте в виду: место гиблое. Техники там навалом, да всё ржавое. А что целое было — то, может, давно растащили. Но вы всё равно гляньте. Мы люди не военные, нам не разобраться.       — Разберёмся, — коротко бросил Сабгайда. — Далеко?       — Вёрст пятнадцать по лесу. Часа за два доберётесь, если аккуратно. Там дорога — одно название, колея разбитая, лесовозы когда-то ходили, а теперь только мы по грибы ездим на «уазике». Прапорщик кивнул, махнул рукой курсантам, и колонна снова двинулась в путь — теперь уже медленнее, осторожно переваливаясь через корни и рытвины. Лес становился всё гуще, берёзы сменялись вековыми соснами, чьи кроны смыкались над дорогой, образуя сумрачный туннель. В воздухе пахло хвоей, сыростью и чем-то неуловимо железным — тем самым запахом ржавчины, который опытный танкист чует за версту. Через два с половиной часа деревья расступились, и глазам экспедиции предстала ремонтная база. Это было зрелище одновременно величественное и удручающее. Обширная территория, огороженная покосившимся бетонным забором с колючей проволокой поверху, большая часть которой давно провисла и местами отсутствовала вовсе. Кирпичное здание мастерской с выбитыми кое-где окнами и просевшей крышей. Рядом — несколько ангаров из рифлёного железа, проржавевших до такой степени, что они напоминали огромные остовы доисторических животных. И повсюду — техника. Десятки, нет, сотни единиц бронетехники и автомобилей, стоявших, лежавших, опрокинутых набок, вросших в землю по самые катки. БТР-70 с распахнутыми люками и пустыми башнями. БМП-2, чьи орудия смотрели в небо с немым укором. Т-62 с характерными литыми башнями, некогда грозные, а теперь облепленные мхом и птичьим помётом. Т-64 — несколько штук, стоявших в ряд, словно замерших в ожидании давно отменённого марша. БРДМ-2 с разбитыми стёклами, грузовики «Урал», ЗИЛ-131 и МАЗ, чьи кабины проржавели насквозь.       — Мать честная, сколько этого добра тут гниет! — выдохнул кто-то из курсантов за спиной у Сабгайды. Прапорщик ничего не ответил. Он стоял, уперев руки в бока, и медленно обводил взглядом открывшуюся картину. На его лице не отражалось ни восторга, ни разочарования — только сосредоточенная работа мысли. Такое же выражение лица бывало у него в училище, когда он осматривал очередной поступивший на восстановление танк и прикидывал объём предстоящих работ.       — Значит, так, — произнёс он наконец. — Первое: не разбредаться. Место незнакомое, могут быть ямы, колодцы, неразорвавшиеся боеприпасы — кто его знает, что тут хранили. Второе: осматриваем всё методично, сектор за сектором. Антонов!       — Я, товарищ прапорщик! — Старший Сержант вытянулся рядом.       — Бери троих курсантов и прочеши периметр базы. Всё, что за забором, прилегающие овраги, лесополосы. Может, там что спрятано или брошено. Мы с остальными осмотрим ангары и мастерскую. Вопросы?       — Никак нет.       — Тогда вперёд. Старший сержант Антонов кивнул, отобрал взглядом троих курсантов — Кравцова, Ефимова и Садыкова, — и группа, проверив снаряжение, двинулась в обход территории. Остальные вместе с прапорщиком направились к зданию мастерской, осторожно ступая по заросшему травой и бурьяном асфальту, то и дело спотыкаясь о ржавые гусеничные траки, опорные катки и какие-то железки, валявшиеся буквально под ногами. Земля здесь была пропитана машинным маслом — запах стоял такой, что, казалось, он въедался в одежду. Тем временем Антонов со своей группой обогнул главный корпус мастерской и вышел к задней части территории, туда, где забор был почти полностью повален, а за ним начинался пологий спуск в овраг, густо заросший кустарником. Старший сержант остановился, прищурился и оглядел местность.       — Значит, так, — сказал он, копируя манеру прапорщика, но без его солидности. — Рассредоточиться, но держаться в пределах видимости. Осматриваем овраг, вон ту лесополосу и ту просеку, что уходит направо. Если что-то найдёте — сразу докладывать. Пошли. Курсанты разошлись, внимательно глядя под ноги. Земля здесь была рыхлая, перемешанная с каким-то строительным мусором, битым кирпичом, осколками бетонных плит. Кое-где из травы торчали ржавые бочки и покорёженные листы металла. Антонов спустился в овраг, цепляясь за ветки кустарника, и двинулся вдоль его русла. Под ногами хлюпала вода — где-то на дне оврага, видимо, бил родник. Сержант тщательно осматривал склоны, раздвигал кусты, но ничего, кроме полуистлевших автомобильных покрышек и проржавевшего кузова от «уазика», не находил.       — Товарищ старший сержант! — раздался голос сверху. Это был Кравцов, долговязый курсант с вечно взъерошенными русыми волосами. — Тут какая-то куча металла, но это не танк. Похоже на останки грузовика.       — Принял, — отозвался Антонов. — Продолжай. Сам он выбрался из оврага и двинулся к лесополосе. Здесь, среди сосен, было темнее и тише. Земля была усыпана толстым слоем хвои, заглушавшим шаги. Антонов шёл медленно, внимательно глядя по сторонам. Ему мерещилось, что среди деревьев что-то темнеет, но при ближайшем рассмотрении это оказывались то пни, то груды валежника, то старые ящики с истлевшими надписями. Он прошёл лесополосу из конца в конец, вышел к небольшой поляне и остановился, переводя дыхание. Ничего. Вообще ничего, что могло бы заинтересовать училище. Минут через двадцать к нему подтянулись остальные курсанты. Вид у всех был разочарованный.       — Ну, докладывайте, — потребовал Антонов.       — Овраг чист, — доложил Ефимов, вытирая пот со лба. — Только старый хлам, ничего серьёзного.       — У меня то же самое, — подтвердил Садыков. — Кусты, бочки и кирпичи. Танками не пахнет.       — Просека пустая, — добавил Кравцов. — Там когда-то, видимо, была дорога, но сейчас всё заросло. Следов техники нет. Антонов с досадой сплюнул на землю. Он надеялся, что где-то здесь, на задворках базы, может скрываться то, что не заметили предыдущие посетители. Но, видимо, всё, что можно было найти, находилось внутри периметра.       — Ладно, — сказал он. — Возвращаемся к прапорщику. Будем надеяться, что у них улов лучше. Они двинулись обратно, обходя мастерскую с другой стороны. Здесь к забору жались ржавые остовы БРДМ, некоторые без колёс, некоторые с развороченными бортами. Но это была современная техника, не представлявшая для В.Т.У. никакого интереса. Когда Антонов со своей группой подошёл к главному зданию мастерской, их встретила странная тишина. Тягачи стояли всё там же, но вокруг них никого не было. Дверь мастерской была распахнута настежь. Антонов ускорил шаг, вошёл внутрь — и замер на пороге. Внутри, в полутьме огромного помещения, пронизанной косыми лучами света из разбитых окон, стояли его товарищи. Прапорщик Сабгайда стоял чуть впереди, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в глубину мастерской с таким выражением лица, какого Антонов у него никогда раньше не видел. Это было выражение, близкое к благоговению.       — Проходи, Антонов, — не оборачиваясь, произнёс прапорщик. — Посмотри, что мы нашли. Старший сержант сделал несколько шагов вперёд и застыл, не в силах отвести взгляд. В глубине мастерской, полускрытые тенями, стояли три танка. Три «тридцатьчетвёрки». Т-34-76, с характерными башнями раннего типа и длинными стволами орудий Ф-34. Образца 1943 года — последняя модификация «тридцатьчетвёрки» с 76-мм пушкой, перед тем как на конвейер встала знаменитая версия с 85-мм орудием.       — Вот это да... — только и смог выдавить Антонов. Танки стояли в ряд, но состояние у всех трёх было разное. Первый, ближайший ко входу, выглядел наиболее комплектным: на месте были и катки, и гусеницы, и башня, только краска — точнее, то, что от неё осталось — слезла с брони рваными лоскутами, обнажив тёмный, почти чёрный от времени металл. Второй танк стоял без гусениц, его опорные катки были частично сняты, а башня слегка повёрнута вбок, словно машина навечно замерла в попытке развернуть орудие. Третий танк выглядел хуже всех: он стоял вовсе без башни, а сама башня лежала рядом на бетонном полу, опрокинутая погоном вверх. Но даже в таком виде, лишённые краски, покрытые въевшейся пылью и масляными пятнами, эти три машины источали ту особую, суровую красоту, которая свойственна только боевой технике, знавшей, что такое настоящая война.       