ГЛАВА 5: Пятнадцать

      Четвёртая неделя поисков принесла с собой осенние дожди, первые заморозки по ночам и двенадцатую машину в копилку Волгоградского танкового училища. Двенадцать танков — три Т-34-76, три «Шермана», Pz IV, Pz III, StuG IV, БТ-7А, Т-80 и уникальный Т-34-85М — уже стояли в ремонтных ангарах ВТУ, и механики колдовали над ними круглые сутки. Но генерал-лейтенант Карпов, чей аппетит рос пропорционально успехам поисковых групп, требовал большего. Самоходные установки по-прежнему оставались дефицитом — один StuG IV погоды не делал, а для полноценной тактической группы требовались и советские образцы.       Сообщение пришло из Пермского края. Местные поисковики-любители, прочёсывавшие леса в окрестностях Перми, наткнулись на самоходную установку, которая не значилась ни в одном реестре известной техники региона. Фотографии, приложенные к сообщению, заставили штаб ВТУ замереть: на снимках, сделанных в густом ельнике, угадывался силуэт СУ-85, но с явными отличиями от стандартной машины. Более массивная лобовая рубка, командирская башенка на крыше — деталь, которой у обычных СУ-85 не было, — и характерная маска орудия Д-5С. Ошибки быть не могло: в пермских лесах скрывалась СУ-85М — редчайшая модернизированная версия знаменитой самоходки. Возглавить экспедицию поручили Старшему Прапорщику Шашкову — человеку, о котором в училище ходили легенды. Степан Ильич Шашков, пятидесяти восьми лет, с лицом, напоминавшим географическую карту местности со множеством рек-морщин и возвышенностей-шрамов, был старейшим механиком ВТУ и обладателем феноменального чутья на технику. Говорили, что он мог учуять танк за три километра, как старый ищейка чует дичь, и за тридцать лет службы не потерял ни одной машины — ни на учениях, ни при транспортировке. В состав группы вошли семеро курсантов, включая старшего сержанта Дмитрия Макарова — того самого младшего брата командира сборной, который после возвращения из Казани рвался в каждую экспедицию подряд. Дмитрий, всё ещё находившийся под впечатлением от Т-34-85М, горел желанием найти нечто столь же уникальное, и когда узнал, что целью является модернизированная СУ-85, едва не подпрыгнул от восторга. «Это же почти как наш бронированный, только самоходка! — твердил он всю дорогу, пока колонна из двух КРАЗов и одного «Урала» сопровождения выезжала за ворота училища. — Усиленная броня, башенка, а увеличенный боекомплект — это вообще сказка! Представляешь, Саш?» Александр на этот раз остался в училище — его ждали неотложные дела по формированию экипажей и тактической подготовке, — но брата проводил лично и на прощание сунул ему в карман плитку шоколада: «Это тебе, чтобы мозги работали. Слушайся Шашкова, он плохого не посоветует. И не лезь на рожон, понял?» Дмитрий только отмахнулся: «Саш, ну что я, маленький? Всё будет в лучшем виде. Привезём вам эту красавицу — пальчики оближете!»       Дорога до Перми заняла почти трое суток. Колонна шла через Саратовскую область, через Самарскую, через Удмуртию — всё дальше на северо-восток, где осень уже вступила в полную силу и леса стояли в золотисто-багряном убранстве. Шашков, сидя в кабине головного тягача, большую часть пути молчал, и это молчание действовало на курсантов успокаивающе — в нём чувствовалась уверенность, не нуждавшаяся в словах. Лишь изредка он нарушал тишину короткими замечаниями: «Здесь заправимся» или «За этим поворотом — пост ДПС, не гони». Дмитрий, ехавший с ним в одной кабине, пробовал заводить разговоры о технике, но Шашков отвечал односложно, и в конце концов сержант сдался, уставившись в окно на проплывавшие мимо пейзажи. На третий день пути, ближе к вечеру, колонна достигла Перми. Город, раскинувшийся по берегам Камы, встретил их свинцовым небом и мелкой моросью, от которой не спасали ни плащ-палатки, ни кабины тягачей. Ночевать остановились на окраине, в небольшой мотострелковой части, чей командир — подполковник с простой русской фамилией Иванов — оказался человеком гостеприимным и выделил гостям целый кубрик с двухъярусными кроватями и горячей водой.       