Сабгайда между тем уже приступил к осмотру. Он обошёл первый танк со всех сторон, постучал по броне обушком увесистого гаечного ключа, который неизменно носил при себе, зачем-то лизнул палец и провёл им по металлу в районе кормы.       — Ну, что скажете, товарищ прапорщик? — не выдержал Антонов.       — А то и скажу, — медленно, всё ещё не отрывая взгляда от танка, произнёс Сабгайда. — Ты знаешь, что мы нашли? Мы нашли трёх красавиц, которых тут, судя по всему, оставили в девяностых, когда базу закрывали. Свезли, поставили в мастерскую, может, даже собирались ремонтировать — да не срослось. И вот они стоят тут, почитай, четверть века, никому не нужные. — Он обернулся к Антонову, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о восстановлении техники. — Грубой ржавчины нет. Корпуса целые. Двигатели, правда, надо смотреть — если тут зимою минус сорок бывает, а они без масла стояли, могут быть проблемы. Но в целом — живое железо. Ей-богу, живое.       — А башня? — Антонов кивнул в сторону опрокинутой башни.       — А что башня? Погон цел, орудие на месте, механизмы, скорее всего, потребуют чистки и смазки. Поднимем, поставим на место — будет как новая. Краска — дело десятое. Главное — металл. Прапорщик обошёл второй танк, затем третий, задержался у опрокинутой башни, заглянул внутрь через командирский люк. Оттуда пахнуло сыростью и старым железом, но Сабгайда только удовлетворённо хмыкнул.       — Внутри сухо. Это хорошо. Значит, корпус не протекает. Экипаж тут не ночевал лет семьдесят, но дождь и снег внутрь не попадали. Танки хранились под крышей — это их и спасло. Курсанты, столпившиеся вокруг, слушали прапорщика с таким вниманием, словно он читал лекцию по ядерной физике. Каждому не терпелось забраться внутрь, потрогать рычаги, заглянуть в прицел, но дисциплина брала верх — все ждали команды.       — Разрешите вопрос, товарищ прапорщик? — подал голос Садыков.       — Давай.       — А как же они здесь оказались? Это же не музейные экспонаты, это настоящие танки, да ещё и в таком количестве. Сабгайда распрямился, вытер руки ветошью, извлечённой из кармана, и оглядел танки ещё раз, теперь уже задумчиво.       — Местные мне кое-что рассказали, пока вы овраги прочёсывали. Эта база принадлежала одной из воинских частей Уральского военного округа. Использовалась как альтернативная рембаза — сюда свозили технику, которая требовала капитального ремонта, но не первоочередного, так сказать. Машины ждали своей очереди, иногда годами. Здесь же держали учебные танки, на которых курсантов гоняли. После развала Союза часть расформировали, персонал с базы ушёл — кто на гражданку, кто в другие части перевёлся. Технику частью вывезли, частью бросили. С тех пор база стоит бесхозная. Иногда сюда заглядывают военные патрули — просто проверить, не завелись ли мародёры. Но надолго никто не задерживается. Так что наши красавицы простояли тут без малого тридцать лет в тишине и покое.       — А патруль нас не примет за мародёров? — осторожно поинтересовался Антонов.       — Не примет. У нас все документы оформлены, разрешение есть. Да и, — прапорщик усмехнулся в усы. — Нас здесь ждали. Карпов лично созвонился с командованием округа. Они в курсе. Он обвёл взглядом помещение ещё раз, словно запоминая расположение каждого предмета, и наконец отдал команду, которую все ждали с самого начала:       — Готовьте тягачи. Будем грузить. Работа закипела. Три «тридцатьчетвёрки» нужно было выкатить из мастерской и погрузить на платформы тягачей — задача не из лёгких, учитывая, что у второго танка отсутствовали гусеницы, а у третьего не было башни. Но Сабгайда, как опытный такелажник, руководил процессом чётко и без суеты. Первым решили грузить самый комплектный танк. Курсанты подогнали КРАЗ к дверям мастерской, развернули лебёдку, закрепили тросы за буксировочные крюки в носовой части корпуса. Двигатель танка, как и ожидалось, не подавал признаков жизни — оно и к лучшему, заводить его сейчас было бы безумием. Тягач взревел мотором, трос натянулся, и многотонная махина медленно, с жутковатым скрежетом ржавых катков по бетону, поползла к выходу.       — Левее, левее давай! — командовал Сабгайда. — Носом не зацепи косяк! Там дверь узкая, а ты прёшь, как на параде! Курсант за рычагами тягача, обливаясь потом, выруливал с ювелирной точностью. Когда нос танка показался в проёме ворот, в мастерскую хлынул солнечный свет, и танк словно преобразился. В лучах солнца его броня, лишённая краски, но всё ещё крепкая и монолитная, засияла тусклым металлическим блеском. Это было красиво — такой красотой, от которой у людей, понимающих толк в бронетехнике, перехватывает дыхание. Первый танк закатили на платформу и закрепили растяжками. Второй, без гусениц, пришлось поднимать краном — точнее, импровизированным подъёмником из лебёдок и системы блоков, которую Сабгайда с курсантами соорудил из найденных тут же, на базе, балок и тросов. Это заняло больше времени, но и тут справились. Третий танк, без башни, весил меньше, и его удалось затянуть на платформу сравнительно быстро. Башню погрузили отдельно, предварительно обмотав тросами и закрепив на платформе между танком и кабиной тягача.       К вечеру работа была закончена. Три «тридцатьчетвёрки», ещё утром стоявшие в тёмной мастерской, теперь возвышались на платформах, готовые отправиться в долгий путь домой — в Волгоградское танковое училище. Курсанты, уставшие, перепачканные соляркой и ржавчиной, сидели прямо на земле, прислонившись спинами к колёсам тягачей, и молча смотрели на добычу. Никто не произносил громких слов, никто не поздравлял друг друга — все понимали, что это только начало. Три танка из пятидесяти необходимых — лишь первый шаг, но шаг решающий. Доказательство того, что поиски могут приносить плоды.       — Ну, что, товарищ прапорщик, — Антонов первым нарушил молчание, — домой?       — Домой, — кивнул Сабгайда, и в его голосе прозвучала та особая теплота, которую он редко позволял себе демонстрировать при подчинённых. — Домой, старший сержант. Заслужили.       — А вы заметили, — вдруг сказал Кравцов, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что у этих танков, даже без краски, без гусениц, без башни... Взгляд есть? Вот смотришь на лобовой лист, на скулы корпуса — и кажется, что они на тебя смотрят.       — Заметил, — неожиданно серьёзно ответил Сабгайда. — У хорошего танка всегда есть взгляд. Это тебе любой старый механик скажет. И эти три — они живые. Заждались нас, пора им возвращаться в строй. Тягачи зарычали моторами. Колонна медленно развернулась и двинулась прочь от заброшенной ремонтной базы. За спинами танкистов оставались ржавые остовы БТР и БМП, покосившиеся ангары и заросший бурьяном полигон. Впереди были тысячи километров дорог, но теперь каждый из участников экспедиции знал: они возвращаются не с пустыми руками. Они возвращаются с первым настоящим золотом Волгоградского танкового училища — тремя Т-34-76, которым предстояло ещё послужить своему Отечеству, пусть и в новом, спортивном качестве.       А где-то далеко позади, в кабинете генерал-лейтенанта Карпова, зазвонил телефон. Прапорщик Сабгайда, наскоро отерев руки о всё ту же промасленную ветошь, набрал номер и, когда в трубке раздалось знакомое «Слушаю», доложил коротко и по-военному:       — Товарищ Генерал-лейтенант, докладываю: задание выполнено. Найдены три Т-34-76, все образца сорок третьего года. Состояние удовлетворительное, подлежат восстановлению. Выдвигаемся обратно, конец связи. В ответ из трубки донеслось короткое, сдержанное «Молодцы», но Сабгайда, знавший Карпова много лет, услышал в этом скупом слове больше, чем иной услышал бы в длинной поздравительной речи. Генерал был доволен. И хотя до полного выполнения плана было ещё далеко, первый шаг был сделан. Первый, самый трудный и самый важный.

***

Не успели ещё осесть дорожная пыль и усталость после возвращения экспедиции прапорщика Сабгайды, как в стенах Волгоградского танкового училища снова закипела работа. Три найденных Т-34-76 ещё только готовились к разгрузке в ремонтных ангарах, а поисковый штаб уже разворачивал новые операции. Генерал-лейтенант Карпов, получив доклад о первом успехе, не стал тратить время на поздравления — он лишь коротко кивнул и приказал усилить поиски. Теперь, когда стало ясно, что техника действительно есть и её можно найти, медлить было нельзя.       Ситуация изменилась качественно. Если раньше поисковые группы полагались в основном на архивные данные и собственное чутьё, то теперь к делу подключились люди — простые граждане, жители деревень и городов, которые через социальные сети выходили на связь с училищем. Страница В.Т.У., созданная по инициативе кого-то из молодых офицеров, неожиданно стала мощным поисковым инструментом. Сообщения приходили десятками: кто-то вспоминал, что в лесу за деревней ещё с войны стоит подбитый танк, кто-то сообщал о заброшенной воинской части, кто-то присылал фотографии ржавых остовов, сделанные на телефон во время грибной охоты. Большинство этих сообщений после проверки оказывались пустышками — но некоторые были настоящими золотыми жилами. Одно из таких сообщений пришло из Мурманской области. Несколько человек, независимо друг от друга, написали о том, что в болотистой местности к югу от Мурманска, в районе старых полигонных полей, ещё с войны сохранились какие-то танки. Не советские — это было видно по характерным очертаниям корпусов и башен. Местные жители, промышлявшие сбором морошки и клюквы, натыкались на них время от времени, но не придавали значения — мало ли железа в лесах осталось после войны? Однако один из написавших, бывший военный, опознал в ржавых машинах американские «Шерманы» и настоятельно советовал училищу поторопиться: место глухое, но слухи о танках могли дойти до «чёрных копателей». Карпов, прочитав сводку, принял решение немедленно. Возглавить новую экспедицию поручили прапорщику Голицыну — полной противоположности Сабгайды. Если Анатолий Петрович был кряжистым, основательным, неторопливым, то прапорщик Дмитрий Валентинович Голицын был худощав, подвижен, говорил быстро и много, жестикулировал и вообще напоминал скорее университетского преподавателя, чем военного. Впрочем, первое впечатление было обманчивым: за несерьёзной, на первый взгляд, манерой скрывались глубокие знания и феноменальная работоспособность. Голицын был специалистом по ленд-лизовской технике — он мог с закрытыми глазами перебрать двигатель «Шермана» и знал наизусть все различия между модификациями М4. Направляя его в Мурманск, Карпов недвусмысленно дал понять: если там действительно американские танки, пусть ими займётся тот, кто в них разбирается.       В состав группы вошли восемь курсантов — почти все из числа тех, кто ещё не успел поучаствовать в предыдущей экспедиции и теперь рвались в дело с удвоенным энтузиазмом. Командование группой курсантов поручили старшему сержанту Кузнецову — невысокому, но на редкость жилистому парню с тихим голосом и привычкой сначала думать, а потом говорить. Эта черта выгодно отличала его от многих сверстников и была замечена офицерами училища. Выехали ранним утром, когда над Волгоградом ещё висел предрассветный туман. Маршрут предстоял неблизкий — почти три тысячи километров на север, через всю страну, до Кольского полуострова. На этот раз колонна состояла из трёх машин: двух тягачей КРАЗ и одного «Урала» с крытым кузовом, где разместились запас продовольствия, инструменты, спальные мешки и прочее экспедиционное имущество. Погода стояла по-осеннему промозглая, и чем дальше на север уходила колонна, тем холоднее и неуютнее становилось вокруг.       Дорога заняла почти неделю. Голицын, сидя в кабине головного тягача, без умолку рассказывал курсантам об истории ленд-лиза, о том, как американские танки попадали в СССР, какими маршрутами их доставляли — через Атлантику в Мурманск и Архангельск, через Иран, через Тихий океан во Владивосток. Он сыпал цифрами, названиями модификаций, техническими подробностями, и курсанты слушали его, забывая о тряске и усталости. Это были не просто лекции — это были рассказы человека, влюблённого в своё дело.       — Вы поймите, — говорил Голицын, когда колонна, миновав Петрозаводск, углубилась в карельские леса, — «Шерман» — это ведь уникальная машина. Её ругали все, кому не лень. Дескать, и высокая слишком, и горит хорошо — даже прозвище «Ронсон» получила, как зажигалка. Но это всё от непонимания, у ранних модификаций были проблемы с боеукладкой, и при попадании танк действительно мог вспыхнуть. Но американцы быстро учли это, ввели «мокрую» боеукладку, и проблема ушла. А в остальном — это была великолепная машина. Надёжная, комфортная для экипажа, с прекрасной оптикой и неплохим бронированием. Наши танкисты, которые воевали на «Шерманах», отзывались о них очень тепло. Особенно хвалили мягкость хода и удобство работы. После тесной «тридцатьчетвёрки» «Шерман» казался лимузином.       — А почему тогда у нас их не очень много сохранилось? — спросил кто-то из курсантов.       — По той же причине, что и наших, — вздохнул Голицын. — После войны их массово порезали. Часть вернули американцам по условиям ленд-лиза, часть пошла на переплавку. А те, что уцелели, доживали свой век на полигонах в качестве мишеней или в учебных частях. Найти сейчас живой «Шерман» в России — это большая удача. А найти «Шерман» с подвеской HVSS — это просто сенсация.       — А что такое HVSS? — снова раздался вопрос. Голицын аж подпрыгнул на сиденье от восторга.       — О, это отдельная история! Horizontal Volute Spring Suspension — горизонтальная спиральная пружинная подвеска. Ранние «Шерманы» имели вертикальную подвеску VVSS с тележками на трёх катках. А HVSS — это более поздняя, усовершенствованная версия с горизонтальными пружинами и более широкими гусеницами. Она обеспечивала лучшую проходимость, меньше изнашивалась и была проще в обслуживании. В СССР таких машин поставили очень ограниченное количество, буквально считанные партии в самом конце войны. Сохраниться до наших дней у нас в стране они почти не имели шансов. И если в Мурманске действительно есть М4А2 с HVSS, это будет ценнейший экземпляр. На пятый день пути колонна достигла Мурманска. Город встретил их низким свинцовым небом, пронизывающим ветром с Баренцева моря и запахом соли и водорослей. Остановились на окраине, в небольшой воинской части, где Голицын связался с местными жителями, сообщившими о танках. На встречу пришли двое — пожилой мужчина в штормовке и высоких рыбацких сапогах и молодой парень с обветренным лицом, представившийся егерем.       — Это километров сорок отсюда, — объяснил пожилой, которого звали Иван Трофимович. — Места там глухие, болотистые. На машине не везде проедешь, но мы проведём. Танки эти я ещё пацаном видел, мы туда с отцом на охоту ходили. Тогда их было больше, штук пять или шесть. Но со временем некоторые в болото ушли, некоторые, может, растащили. Сколько сейчас осталось — не знаю. Надо смотреть.       — В болото ушли? — встревоженно переспросил Голицын.       — Там торфяники кругом. Тяжёлая техника, если без присмотра, потихоньку проседает. Но те, что повыше стояли, на пригорке, должны быть на месте. Мы туда года два назад наведывались — два точно стоят, может, и третий где-то рядом. Ранним утром следующего дня колонна двинулась в путь. Ехать пришлось по разбитой грунтовке, затем свернули на едва заметную лесную дорогу, которая становилась всё хуже и хуже. В какой-то момент тягачи забуксовали в раскисшей от недавних дождей почве, и пришлось использовать лебёдки, цепляя тросы за деревья. Голицын, выскочив из кабины, лично руководил процессом, не переставая при этом комментировать окружающую природу — мхи, лишайники, карликовые берёзки, — словно находился не в промозглом заполярном лесу, а на ботанической экскурсии.       К полудню добрались до места. Лес расступился, и взгляду открылась обширная поляна, переходящая в болотистую низину. Слева темнел ельник, справа возвышался невысокий каменистый пригорок, поросший жёсткой травой и кустарником. И на этом пригорке, словно три древних памятника, стояли танки. Голицын замер, забыв закрыть рот. Потом медленно, почти благоговейно, стянул с головы шапку и вытер лоб, хотя было холодно.       — Матерь Божья, — прошептал он. — Это они, правда они. Три «Шермана» стояли в ряд, как на параде — видимо, их специально так оставили когда-то очень давно. Два из них были классическими М4А2 с 75-мм пушками М3 — это определялось по характерным коротким стволам и маскам орудий. Третий, стоявший чуть поодаль, отличался от собратьев: длинный ствол 76-миллиметрового орудия сразу бросался в глаза, но ещё заметнее была ходовая часть — широкие гусеницы и катки с горизонтальными пружинами, те самые HVSS, о которых Голицын рассказывал всю дорогу.       — Это он, — выдохнул Голицын, направляясь к дальнему танку почти бегом. — Это М4А2(76)W HVSS. Последняя модификация «Шермана», поставлявшаяся в СССР. Вы понимаете, что это такое? Это машина, которой в нашей стране единицы! Если не сказать — одна-единственная! Курсанты, высыпавшие из машин, окружили танки. Зрелище было одновременно впечатляющим и печальным. «Шерманы» изрядно проржавели — десятилетия под открытым небом, под дождями и снегами Кольского полуострова не прошли даром. Краска, разумеется, отсутствовала полностью, вместо неё броню покрывал толстый слой ржавчины, местами отслаивавшийся хлопьями. Гусеницы у одного из 75-миллиметровых танков были порваны и частично ушли в землю. У двух других гусеницы сохранились, но проржавели до такой степени, что траки вросли в грунт. Опорные катки покрылись коркой окислившегося металла. Башни у всех трёх машин были на месте, но повёрнуты в разные стороны, словно экипажи, покидая танки, пытались занять круговую оборону. Люки были распахнуты или сорваны вовсе, и внутрь, вероятно, попадала вода.       