Утром, едва рассвело, к части подъехал представитель местных поисковиков — коренастый мужик лет сорока в камуфляжной куртке и высоких болотных сапогах, представившийся Алексеем. Именно он первым наткнулся на самоходку тремя неделями ранее и теперь вызвался проводить экспедицию к месту находки.       — Далеко? — коротко спросил Шашков, оглядывая проводника.       — Километров шестьдесят, — ответил Алексей. — Сначала по трассе, потом по грунтовке, а последние километров десять — пешком. Машины не пройдут: там сначала овраг, потом бурелом, потом болотце. Мы в прошлый раз на квадроцикле еле пробрались, и то до половины. Дальше — только ногами. Шашков кивнул, обернулся к курсантам и скомандовал:       — Берём инструмент, лебёдку ручную, тросы, фонари. Одежда — полевая, сапоги болотные. Через час выступаем. Час спустя колонна, оставив тягачи на окраине леса под охраной двух курсантов, двинулась вглубь пермских лесов. Шли цепочкой, след в след, стараясь не шуметь. Лес здесь был старый, сумрачный: вековые ели почти не пропускали дневной свет, а земля под ногами пружинила толстым слоем опавшей хвои. Воздух был влажным и холодным, пахло грибами и прелыми листьями. Где-то в вышине перекликались невидимые птицы, а под ногами то и дело попадались россыпи черники и брусники, уже тронутой первыми заморозками.       — Красиво тут, — тихо произнёс Дмитрий, шагавший сразу за Шашковым. — Глухо только. Неудивительно, что технику столько лет никто не находил.       — Глухомань — лучший хранитель, — отозвался Шашков, не оборачиваясь. — Если бы не глухомань, от нашей техники вообще ничего бы не осталось. Алексей, шагавший во главе колонны, остановился у неглубокого оврага, заросшего папоротником, и поднял руку:       — Здесь начинается самое трудное. За оврагом — бурелом, метров триста. Потом будет небольшая поляна, за ней — болотце. А сразу за болотцем — роща, где я её нашёл.       — Что значит «нашёл»? — уточнил Шашков. — Как ты вообще туда забрёл? Алексей усмехнулся, поправил лямку рюкзака и пустился в объяснения:       — Понимаете, я ведь не просто так по лесам шатаюсь. Я — член поискового отряда «Пермский рубеж», мы уже пятнадцать лет места боёв исследуем, солдат поднимаем, технику ищем. В этих краях в сорок втором — сорок третьем шли ожесточённые бои, хоть линия фронта здесь и не проходила. Тут формировались части для отправки на фронт, тут были учебные полигоны, ремонтные базы. В девяностые много техники бросили прямо в лесах — вывозили с закрывающихся частей, да не довозили. Вот я и подумал: а что если в этой роще что-то есть? Там, понимаете, такое место… Нехорошее место, я бы сказал.       — Нехорошее? — переспросил Дмитрий.       — А вы сами увидите. Поймёте. Они перебрались через овраг, цепляясь за корни деревьев и скользя по мокрой глине. Бурелом, о котором предупреждал Алексей, оказался ещё хуже, чем можно было предположить: поваленные стволы лежали крест-накрест, образуя настоящий завал, через который приходилось перелезать, подлезать и протискиваться. Курсанты, нагруженные инструментами, ворчали сквозь зубы, но Шашков, шагавший впереди, хранил молчание, и это молчание действовало на всех как приказ: не ныть, не останавливаться, идти вперёд. За буреломом открылась поляна — небольшая, окружённая