Однако, при всём внешнем запустении, корпуса танков сохранили форму. Не было видно трещин, пробоин, следов внутренних взрывов. Броня, хоть и покрытая ржавчиной, оставалась монолитной. Голицын между тем уже забрался на броню М4А2(76)W и заглядывал в командирский люк, подсвечивая себе фонариком.       — Внутри, конечно, бардак, — донёсся его голос, приглушённый стенками башни. — Вода стояла, всё заилилось. Но! — он высунулся наружу, и глаза его сияли. — Орудие целое, казённик на месте, механизмы наведения, кажется, тоже. Двигатель, понятное дело, не жилец — но это не проблема, закажем новый или восстановим этот, если блок не треснул. Трансмиссия, скорее всего, потребует капитального ремонта. Но основа целая! Слышите, ребята? Основа целая! Он спрыгнул на землю и принялся осматривать ходовую часть, ползая вокруг танка на коленях, не обращая внимания на грязь и сырость.       — Подвеска HVSS в удивительно приличном состоянии, — бормотал он, ощупывая пружинные механизмы. — Ржавчина поверхностная, пружины не лопнули, катки вращаются... ну, некоторые вращаются. Те, что не прикипели намертво. Это всё восстанавливается. Это всё можно привести в порядок! К нему подошёл старший сержант Кузнецов.       — Товарищ прапорщик, разрешите приступить к детальному осмотру остальных машин?       — Да, конечно, приступайте, — отмахнулся Голицын, всё ещё поглощённый изучением подвески. — Фиксируйте всё: состояние брони, орудий, ходовой, внутренних помещений. Мне нужен полный отчёт по каждой машине. И фотографируйте всё, каждый узел, каждое повреждение. Эти снимки потом пойдут в историю. Работа закипела. Курсанты, разбившись на группы, облепили танки, как муравьи. Они осматривали корпуса, замеряли толщину ржавчины, проверяли подвижность башен, заглядывали в люки, подсвечивали фонариками в стволы орудий. Кузнецов, двигавшийся от машины к машине с планшетом в руках, записывал все данные аккуратным почерком.                    Первый М4А2 с 75-мм пушкой сохранился лучше всех. Его гусеницы, хоть и проржавевшие, были целы, опорные катки — на месте, башня вращалась с трудом, но вращалась. Внутри было сыро, но не катастрофично — видимо, люки закрывались более-менее плотно. Двигательный отсек, однако, преподнёс неприятный сюрприз: через разбитый воздухозаборник внутрь попала вода, и блок цилиндров покрылся толстым слоем окислов. Но Голицын, осмотрев находку, лишь пожал плечами:       — Двигатель — дело наживное. Закажем новый или переберём старый. Главное — корпус цел, и рама цела. Всё остальное решаемо. Второй М4А2, тоже с короткой пушкой, был в худшем состоянии. Одна гусеница лопнула и размоталась, катки с левого борта частично отсутствовали — видимо, их сняли ещё в незапамятные времена для ремонта других машин. Башня заклинила намертво — её заело в повороте на десять часов, и, сколько курсанты ни пытались сдвинуть её с места, она не поддавалась. Но броня и здесь была цела, без трещин и пробоин.       — Этой машине потребуется больше всего работы, — констатировал Голицын, закончив осмотр. — Но она того стоит. Если уж мы восстанавливаем танки для соревнований, то каждая машина на счету. Тем более что 75-мм «Шерманы» — это классика, именно на таких наши танкисты воевали в сорок третьем и сорок четвёртом. Третий танк — тот самый М4А2(76)W HVSS — был, безусловно, звездой этой находки. Несмотря на внешнюю запущенность, он сохранился на удивление хорошо, словно сама судьба берегла его для будущих танкистов. Длинный ствол 76-мм орудия М1 гордо смотрел в небо, широкие гусеницы с характерными траками, хоть и проржавели, но сохранили натяжение, а горизонтальная подвеска, тщательно осмотренная Голицыным, оказалась в рабочем состоянии — по крайней мере, видимых повреждений пружин и балансиров не было.       — Знаете, что это значит? — Голицын, закончив осмотр, собрал курсантов вокруг себя. — Это значит, что у нас теперь есть редчайший образец. М4А2(76)W HVSS — это вершина развития «Шермана» с дизельным двигателем. После войны такие машины быстро сошли со сцены, их заменили более современные танки. А уж до России их дошло — кот наплакал. И вот, пожалуйста: стоит перед нами, целехонький, только ржавчиной прихваченный. Да его любой танковый музей с руками оторвёт! Но мы его не отдадим, — он хитро прищурился. — Он будет служить нашему училищу.       — Товарищ прапорщик, — Кузнецов оторвался от планшета. — А что с башней? Она тоже заклинила?       — Сейчас проверим. — Голицын снова забрался на броню и, ухватившись за ствол орудия обеими руками, попытался сдвинуть башню. Раздался жуткий скрежет — и башня, нехотя, миллиметр за миллиметром, начала поворачиваться.       — Движется! — торжествующе крикнул прапорщик. — Смажем, разработаем — будет как часы! Осмотр продолжался до вечера. Когда короткий заполярный день начал клониться к закату и небо окрасилось в бледно-розовые тона, Голицын приказал разбить лагерь. Поставили палатки, развели костёр, благо сухостоя вокруг хватало. Курсанты, уставшие, но довольные, сидели у огня, делились впечатлениями и строили планы на завтрашний день. Голицын, прихлёбывая чай из металлической кружки, подвёл итоги:       — Итак, что мы имеем? Три танка, все — М4А2 «Шерман». Два с 75-мм орудиями, один — с 76-мм, на подвеске HVSS. Это, ребята, настоящая удача. Я, честно говоря, когда ехал сюда, готовился к тому, что мы найдём в лучшем случае один танк, да и тот в негодном состоянии. А тут — три. И все три восстановимые.       — А как мы их повезём? — спросил один из курсантов, щуплый паренёк по фамилии Новиков, который впервые участвовал в поисковой экспедиции. — Тут же болота кругом, дороги разбитые. Они тяжёлые, наверное.       — «Шерман» весит около тридцати двух тонн, — машинально ответил Голицын. — Это примерно как Т-34-85. Наши тягачи с ним справятся, но придётся повозиться с погрузкой. Благо, они стоят на пригорке, а не в болоте. Завтра с утра начнём цеплять первый танк и грузить на платформу. Сначала самый лёгкий — тот, что без гусеницы, чтобы проверить, как поведёт себя тягач на здешнем грунте. Потом остальные.       — А не проще ли сначала отремонтировать их на месте? Хотя бы ходовую часть, чтобы они своим ходом пошли? Голицын покачал головой:       — Нет, здесь ремонтировать нельзя. Во-первых, у нас нет условий — нужен ангар, инструменты, запчасти. Во-вторых, зима на носу. В этих краях уже через месяц ляжет снег, и тогда мы отсюда вообще не выберемся до весны. Наша задача — как можно быстрее эвакуировать машины и доставить их в Волгоград. А капитальным ремонтом займёмся уже дома. Ночь опустилась на Кольский полуостров — тёмная, холодная, звёздная. Где-то вдалеке ухала сова, шумели вековые ели, потрескивал костёр. Курсанты, закутавшись в спальные мешки, дремали в палатках, а Голицын ещё долго сидел у огня, делая пометки в своём блокноте. Три «Шермана». Три американских танка, пересёкших океан, чтобы помочь Советскому Союзу в войне, а теперь, семьдесят с лишним лет спустя, возвращающихся к жизни под российским флагом — но уже в качестве спортивных машин. Судьба, подумал он, иногда выписывает удивительные пируэты.       Утром работа закипела с новой силой. Первым делом подготовили к погрузке М4А2 с повреждённой гусеницей. Тягач подогнали как можно ближе, закрепили тросы, и лебёдка, натужно завывая, потащила многотонную махину на платформу. Грунт под гусеницами тягача проседал, колёса буксовали — пришлось подкладывать под них ветки и доски. Но Голицын, командовавший процессом, был сама невозмутимость.       — Тише, тише, не рви! — покрикивал он курсанту за рычагами. — Ты не на танкодроме, ты на болоте. Плавно, плавно давай. Вот так, пошёл, пошёл! Первый танк затащили на платформу за полтора часа. Закрепили растяжками, проверили надёжность крепления — впереди была долгая дорога, и рисковать было нельзя. Со вторым, более комплектным «Шерманом», справились быстрее — приноровились. Третий, длинноствольный, потребовал особой аккуратности: его широкие гусеницы с трудом вписывались в габариты платформы, и Голицын лично следил за каждым сантиметром движения.       К полудню все три танка были погружены. Колонна выстроилась на лесной дороге, готовая двинуться в обратный путь. Курсанты, перемазанные грязью и ржавчиной, но счастливые, фотографировались на фоне погруженных «Шерманов». Кто-то уже представлял, как эти машины, отреставрированные и сверкающие свежей краской, выйдут на полигон училища.       — Товарищ прапорщик, — Кузнецов подошёл к Голицыну, который в последний раз обходил стоянку, проверяя, не забыто ли что-нибудь. — Разрешите вопрос?       — Валяй.       — А не получится так, что американские танки в нашей команде будут смотреться... ну, чуждо? Всё-таки мы позиционируем себя как наследники советской танковой школы. Форма сорок третьего года, Т-34... Голицын остановился и посмотрел на старшего сержанта долгим взглядом.       — Вот что я тебе скажу, Кузнецов. Танки — они не виноваты в политике. «Шерманы» честно воевали на нашей стороне. На них гибли наши танкисты — такие же русские парни, как мы с тобой. Эти машины прошли от Мурманска до Берлина. Они — часть нашей истории, не меньше, чем Т-34. И если мы будем выставлять их на соревнованиях, мы не предаём память предков. Мы эту память продолжаем. Понял?       — Так точно, — кивнул Кузнецов.       — Ну и отлично. — Голицын хлопнул его по плечу. — А теперь по машинам. Нас ждут три тысячи километров и очень довольный генерал Карпов. Колонна тронулась. Тягачи, тяжело рыча моторами, повезли свой драгоценный груз на юг, прочь от холодного моря и болотистых лесов, туда, где в волгоградской степи уже готовили ремонтные ангары для новых поступлений. Три «Шермана» ехали домой — в страну, за которую они когда-то воевали, чтобы теперь служить ей в новом, мирном качестве. А в штабе В.Т.У. уже обновляли список найденной техники. К трём Т-34-76, добытым Сабгайдой, прибавились три М4А2 «Шерман». Шесть танков из пятидесяти. Десятая часть пути — но зато какого пути. И впереди были ещё многие и многие открытия, потому что поиски не прекращались ни на день, а социальные сети училища продолжали принимать сообщения со всех концов необъятной страны. Где-то там, в лесах, болотах и заброшенных воинских частях, ещё ждали своего часа другие танки. И Волгоградское танковое училище намеревалось найти их все.

***

Курская область встретила поисковую группу старшины Завьялова мелким, моросящим дождём, который, казалось, шёл здесь всегда — ещё с тех самых пор, когда летом сорок третьего года земля здесь горела, а небо было чёрным от дыма и копоти. Теперь, семьдесят с лишним лет спустя, над бывшими полями сражений шумели густые леса и раскинулись болотистые низины, но память о величайшей танковой битве в истории человечества продолжала жить в каждом овраге, в каждой роще, в каждом безымянном холме. Старшина Павел Завьялов — мужчина лет тридцати пяти, с лицом, словно вырубленным из грубого камня, и руками, привыкшими к тяжёлой работе — шагал во главе небольшого отряда. За его спиной, растянувшись цепочкой, двигались шестеро курсантов. Шли молча, экономя силы: местность была трудная, ноги то и дело проваливались в рыжую торфяную жижу, а подлесок цеплялся за одежду колючими ветками ежевики и шиповника. Пахло прелыми листьями, болотной тиной и чем-то ещё — тем особым, ни с чем не сравнимым запахом старых лесов, где время течёт медленно и неохотно.       Курская земля когда-то была сказочно богата на трофеи. После того как в июле-августе сорок третьего здесь отгремела битва, по масштабам которой не было равных ни до, ни после, поля на десятки километров вокруг были усеяны подбитой и брошенной техникой. Советские Т-34 и КВ, немецкие «Тигры» и «Пантеры», самоходки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло, горело, лежало вверх гусеницами, образуя чудовищный пейзаж, который участники тех событий запомнили на всю жизнь. В первые послевоенные годы трофейные команды собирали уцелевшую технику, что-то ремонтировали и ставили в строй, что-то отправляли на переплавку. Потом, в пятидесятые и шестидесятые, по местам боёв прошлась вторая волна — металл был нужен стране, и всё, что ещё можно было разрезать автогеном и погрузить в вагоны, ушло в мартены. К восьмидесятым годам найти в курских лесах целый танк стало практически невозможно. А в девяностые, с развалом страны, на поля сражений хлынули «чёрные копатели» — и то немногое, что уцелело, было растащено по частным коллекциям или продано за границу. Единицы машин доживали свой век в безымянных лесных урочищах, продолжая медленно, но неумолимо гнить под открытым небом, либо пополняли экспозиции танковых музеев, где радовали глаза любителей военной истории. Но даже сейчас, спустя десятилетия, курская земля иногда отдавала свои сокровища. То в одном, то в другом районе поисковики натыкались на забытые машины, пропущенные предыдущими поколениями охотников за металлом. Именно на такую удачу и рассчитывала группа Завьялова, прочёсывая квадрат за квадратом, ориентируясь по старым картам, свидетельствам местных жителей и собственному опыту. Они шли уже третий день. Местные из небольшой деревеньки, затерянной среди лесов, рассказали, что в одной из дальних рощ ещё с войны стоит какая-то техника — не то танки, не то самоходки, не разобрать. Проверять никто не ходил: места глухие, дорог нет, комаров — тучи.       — Привал, — скомандовал Завьялов, когда группа выбралась на относительно сухое место — небольшой пригорок, поросший вековыми соснами. — Пятнадцать минут. Перекусите, ноги переобуйте. Дальше, судя по карте, пойдут сплошные болота. Курсанты, устало скинув рюкзаки, расселись прямо на мокрой траве. Кто-то достал термос, кто-то — сухой паёк, кто-то просто привалился спиной к сосне и закрыл глаза. Завьялов, оставшись стоять, вглядывался вперёд, туда, где за пеленой дождя угадывались очертания ещё одной рощи — той самой, которую местные называли «Дальней».       — Товарищ старшина, — подал голос один из курсантов, рыжеволосый крепыш по фамилии Прокопенко, — а правду говорят, что в сорок третьем тут за один день по тысяче танков горело?       — Правду, — коротко ответил Завьялов. — Под Прохоровкой в один день сошлись до тысячи двухсот машин с обеих сторон. Такого нигде и никогда больше не было. Земля здесь до сих пор железом звенит, если копнуть поглубже. Курсанты переглянулись. Каждый из них, конечно, читал про Курскую битву в учебниках, но одно дело — читать, а другое — стоять на этой самой земле, вдыхать её запах и понимать, что где-то здесь, может быть, прямо у тебя под ногами, лежит то, что осталось от тех событий.       Отдохнув, группа двинулась дальше. Болото, о котором предупреждал Завьялов, начиналось сразу за пригорком — обширная низина, заросшая осокой, с редкими островками чахлых берёзок и чёрными окнами стоячей воды. Идти пришлось по колено в жиже, нащупывая ногой более-менее твёрдую почву. Комары, о которых упоминали местные, действительно вились тучами, забирались под воротники, лезли в глаза и уши. Но курсанты, привыкшие к трудностям, шли молча, не жалуясь, — не для того они записывались в поисковую группу, чтобы жаловаться на комаров. Болото кончилось так же внезапно, как и началось. Впереди, метрах в трёхстах, темнела роща — густая, сумрачная, с высокими дубами и осинами. Завьялов, сверившись с компасом и картой, удовлетворённо кивнул:       — Дальняя роща, если местные не врали, техника должна быть где-то здесь. Внимательно смотреть по сторонам. Замечаете что-то металлическое — сразу докладывать. Группа вошла в рощу и сразу погрузилась в полумрак. Кроны деревьев здесь смыкались так плотно, что дождь почти не проникал сквозь них, и земля под ногами была сухой, усыпанной толстым слоем прошлогодней листвы. Тишина стояла такая, что слышно было, как падают капли с листьев. И в этой тишине вдруг раздался возглас — резкий, полный изумления:       — Товарищ Старшина! Сюда! Тут они! Завьялов, продираясь сквозь кусты орешника, поспешил на голос. Курсант, которого звали Шестаков — худощавый парень с острым зрением, первым заметивший находку, стоял на краю небольшой поляны, заросшей высокой травой, и указывал рукой куда-то вперёд. Старшина вышел из кустов, взглянул — и замер. На поляне, утопая в траве почти по самые надгусеничные полки, стояли немецкие танки. Два танка. Их характерные угловатые корпуса, рубленые башни, широкие гусеницы не оставляли сомнений: это были машины Панцерваффе. Первый, тот что стоял ближе, Завьялов опознал сразу — Pz.Kpfw. IV Ausf. H, «рабочая лошадка» немецких танковых войск. Его длинноствольное 75-мм орудие KwK 40 L/48, всё ещё гордо смотревшее в небо, недвусмысленно указывало на модификацию H — одну из самых массовых и самых удачных версий этого танка. Характерные бортовые экраны — шюртцен — отсутствовали, но крепления для них сохранились. Рядом с ним, чуть поодаль, притаился второй танк — поменьше размером, с более изящными обводами башни и 50-мм орудием KwK 39 L/60. Pz.Kpfw. III Ausf. M — определил Завьялов, мысленно перебирая каталог немецкой бронетехники. Эта модификация, оснащённая оборудованием для форсирования глубоких бродов, была сравнительно редкой даже во время войны, а уж сейчас и подавно.       — Ничего себе... — выдохнул кто-то за спиной старшины. Но Завьялов не ответил. Он медленно, словно боясь спугнуть находку, пошёл вперёд, раздвигая траву руками. Танки стояли здесь давно — очень давно. Ржавчина покрывала броню сплошным слоем, местами отслаиваясь крупными хлопьями, обнажая под собой тёмный, почти чёрный металл. Краски не было и в помине — только кое-где, в углублениях и на стыках броневых листов, ещё угадывались следы тёмно-жёлтого, стандартного немецкого камуфляжа позднего военного периода. Гусеницы вросли в землю, опорные катки заржавели, резиновые бандажи давно рассыпались в труху. Трава проросла сквозь ходовую часть, оплела катки и звёздочки, забралась даже на броню, цепляясь за каждую щель. Но при всём этом — ни одной пробоины. Ни одной трещины в броне. Корпуса были целы, башни не сорваны, орудия на месте. Танки не были подбиты — они были брошены.       — Осмотреть машины, — приказал Завьялов, справившись с первым потрясением. — Проверить корпуса, башни, орудия. Доложить о состоянии. Курсанты, сбросив рюкзаки, принялись за работу. Они облепили танки со всех сторон, заглядывали в люки, стучали по броне, проверяли подвижность механизмов. Pz. IV сохранился лучше: его башня, хоть и с трудом, но поддалась — курсанты, навалившись вдвоём, сумели повернуть её на несколько градусов. Орудие было цело, казённик на месте, хотя вся внутренняя механика, разумеется, требовала полной переборки. Двигательный отсек зиял пустотой: мотор исчез — то ли его сняли ещё в войну для ремонта другой машины, то ли растащили позже. Но корпус, рама, трансмиссия — всё было на месте. Pz. III был в несколько худшем состоянии. Его башня заклинила намертво, левый борт сильнее пострадал от коррозии — видимо, эта сторона была обращена к преобладающим ветрам и дождям. Но и здесь не было сквозных пробоин. Двигателя не было и у него.       — Товарищ Старшина, — Прокопенко оторвался от осмотра ходовой части Pz. IV. — Тут такое дело... Катки у обоих танков, конечно, убитые, резины нет, но сами тележки целые. Торсионы, кажется, не лопнули. Это всё можно восстановить.       — Двигатели? — коротко спросил Завьялов.       — Отсутствуют. У обоих.       — Это не проблема. «Майбахи» можно заказать или восстановить по чертежам. Главное — корпуса. Завьялов достал из планшета карту, сделал пометку и уже собирался отдать приказ двигаться дальше — местные говорили о трёх машинах, а найдено пока было только две, — когда со стороны соседней рощи, отделённой от Дальней неширокой просекой, раздался ещё один крик. На этот раз кричал курсант Лапин, которого старшина отправил осмотреть прилегающую местность.       — Товарищ старшина! Сюда! Быстрее! Вы должны это увидеть! Группа, забыв про усталость, рванула через просеку. Лапин стоял на краю ещё одной поляны, почти такой же, как первая, только поменьше и более заболоченной. Перед ним, в окружении разросшегося кустарника и молодых осинок, стояла самоходная артиллерийская установка. Низкий, приземистый корпус, характерная рубка вместо башни, длинный ствол орудия с дульным тормозом на конце — всё это было смутно знакомо, но в первый момент Завьялов не мог точно определить модель. StuG III? Нет, не похоже. Ходовая часть явно другая, более широкая, с восемью опорными катками на борт. Он подошёл ближе, раздвинул кусты, наклонился к корпусу — и вдруг резко выпрямился, не веря своим глазам.       — StuG IV, — произнёс он почти шёпотом. — Ребята, это StuG IV. На несколько секунд воцарилась тишина. Курсанты, возможно, не сразу поняли значение этой находки, но Завьялов, как человек, глубоко интересовавшийся историей бронетехники, осознал мгновенно: перед ними стояла одна из самых редких немецких самоходок Второй мировой войны. StuG IV — штурмовое орудие на базе танка Pz. IV, созданное в 1943 году как более дешёвая и технологичная альтернатива знаменитому StuG III. Однако произведено их было сравнительно немного — чуть больше тысячи единиц, — и до наших дней эти машины дожили в считанных экземплярах по всему миру. В истории Сенша-до StuG IV был настолько редким гостем, что его часто путали с StuG III, а большинство команд, включая даже знаменитую немецкую мужскую команду «Бергштайн» и не менее знаменитую японскую женскую команду «Шварцвальд» («Чёрный лес»), предпочитали Jagdpanzer IV — более позднюю и более совершенную немецкую САУ, которая действительно превосходила StuG III по ряду параметров. StuG IV оставался в тени своего более известного собрата, и найти его на полях сражений было практически невозможно. А тут — стоит, целехонький, посреди курской рощи. Завьялов медленно обошёл машину кругом. StuG IV был в таком же состоянии, что и два танка на соседней поляне: ржавый, лишённый краски, с намертво вросшими в землю гусеницами. Двигателя, как и у танков, не было — моторный отсек зиял пустотой. Но рубка, орудие, ходовая часть — всё было на месте. 75-мм пушка StuK 40 L/48, то же орудие, что стояло на Pz. IV Ausf. H, смотрела в лес своим характерным стволом с дульным тормозом, и в её застывшей неподвижности было что-то величественное и мрачное одновременно.       — Прокопенко, Шестаков, Лапин — ко мне! — позвал Старшина. — Остальные продолжают осмотр двух первых машин. Мне нужен детальный отчёт по всем трём. Курсанты, всё ещё ошеломлённые находкой, приступили к работе. Завьялов, оставшись на месте, ещё раз обошёл StuG IV, вглядываясь в каждую деталь. Броня самоходки была цела — ни пробоин, ни трещин. Это была не подбитая машина, а брошенная — вероятно, из-за отсутствия топлива, поломки двигателя или просто в хаосе отступления. Экипаж покинул её, предварительно, возможно, сняв пулемёт и оптику, но всё основное вооружение осталось нетронутым. Даже люки были закрыты, что спасло внутреннее пространство от дождей и снега.       — Товарищ старшина, — Лапин вынырнул из-за кормы самоходки. — Внутри относительно сухо. Вода стояла, но немного. Пол прогнил, но боевое отделение целое. Орудие на месте, казённик в порядке. Механизмы наведения заржавели, но разработать можно.       — Прицелы?       — Отсутствуют. Видимо, сняты.       — Это ожидаемо, — кивнул Завьялов. — Оптику немцы почти всегда снимали, когда бросали технику. Закажем новые. Сейчас для Сенша-до всё что угодно производят, и прицелы в том числе. Он отошёл на несколько шагов назад, чтобы охватить взглядом всю машину целиком, и вдруг поймал себя на мысли, что StuG IV, при всей своей угловатости и брутальности, был по-своему красив. Низкий силуэт, рациональные углы наклона броневых листов, длинный ствол, придававший машине стремительный, хищный облик, — всё это производило впечатление продуманной, функциональной мощи. Неудивительно, что немецкие экипажи любили эти самоходки: при меньшей, чем у танков, заметности они несли такое же мощное вооружение и могли успешно бороться с большинством бронетехники союзников. А в умелых руках StuG IV превращался в грозного противника, способного устраивать засады и уничтожать цели с первого выстрела. Через час осмотр был завершён. Курсанты собрались на поляне вокруг StuG IV, и Завьялов, достав блокнот, подвёл итоги:       — Итак, что мы имеем? Три немецкие машины: Pz. IV Ausf. H, Pz. III Ausf. M и StuG IV. Все — без двигателей, но с целыми корпусами и орудиями. Ни одной пробоины. Состояние — от плохого до удовлетворительного. То есть все три подлежат восстановлению.       — Это же огромная удача, товарищ старшина? — спросил кто-то из курсантов.       — Это не просто удача, — Завьялов позволил себе улыбнуться — впервые за весь день. — Это то, что коллекционеры называют словом «золото». Pz. IV и StuG IV — это машины, которые будут на вес золота на любых соревнованиях. А Pz. III — отличный разведчик и поддержка. Такого количества немецкой техники мы не ожидали найти за одну экспедицию. Карпов будет доволен. Курсанты, услышав фамилию генерала, невольно подобрались. Каждый из них представлял, как будет докладывать о находке, и эти мысли грели лучше любого костра.       — А теперь — самое трудное, — продолжил Завьялов. — Нужно эвакуировать эти машины. Ближайшая дорога, по которой сможет пройти тягач, в семи километрах отсюда. Семь километров по болотам и лесу. Это значит, что нам придётся либо тащить танки к дороге, либо прокладывать временную колею для тягачей. В любом случае — работы предстоит много.       — Но прежде, чем уйти, — он обвёл взглядом поляну, — мы должны зафиксировать всё как есть. Шестаков, бери фотоаппарат. Снимай каждую машину со всех ракурсов. Крупным планом — ходовую часть, орудия, люки, повреждения. Эти снимки пойдут в отчёт и в архив училища. Пока Шестаков выполнял приказ, Завьялов ещё раз обошёл находки, теперь уже не спеша, внимательно вглядываясь в детали. Pz. IV стоял, чуть накренившись на левый борт — видимо, грунт под ним просел. Его башня, развёрнутая на три часа, всё ещё хранила следы сварных швов и заводских клейм. Немецкие инженеры знали своё дело: качество броневых листов было отменным, и даже через семьдесят с лишним лет металл не пошёл трещинами. Pz. III, с его характерной ходовой частью на шести опорных катках, выглядел как уменьшенная копия своего более крупного собрата. Его 50-мм орудие, такое маленькое по сравнению с длинными 75-мм пушками, казалось почти изящным — но Завьялов знал, что в 1942-1943 годах эта пушка была грозным оружием, способным поражать советские Т-34 в борт с дистанции в несколько сотен метров. И StuG IV, Завьялов снова вернулся к нему. Эта машина, притаившаяся в роще, словно ждала своего часа. Её тёмный, ржавый корпус почти сливался с тенями деревьев, и если бы не длинный ствол, выдававший её присутствие, можно было бы пройти в двух шагах и не заметить. Завьялов подумал о том, сколько таких же машин, возможно, ещё прячется в курских, брянских, калужских лесах — невидимых, забытых, ждущих своего часа. И сколько из них уже никогда не будут найдены, потому что время и природа оказались безжалостнее любого врага.       К вечеру, когда короткий осенний день начал угасать, группа разбила лагерь прямо на поляне, рядом с танками. Развели костёр, благо сухостоя вокруг хватало. Курсанты, уставшие, но счастливые, сидели вокруг огня, и разговоры текли сами собой — о войне, о танках, о том, как эти три машины впишутся в будущую команду В.Т.У.       — А ведь эти танки, — задумчиво произнёс Прокопенко, помешивая веткой угли, — они же друг против друга воевали. Вот этот Pz. IV, может, по нашим Т-34 стрелял где-нибудь под Прохоровкой. А теперь все вместе будут в одной команде. Забавно.       — Война кончилась, — отозвался Завьялов. — Теперь это просто машины. Хорошие, исторические, заслуживающие уважения. И те, кто на них воевал, — и наши, и немцы — они тоже заслуживают уважения. Хотя бы за то, что через такое прошли. Он помолчал, глядя в огонь, потом добавил:       — Завтра с утра начнём готовить машины к эвакуации. Свяжемся с базой, вызовем тягачи. Работа предстоит адская, но мы справимся. А теперь — спать. Завтра трудный день. Ночь опустилась на курские леса — тёмная, тихая, звёздная. Дождь наконец прекратился, и небо очистилось. Где-то вдалеке ухал филин, шумели верхушки сосен. Три немецкие машины, простоявшие в этой роще больше семи десятилетий, молчаливо темнели на фоне ночного неба, словно охраняя покой уставших людей. Завтра для них начнётся новая жизнь — долгий путь в Волгоград, долгие месяцы ремонта и, наконец, выход на полигон. Но пока — последняя ночь в курском лесу, последние часы в тишине и покое, перед тем как снова стать частью истории.