со всех сторон высоченными елями. Трава на ней была примята, словно здесь совсем недавно проходил крупный зверь. Алексей на мгновение задержался, огляделся и махнул рукой:       — Туда, за болотце, уже недалеко. Болотце оказалось скорее заболоченной низиной — воды было по щиколотку, но сапоги всё равно увязали в рыжем торфе. Пахло стоячей водой и тиной, а под ногами хлюпало так, что казалось, ещё шаг — и провалишься по колено. Но проводник уверенно шагал по едва заметным кочкам, и группа, не отставая, двигалась за ним. Наконец, когда последний из курсантов выбрался на твёрдую землю, перед ними предстала роща — островок лиственных деревьев среди хвойного моря, окружённый густым подлеском и дикой малиной.       — Здесь, — сказал Алексей, и в его голосе прозвучала странная, почти торжественная нотка. — Я её так и назвал: «Пермский самоцвет». Потому что она — как драгоценный камень посреди этой глуши. Никому не нужная, забытая, а ценность-то какая! Он раздвинул кусты — и перед глазами поисковой группы предстала самоходная установка. Это была СУ-85, но не совсем та, к которой все привыкли по фотографиям и музейным экспонатам. Первое, что бросалось в глаза, — более массивная лобовая рубка с явно усиленным бронированием. Верхний лобовой лист был толще стандартного, это читалось по более глубоким сварным швам и чуть иному углу наклона. Но главное отличие находилось на крыше рубки: там, где у обычной СУ-85 был гладкий броневой лист, здесь возвышалась командирская башенка — небольшая, цилиндрическая, с пятью смотровыми щелями, точно такая же, как на Т-34-85 поздних серий. Эта деталь одна говорила о том, что перед ними не рядовая машина.       — А вот и СУ-85М, — произнёс Шашков, и в его голосе — впервые за всю экспедицию — прозвучало что-то похожее на волнение. — Модернизированная с усиленным лобовым бронированием, с командирской башенкой и с увеличенным бк. Выпущено всего ничего, до наших дней дожили единицы. И вот — стоит перед нами. Дмитрий, стоявший рядом, присвистнул с восторгом.       — Ничего себе… А я думал, это просто раздутая башня. Оказывается, командирская башенка! У стандартных СУ-85 такого же не было?       — Не было сержант, — подтвердил Шашков, обходя самоходку кругом. — У стандартных СУ-85 командир сидел в боевом отделении и пользовался перископическим прибором. Обзор был так себе. А здесь ему сделали отдельную башенку, как на танках. Это резко повышало ситуационную осведомлённость в бою. Командир мог крутить головой, не отвлекая наводчика, и быстрее обнаруживать цели. Самоходка стояла, утопая в зарослях дикой малины и крапивы почти по самую рубку. Корпус её, покрытый толстым слоем ржавчины, местами отслаивавшейся крупными хлопьями, сохранил, однако, все основные элементы. Гусеницы, хоть и проржавевшие, были целы. Опорные катки — те самые, с внутренней амортизацией — сидели на своих местах, хотя резиновые бандажи на некоторых из них отсутствовали. Орудие Д-5С калибра 85 мм смотрело в сторону рощи своим длинным стволом, и даже сквозь ржавчину можно было разглядеть, что оно не повреждено — ни трещин, ни пробоин, ни следов взрыва.       — А что с двигателем? — спросил Дмитрий осматривая самоходку. Шашков, кряхтя, забрался на корму самоходки и заглянул в моторный отсек через сорванную решётку воздухозаборника.       — Двигателя нет, сняли, — констатировал он через минуту. — Либо ещё при эксплуатации, либо потом, когда бросали. Но это не проблема — дизель В-2 мы хоть сейчас достанем, у нас их для Т-34 целый склад. Главное, что корпус цел.       — А броня? — не унимался Дмитрий. — Вы сказали — усиленное лобовое бронирование. Насколько усиленное? Шашков спустился на землю, отряхнул руки от ржавчины и подошёл к лобовой рубке.       — Вот, смотри, старший сержант. — Он указал на верхний лобовой лист. — У стандартной СУ-85 лоб рубки — сорок пять миллиметров, такой же, как у базового Т-34. А у этой, — он постучал обушком гаечного ключа по броне, — все 75-мм Как у нашего редкого Т-34-85М, который вы с братом из Казани привезли. Конструкторы решили: раз немецкие пушки становятся всё мощнее, надо усиливать защиту. Вот и усилили, добавив в наличие и командирскую башенку и увеличили бк — вместо 48 снарядов, здесь 56, если мне память не изменяет. Машина получилась тяжелее стандартной, но зато живучее и эффективнее. Алексей, всё это время стоявший в стороне и наблюдавший за реакцией гостей, вдруг подал голос:       — А я ведь её чуть не пропустил. Представляете? Шёл по лесу, смотрю — куча металла, думал, опять какой-нибудь брошенный грузовик или трактор. А потом пригляделся — орудие торчит! Я сначала глазам не поверил. Полез смотреть — точно, самоходка. Сфотографировал, отправил знакомому в музей, он мне и говорит: «Лёха, ты даже не представляешь, что ты нашёл. Это СУ-85М, их всего ничего было выпущено, и в России таких от силы две-три штуки сохранилось, да и те не на ходу». Ну, я сразу вам написал. — И правильно сделал, — одобрительно кивнул Шашков. — Твоя находка, Алексей, войдёт в историю нашего училища. Если мы её восстановим — а мы восстановим, — это будет одна из немногих действующих СУ-85М в мире. А возможно, и единственная. Курсанты, уже разобравшие инструменты и приступившие к детальному осмотру самоходки, работали споро и без лишней суеты — сказывалась практика предыдущих экспедиций. Один зарисовывал схему повреждений, другой фотографировал каждый узел, третий замерял толщину брони ультразвуковым дефектоскопом, который Шашков предусмотрительно захватил с собой. Четвёртый курсант, забравшись внутрь через командирский люк, докладывал обстановку:       — Внутри относительно сухо! Вода не стояла, только конденсат. Пол проржавел, но силовой набор целый. Орудие на месте, казённик вроде в порядке, механизмы наведения заржавели, но разрабатываются!       — Боекомплект? — спросил Шашков.       — Пусто, ни снарядов, ни гильз. Только укладки остались.       — Это ожидаемо — закажем. Для Сенша-до сейчас любые боеприпасы производят, и 85-мм — не проблема. Дмитрий, который всё это время вертелся вокруг самоходки, вдруг подошёл к Шашкову и спросил:       — Товарищ старший прапорщик, а почему про СУ-85М так мало известно? Я вот про СУ-85 слышал, про СУ-100 — тем более. А про неё — почти ничего. Почему? Шашков, до этого погружённый в изучение лобовой брони, выпрямился и посмотрел на Дмитрия долгим взглядом.       — Хороший вопрос. Видишь ли, старший сержант, СУ-85М появилась поздно. Её начали выпускать в конце сорок четвёртого, когда уже вовсю шли работы над СУ-100 — более мощной самоходкой со 100-мм орудием. СУ-85М была компромиссом: броню усилили, боекомплект увеличили, но орудие оставили прежним — 85-мм миллиметров. А военные уже хотели большего. Им нужна была машина, способная поражать «Тигры» и «Пантеры» с дальних дистанций, а 85-мм пушка для этого подходила не всегда. Поэтому, когда в серию пошла СУ-100, производство СУ-85М свернули. Сколько их всего выпустили — точно не известно, но речь идёт о считанных десятках, может быть, сотне машин. До наших дней дожили единицы. И большинство из них стоят в музеях. А эта, — Шашков кивнул на самоходку. — Судя по всему, попала сюда после войны. Возможно, её использовали как учебную мишень на одном из местных полигонов, а потом бросили за ненадобностью. Теперь мы её поднимем.       — И она будет нашей, — подытожил Дмитрий с той непосредственностью, которая была свойственна ему даже в самые серьёзные моменты. — Представляете, товарищ старший прапорщик, придёт на соревнования какая-нибудь немецкая команда на своих «Ягдпантерах» и «Штугах», а тут — раз, и наша СУ-85М выкатывается! С усиленной бронёй, с башенкой, с полным боекомплектом! Они же ахнут! Шашков позволил себе скупую улыбку — уголками губ, едва заметно.       — Ахнут — это хорошо. Но сначала надо её отсюда вытащить. Вытаскивать самоходку из леса пришлось три дня. Семь километров до места, где стояли тягачи, группа преодолевала в обратном направлении, теперь уже с грузом, и каждый метр давался с боем. Сначала СУ-85М вытаскивали из рощи, используя ручную лебёдку и систему блоков, закреплённых на толстых соснах. Самоходка, просидевшая в земле несколько десятилетий, не хотела покидать насиженное место — её гусеницы вросли в грунт, а днище прикипело к земле так, словно кто-то приварил его автогеном. Но Шашков, командовавший операцией, был невозмутим. Он лично проверял каждый трос, каждый узел крепления и отдавал приказы тихим, ровным голосом, который действовал на курсантов лучше любого громкоговорителя.       Когда самоходка наконец сдвинулась с места и поползла по брёвнам-каткам, уложенным на землю, раздался дружный вздох облегчения — и тут же новый приказ: «Не расслабляться, впереди болотце». Болотце, впрочем, обошли стороной — Алексей показал тропу, которая огибала топь по краю оврага, и хотя путь удлинился на добрых полкилометра, зато техника не увязла. Бурелом преодолели, растаскивая поваленные стволы в стороны и выкладывая из них же импровизированную дорогу. Овраг форсировали с помощью лебёдки и двух КРАЗов, которые курсанты, оставленные на охране, подогнали к самой кромке леса. На третий день, когда самоходка наконец заняла место на платформе тягача и была закреплена растяжками, Шашков позволил себе короткую передышку. Он стоял, прислонившись спиной к колесу КРАЗа, смотрел на заходящее солнце, золотившее верхушки пермских елей, и молчал. Дмитрий, заметив это, подошёл и встал рядом.       — Товарищ старший прапорщик, а о чём вы думаете? Шашков помолчал ещё немного, потом ответил:       — О том, сколько ещё таких машин лежит по лесам и болотам. И сколько из них мы никогда не найдём. Эта вот, — Шашков кивнул на самоходку. — Счастливая. Её нашли, её восстановят и нам подолгу послужит. А тысячи других так и сгниют в безвестности. И никто о них не вспомнит. Дмитрий не нашёлся, что ответить. Он стоял рядом со старым прапорщиком и думал о том, что каждая такая экспедиция — это не просто поиск техники. Это возвращение памяти. И пока в Волгоградском танковом училище есть такие люди, как Шашков, эта память будет жить. Вечером колонна тронулась в обратный путь. Тринадцать машин теперь числилось в активе ВТУ, и одной из них была СУ-85М — редчайшая модернизированная самоходка, ставшая тринадцатой по счёту и второй самоходной установкой в танковом парке училища. Впереди были долгие месяцы ремонта, восстановления и подготовки к соревнованиям, но это уже не пугало. Главное было сделано: машины возвращались домой. А поиски, как всегда, продолжались.