***

Вечернее солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая волгоградскую степь в густые оттенки багрянца и золота. В кабинете генерал-лейтенанта Карпова царила та особая, почти торжественная тишина, какая бывает только в момент получения хороших новостей. Сам генерал стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на полигон, где в сгущающихся сумерках ещё угадывались силуэты учебных Т-90. На столе перед ним лежала папка с донесениями — три тонких листка бумаги, исписанных убористым почерком, но содержание этих листков стоило иных многотомных отчётов.       Девять машин. Девять танков и самоходок, найденных за какие-то две недели поисковыми группами. Карпов перечитывал донесения уже в третий раз, и каждый раз его губы трогала скупая, едва заметная улыбка — та самая, которую его подчинённые видели, может быть, раз в год. Три Т-34-76 из уральской экспедиции прапорщика Сабгайды. Три «Шермана» — два М4А2 с 75-мм орудиями и один редчайший М4А2(76)W HVSS, — добытые прапорщиком Голицыным в мурманских болотах. И наконец, три немецкие машины — Pz. IV Ausf. H, Pz. III Ausf. M и уникальный StuG IV, — обнаруженные старшиной Завьяловым в курских лесах. Девять единиц бронетехники, почти пятая часть от необходимого минимума. И это только начало. Генерал отошёл от окна, нажал кнопку селектора и коротко распорядился:       — Макарова ко мне, срочно. Пока адъютант выполнял приказ, Карпов ещё раз разложил на столе карту, испещрённую пометками, и сводную таблицу, в которой были перечислены все найденные машины с указанием их состояния, необходимого ремонта и предполагаемых сроков восстановления. Цифры, как всегда, были безжалостны: даже при самом оптимистичном раскладе, чтобы привести все девять танков в боеспособное состояние, требовались месяцы работы и колоссальные средства. Но генерал знал: первый шаг сделан, и это главное. В дверь постучали — три коротких, чётких удара.       — Войдите! Лейтенант Александр Макаров вошёл в кабинет всё с той же безупречной выправкой, которую Карпов отмечал у него ещё с первого курса. За последние дни он, кажется, немного осунулся — ответственность нового назначения давала о себе знать, — но взгляд оставался таким же прямым и спокойным. Фуражка под мышкой, китель застёгнут на все пуговицы, сапоги начищены до зеркального блеска. Образцовый офицер.       — Товарищ генерал-лейтенант, лейтенант Макаров по вашему приказанию прибыл!       — Вольно, Саша, вольно. — Карпов, в нарушение субординации, назвал его по имени — привилегия, которой удостаивались немногие. — Садись. Разговор будет долгий и, я надеюсь, продуктивный. Макаров опустился на стул, а генерал, взяв со стола папку с донесениями, подвинул её к нему.       — Читай. Это сводки поисковых групп за последние две недели. Александр раскрыл папку и пробежал глазами по строчкам. По мере чтения его брови поднимались всё выше.       — Девять машин? — он поднял взгляд на Карпова. — Это же... это же отличный результат, товарищ генерал!       — Я знаю, — кивнул Карпов, не скрывая удовлетворения. — Сабгайда нашёл три Т-34-76 в идеальном, можно сказать, состоянии. Голицын — трёх «Шерманов», включая редчайший экземпляр с HVSS. А Завьялов вообще превзошёл себя: два немецких танка Pz-III, Pz-IV и StuG IV, которого даже у ведущих мировых команд нет. Так что, лейтенант, начало положено. Макаров ещё раз перечитал сводки, теперь уже внимательнее, вникая в детали. Он отметил состояние машин, отсутствие двигателей у некоторых, степень коррозии, повреждения ходовой части. В голове его уже складывалась картина — пока ещё разрозненная, но с каждым новым фактом обретавшая всё более чёткие очертания.       — Я хочу услышать твоё мнение, — прервал его размышления Карпов. — Как командира будущей сборной. Что ты думаешь об этом танковом парке? И главное — что ты думаешь о наших дальнейших шагах? Макаров отложил папку, помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил — спокойно, обстоятельно, без лишней рисовки, но с той уверенностью, которая появляется у человека, знающего, о чём он говорит:       — Товарищ генерал-лейтенант, то, что мы имеем на данный момент, — это очень неплохой задел. Девять машин различных классов: средние танки, лёгкие, одна самоходка. Если грамотно распределить силы и средства, к началу следующего года мы можем поставить в строй пять, может быть, шесть машин. Этого хватит, чтобы начать тренировки, обкатать экипажи, отработать базовые тактические схемы. Но...       — Но? — Карпов прищурился.       — Но есть несколько серьёзных проблем. Первая — время. Ремонт каждой машины — это не просто замена масла и покраска. Нужно полностью перебрать ходовую часть, восстановить или заменить двигатели, привести в порядок вооружение, оптику, средства связи. Даже при условии, что корпуса целы и броня не имеет трещин, — а это, к счастью, так, — каждая машина потребует месяцев работы. Если мы будем восстанавливать все девять одновременно, мы рискуем не успеть ни к каким срокам.       — Что предлагаешь?       — Разделить парк на очереди. — Макаров подался вперёд, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который Карпов так хорошо помнил по выпускному экзамену. — Первая очередь — машины, которые можно ввести в строй быстрее всего. Три Т-34-76 — они в наилучшем состоянии, насколько я понял из донесений. Два М4А2 с 75-мм орудиями — у них ходовая часть требует серьёзного ремонта, но запчасти для «Шерманов» достать сравнительно легко. И Pz. IV — его корпус цел, двигатель отсутствует, но «Майбах» можно заказать. Итого шесть машин, которые можно подготовить к весне. Вторая очередь — всё остальное: М4А2(76)W HVSS как редкий экземпляр, требующий особого подхода, Pz. III и StuG IV. Их можно будет вводить в строй постепенно, по мере готовности.       — Разумно, — кивнул Карпов. — А как насчёт финансирования?       — Это вторая проблема. — Макаров вздохнул. — Запчасти, двигатели, орудия, снаряды — всё это стоит денег, и немалых. Для Сенша-до производят любые боеприпасы, это правда, но цена кусается. Плюс транспортировка, ремонтное оборудование, оплата труда технического персонала... Я не знаю точных цифр, но полагаю, что даже при самом экономном подходе речь идёт о десятках миллионов рублей. Карпов выслушал его молча, не перебивая, и, когда Макаров закончил, откинулся в кресле и сложил руки на животе.       — Ты правильно мыслишь, лейтенант. Я для того тебя и позвал, чтобы сверить наши соображения. Что касается финансов — тут могу тебя обрадовать. Министерство обороны подтвердило частичное финансирование нашей программы. Не всё, что нам нужно, но значительную часть. Остальное будем добирать из регионального бюджета, спонсорских средств и, возможно, частных пожертвований. В конце концов, мы представляем не просто училище — мы представляем Россию. Страна не даст нам пропасть. Он встал из-за стола, подошёл к большой карте, висевшей на стене, и поманил Макарова пальцем.       — Иди сюда, посмотри. Александр подошёл, карта была усеяна флажками и пометками: красные флажки — места, где уже побывали поисковые группы, синие — точки предполагаемых находок, зелёные — районы, которые ещё только предстояло обследовать.       — Девять машин — это хорошо, — продолжил генерал. — Но ты сам понимаешь, что для полноценной сборной этого мало. Ты упомянул, что в первую очередь нам нужны шесть машин. Я согласен. Но шесть машин — это не команда. Это, в лучшем случае, основа для одного взвода. Нам нужно как минимум тринадцать-пятнадцать танков, чтобы иметь возможность формировать тактические группы, менять состав в зависимости от противника, иметь резерв на случай поломок. Поэтому поиски продолжаются. Макаров кивнул, внимательно разглядывая карту.       — Я думал об этом, товарищ генерал-лейтенант. О том, какие машины нам нужны в первую очередь помимо тех, что уже найдены.       — И к какому выводу пришёл?       — Нам кровно необходимы Т-34-85, — твёрдо произнёс Макаров. — Это основа любой советской танковой группы. Более мощное орудие, чем у Т-34-76, просторная башня, лучшая оптика. Т-34-85 был становым хребтом бронетанковых войск во второй половине войны, и иметь хотя бы три-четыре такие машины — это стратегическая необходимость. Без них наша команда будет выглядеть неполноценной. — Согласен, — кивнул Карпов. — Что ещё? — Тяжёлые танки. ИС-2 — обязательно, его 122-мм пушка — это аргумент, против которого мало кто может устоять. Да, у него низкая скорострельность и ограниченный боекомплект, но одним своим присутствием на поле он меняет расклад сил. И самоходки: ИСУ-152, ИСУ-122, СУ-100. Особенно «Зверобой» — ИСУ-152. Эта машина наводила ужас на немецких танкистов, и не зря: один снаряд — и башни как не бывало. В условиях Сенша-до такие машины играют роль мобильной артиллерии, прикрывая наступление основных сил.       — А немецкая техника? — поинтересовался Карпов. — Завьялов нашёл нам Pz. IV и StuG IV. Может, имеет смысл искать ещё? Макаров на мгновение задумался.       — С немецкой техникой всё сложно, товарищ Генерал-лейтенант. «Тигр», «Фердинанд», «Королевский Тигр» — это, безусловно, легендарные машины. Красная Армия захватывала их в качестве трофеев, и некоторые из них могли сохраниться до наших дней. Но для нашего училища они, откровенно говоря, не годятся.       — Поясни.       — «Тигр» — это 57 тонн веса и капризная ходовая часть, которая ломалась через каждые сто километров. Его 88-мм орудие — мощнейшее, спору нет, но сам танк слишком тяжёлый и неповоротливый для спортивных соревнований. К тому же запчасти для «Тигра» найти практически невозможно, а те, что есть, стоят баснословных денег. «Королевский Тигр» — это вообще почти семьдесят тонн и двигатель, который не справлялся с такой массой даже в боевых условиях. Он постоянно перегревался, трансмиссия выходила из строя... Восстановить такую машину — всё равно что построить заново. «Фердинанд» — та же история: сложнейшая электромеханическая трансмиссия, которую сейчас никто не воспроизводит, чудовищный вес и сомнительная надёжность. Да, мы могли бы найти такую машину, но ремонт затянулся бы на годы, а результат был бы сомнительным.       — А «Пантера»? — спросил Карпов.       — «Пантера» — другое дело, — оживился Макаров. — Особенно Ausf. G. Это, пожалуй, лучший немецкий средний танк войны. Наклонная броня, мощная 75-мм пушка KwK 42 с длиной ствола в семьдесят калибров, способная поражать практически любую цель. Хорошая скорость и манёвренность для своего класса. По сочетанию характеристик «Пантера», возможно, даже превосходит Т-34-85 — по крайней мере, по вооружению и бронированию. Но, — Макаров сделал недолгую паузу. — У неё те же проблемы, что и у всей немецкой техники: сложность ремонта и обслуживания. Ходовая часть с шахматным расположением катков — это кошмар для механиков. Чтобы заменить внутренний каток, нужно снять половину внешних. Двигатель «Майбах» HL 230 требователен к качеству топлива и смазки. И запчасти для «Пантеры» стоят дороже, чем для советских машин. Так что если мы и возьмём «Пантеру», то не больше одной и двух машин, и только в том случае, если найдём экземпляр в хорошем состоянии. Карпов слушал лейтенанта с нескрываемым интересом. За те несколько минут, что длился монолог Макарова, он успел убедиться в правильности своего решения назначить его командиром сборной. Этот парень мыслил не просто как танкист — он мыслил как стратег, просчитывающий ситуацию на много ходов вперёд. Он говорил не об абстрактных «хороших танках», а о конкретных машинах, их сильных и слабых сторонах, о логистике, ремонте, стоимости содержания. Именно такой подход требовался для создания конкурентоспособной команды.       — Твои выводы совпадают с моими, — произнёс генерал, возвращаясь за стол. — Мы не будем гнаться за экзотикой. «Тигры», «Фердинанды» и «Королевские Тигры» пусть собирают те, у кого бюджет позволяет содержать такую технику. У нас другая задача: создать сбалансированный, надёжный и эффективный танковый парк, который сможет выступать на международном уровне. Поэтому приоритеты на ближайшее время следующие. Карпов взял со стола красный карандаш и начал делать пометки на полях сводной таблицы.       — Первое: Т-34-85 искать активно, подключать все возможные источники. Нужно минимум три-четыре машины. Второе: ИС-2 хотя бы один, лучше два. Третье: самоходки — ИСУ-152, ИСУ-122, СУ-100. Это наш огневой резерв. Четвёртое: если повезёт найти «Пантеру» Ausf. G в приличном состоянии — брать, но без фанатизма. Пятое: параллельно с поисками начинать восстановление уже найденных машин. Срок — к весне следующего года иметь на ходу не менее тринадцати-пятнадцати танков. Задача ясна?       — Так точно, товарищ генерал-лейтенант.       — Тогда ещё один момент. — Карпов выдвинул ящик стола и извлёк оттуда увесистую папку с грифом «Для служебного пользования». — Здесь предварительный календарь соревнований на следующий год. Федерация Сенша-до планирует провести отборочные турниры в нескольких регионах. Мы заявлены в Южном дивизионе. Конкуренты — танковые школы Краснодара, Ростова и ещё несколько команд, которые сейчас формируются. Если пройдём отбор — выходим на всероссийский уровень, а там, возможно, и на международный. Так что времени у нас в обрез. Макаров принял папку, но открывать не стал — положил на колени, ожидая дальнейших указаний.       — Я хочу, чтобы ты подготовил детальный план подготовки команды, — продолжил генерал. — Экипажи, распределение по машинам, график тренировок, тактические наработки. Всё, что посчитаешь нужным. Срок — неделя. Справишься?       — Справлюсь, товарищ генерал-лейтенант.       — Не сомневаюсь. — Карпов позволил себе ещё одну скупую улыбку. — И ещё, Саша... Твой младший брат, Дмитрий, насколько я знаю, недавно заходил и мы с ним поговорили - он будет в команде. Как ты к этому относишься? Макаров на мгновение замер. О брате он думал часто, но старался не смешивать семейные отношения со службой. Дмитрий был младше его на два года — горячий, порывистый, но талантливый танкист, уже успевший показать отличные результаты на учебных стрельбах и вождении. Александр знал, что брат мечтает попасть в сборную, но предпочитал, чтобы это решение принимало командование, а не он сам.       — Я буду рад видеть брата в команде, — ответил он осторожно. — Но только если это пойдёт на пользу команде. Родственные отношения не должны влиять на боевую эффективность.       — Правильный ответ, — одобрительно кивнул Карпов. — Именно поэтому я и назначил тебя командиром. Ты умеешь отделять личное от служебного. Ладно, иди. Работай. И помни: каждая найденная машина — это шаг вперёд. Но настоящая работа начнётся тогда, когда они встанут в строй. Макаров встал, одёрнул китель и уже взялся за ручку двери, когда генерал окликнул его:       — И вот ещё что, лейтенант. Завтра утром я жду тебя на полигоне. Будем смотреть, что из себя представляет твой брат в деле. Заодно и ты покажешь, чему научился.       — Есть, товарищ генерал-лейтенант! Макаров вышел из кабинета и на мгновение остановился в коридоре, переводя дыхание. За окнами уже совсем стемнело, и в здании училища царила тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем часов в приёмной. Александр посмотрел на папку, которую держал в руках, и вдруг ощутил всю тяжесть ответственности, легшей на его плечи. Тринадцать-пятнадцать танков к весне. Экипажи, тактика, снабжение. И где-то там, впереди — соревнования, где его команда будет представлять не просто училище, а всю страну.       Он усмехнулся про себя. Четыре года назад, поступая в В.Т.У., он и представить не мог, что окажется в самом центре событий, которые, возможно, войдут в историю российского танкового спорта. Тогда это казалось просто интересным приключением, возможностью послужить стране и заодно посидеть за рычагами настоящего танка. Теперь же это стало делом его жизни. Лейтенант Макаров поправил фуражку, сунул папку под мышку и зашагал по коридору — в сторону казармы, где его ждали недописанные планы, недосчитанные цифры и недремлющие мысли о том, как превратить разрозненный набор найденных в лесах и болотах машин в единый, слаженный боевой организм. А поиски тем временем продолжались. Где-то в бескрайних просторах России, от калининградских лесов до дальневосточных сопок, ещё ждали своего часа другие танки. И Волгоградское танковое училище намеревалось найти их все.