***

Ленинградская область встретила поисковую группу старшины Гришина промозглым октябрьским ветром с Балтики и низким, свинцовым небом, которое, казалось, вот-вот разродится затяжным дождём. Колонна из двух тягачей КРАЗ и одного «Урала» сопровождения уже вторые сутки пробиралась по разбитым просёлочным дорогам, петлявшим среди бескрайних болот и чахлых перелесков. Места здесь были глухие, дикие — не те парадные пригороды Петербурга с их дворцами и фонтанами, а суровая, первозданная земля, помнившая ещё удары шведских ядер и залпы крупповских гаубиц. Старшина Гришин — мужчина тридцати восьми лет, с лицом, обветренным до кирпичного оттенка, и руками, привыкшими к любой работе, от переборки двигателя до рытья окопов, — сидел в кабине головного тягача и молча курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Он был из той породы людей, которые не любят лишних слов, но зато умеют слушать и слышать. За десять лет службы в бронетанковых войсках он прошёл Чечню, потом — должность инструктора в учебном центре, а затем, когда грянула реформа и началось создание ВТУ, без колебаний перевёлся в Волгоград, поближе к танкам и подальше от кабинетной суеты. Карпов, знавший его ещё по совместной службе в Западной группе войск, ценил Гришина за спокойный нрав, аналитический склад ума и способность находить общий язык с кем угодно — от генерала до последнего разгильдяя-курсанта. Наводка пришла от ленинградских поисковиков — тех самых, что годами прочёсывали леса в районе бывшего Волховского фронта, поднимая останки солдат и находя забытую технику. Один из них, пожилой мужчина по фамилии Круглов, сообщил в штаб ВТУ, что в глухом лесу к юго-востоку от Любани, в районе старых торфяных разработок, стоит тяжёлый танк КВ-1. Никто его почему-то не нашёл раньше — то ли место слишком неприметное, то ли искали не там. Но факт оставался фактом: танк был, и танк ждал.       В состав группы вошли шестеро курсантов — все из числа тех, кто ещё не успел поучаствовать в предыдущих экспедициях и теперь рвались в бой. Среди них выделялся сержант Корнеев — невысокий, но необычайно жилистый парень с вечно прищуренными глазами и привычкой говорить короткими, рублеными фразами. Он был назначен старшим по группе курсантов и воспринял это назначение с той серьёзностью, какая свойственна людям, привыкшим отвечать за других.       — Товарищ старшина, — Корнеев, сидевший за рулём, на мгновение оторвал взгляд от дороги, — А точно КВ-1? Может, перепутали? Может, это ИС какой-нибудь или вообще Т-34? Гришин затушил сигарету, аккуратно спрятал окурок в жестяную банку, которую всегда возил с собой, и ответил, не повышая голоса:       — Круглов — мужик опытный. Он ещё в восьмидесятых с поисковиками начинал. Если говорит КВ — значит, КВ. Сомневаться не в наших правилах. Приедем — увидим.       — А почему КВ до сих пор никто не забрал? — продолжал допытываться Корнеев. — Это же не иголка в стоге сена, это сорок семь тонн. Не заметить трудно.       — Вот на месте и спросим, — коротко резюмировал Гришин, и Корнеев понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Дорога между тем становилась всё хуже. Асфальт закончился километров десять назад, уступив место гравийке, а гравийка — раскисшей грунтовке, на которой тягачи то и дело буксовали. Приходилось останавливаться, цеплять лебёдку за деревья и вытаскивать машины из грязи. Курсанты работали споро, без лишних разговоров, и Гришин, наблюдая за ними, мысленно ставил каждому оценку — привычка, выработанная годами инструкторской работы. К полудню добрались до условленного места — небольшой деревеньки, затерянной среди болот и лесов. Здесь их уже ждали. Круглов оказался сухощавым стариком лет семидесяти с лишним, с седой бородой, аккуратно подстриженной клинышком, и ясными голубыми глазами, которые смотрели на мир с тем спокойным любопытством, какое бывает у людей, много поживших и много повидавших. Одет он был в старую, но добротную штормовку, на ногах — кирзовые сапоги, на голове — вязаная шапочка, надвинутая почти до бровей. Рядом с ним стояли двое местных — мужики лет сорока, оба в камуфляже и резиновых сапогах, с рюкзаками за плечами.       — Здорово, танкисты, — Круглов шагнул навстречу и по очереди пожал руку Гришину, Корнееву и каждому из курсантов. Рукопожатие у него было крепкое, не по-стариковски. — Долго добирались?       — Терпимо, — ответил Гришин. — Дорога только подвела. Последние километры на честном слове ехали.       — Это у нас всегда так, — усмехнулся Круглов. — Места тут сами видите какие — болота, топи. Летом ещё ничего, а осенью хоть на танке езжай. Что вы, собственно, и делаете. Ну что, показывать?       — Показывайте, — кивнул Гришин. — Только сразу скажите: как вы на него вышли? Почему раньше не нашли? Тут ведь, судя по сводкам, чуть ли не каждый квадратный метр вдоль и поперёк прочёсан. Круглов хитро прищурился, поправил шапочку и ответил:       — А вот это, товарищ старшина, самая интересная часть истории. Пойдёмте, по дороге расскажу. Тут недалеко — километра три лесом. Ваши тягачи, правда, не пройдут — придётся оставить здесь. Танк потом будем вытягивать к дороге, тут уж ничего не поделаешь. Оставив тягачи под охраной двух курсантов, группа двинулась в лес. Круглов шагал впереди, удивительно легко для своего возраста, и на ходу рассказывал. Голос у него был тихий, но отчётливый, с характерным ленинградским выговором — мягким, интеллигентным, без просторечных искажений.       — Понимаете, какое дело, — начал он, раздвигая ветки орешника, — этот лес формально считается частью бывшего танкового полигона. Полигон закрыли в шестидесятых, территорию передали лесничеству, но кое-где до сих пор можно найти остатки мишенных полей, окопы, блиндажи. Мы тут работаем с девяностых, поднимаем солдат — тут же в сорок первом — сорок втором страшные бои шли, Волховский фронт, попытки прорыва блокады… Народу полегло — считать не пересчитать. Технику, конечно, тоже искали. Но этот КВ стоит в таком месте, куда просто так не забредёшь.       — А что за место? — спросил Корнеев, который шагал сразу за Кругловым.       — Торфяник старый, — пояснил старик. — Там ещё до войны торф добывали, потом бросили. Место гиблое, трясина кругом, только одна узкая гряда проходит, по которой можно пройти. Мы туда случайно забрели — уходили от грозы, хотели в лесу переждать, и наткнулись. Смотрю — стоит. Стоит, понимаете, как вкопанный, весь мхом заросший, но видно, что КВ. Я сначала глазам не поверил. А потом подошёл, осмотрел — точно, он. Тяжёлый танк КВ-1, вооружённый 76-миллиметровой пушкой ЗиС-5. Башня сварная, с характерной прямоугольной кормовой нишей. Такие башни ставили на поздние КВ-1, в сорок первом — начале сорок второго.       — А состояние? — поинтересовался Гришин.       — Состояние… — Круглов вздохнул. — Сами увидите. Лучше, чем могло бы быть, но хуже, чем хотелось бы. Он тут, почитай, восемьдесят лет стоит. Дожди, снега, морозы, оттепели. Броня держится, это КВ, он крепкий. А вот ходовая… Там не всё в порядке. Лес становился всё гуще. Сосны сменились елями, ели — берёзами, берёзы — осинами, а потом деревья вдруг расступились, и перед группой открылось обширное пространство, заросшее высокой, уже пожухлой травой и редким кустарником. Это и был тот самый старый торфяник — ровное, как стол, поле, окружённое со всех сторон стеной леса. Земля под ногами пружинила, чавкала, а кое-где из-под дёрна выступала чёрная, маслянистая вода. Пахло сыростью, болотом и чем-то ещё — тем особым запахом ржавого железа, который опытный поисковик чует за версту. И посреди этого поля, на небольшом возвышении — вероятно, единственном твёрдом клочке земли на всём торфянике, — стоял танк. Это был — КВ-1. Даже издалека его силуэт не спутаешь ни с чем: массивный, почти квадратный корпус, высокая башня, широкие гусеницы. Танк стоял, слегка накренившись на левый борт — видимо, грунт под ним просел за десятилетия, — и всем своим видом напоминал древнего исполина, задремавшего в ожидании часа, когда его снова призовут в бой. Башня была развёрнута чуть вправо, словно экипаж до последнего момента вглядывался в лес, выискивая противника, и ствол орудия — длинный, с характерным дульным утолщением — всё ещё смотрел туда, где когда-то, возможно, шли вражеские колонны.       — А вот и он, знакомьтесь, — тихо произнёс Круглов. — Клим Ворошилов собственной персоной. Гришин молча шагнул вперёд, и курсанты двинулись за ним, стараясь ступать осторожно — торфяник под ногами хлюпал и прогибался, обещая в любой момент превратиться в трясину. Но возвышение, на котором стоял танк, действительно было твёрдым: песчаная подушка, перемешанная с гравием, — видимо, остатки старой дороги или насыпи, по которой когда-то вывозили торф.       Вблизи КВ-1 производил ещё более сильное впечатление. Его броня, некогда выкрашенная в стандартный зелёный цвет, теперь была покрыта толстым слоем ржавчины, мха и лишайника. Местами ржавчина отслаивалась крупными хлопьями, обнажая под собой тёмный, почти чёрный металл, но — и это было самое главное — нигде не было видно сквозных пробоин. Танк не был подбит. Он был брошен. Башня — сварная, с характерной прямоугольной нишей в кормовой части — имела все признаки поздней модификации. Такие башни начали устанавливать на КВ-1 осенью 1941 года, отказавшись от более сложных в производстве литых башен ранних серий. Она была проще, технологичнее и, как ни странно, прочнее — сварные швы, выполненные на Ижорском заводе, держали удар не хуже литого металла, а по некоторым данным, даже лучше. Орудие ЗиС-5 — 76-мм танковая пушка, созданная на базе знаменитой дивизионной пушки ЗиС-3, — было на месте. Ствол, хоть и покрытый ржавчиной, не имел видимых повреждений, дульный тормоз отсутствовал — он и не был предусмотрен конструкцией, — а маска орудия сидела плотно, без перекосов. А вот ходовая часть выглядела печально. Левой гусеницы не было вовсе — она отсутствовала, и катки левого борта, лишённые поддержки, частично ушли в землю. Несколько опорных катков — массивных, с внутренней амортизацией — отсутствовали, их оси сиротливо торчали из балансиров. Надгусеничные полки, закрывавшие верхнюю часть ходовой с обеих сторон, были демонтированы — то ли ещё в годы эксплуатации, то ли позже, когда танк бросили. Без них танк выглядел непривычно оголённым, словно с него сняли часть одежды. Гришин медленно обошёл танк кругом, и его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение отразило целую гамму чувств: уважение, сожаление и что-то ещё, похожее на азарт.       — Ну, что скажешь, Корнеев? — спросил он, останавливаясь у кормы танка. Сержант, уже успевший заглянуть под днище и осмотреть ходовую часть, выпрямился и доложил:       — Состояние, прямо скажем, не ахти, товарищ старшина. Гусеница левая отсутствует полностью, правую нужно менять — траки проржавели. Трёх опорных катков нет, ещё два с разрушенными бандажами. Надгусеничные полки сняты. Двигатель, судя по отсутствию воздушных фильтров и состоянию выхлопных патрубков, не жилец. Но, — он сделал паузу, — корпус целый. Ни одной пробоины. Башня вращается — я проверил, туго, но идёт. Орудие на месте, казённик цел. Внутри бардак, но не смертельный. Гришин кивнул, принимая информацию, и повернулся к Круглову.       — Вы говорили, что это место — бывший полигон. Есть предположения, как он здесь оказался? Круглов, всё это время стоявший чуть поодаль и наблюдавший за осмотром, подошёл ближе и уселся на обломок бетонной плиты, торчавший из травы.       — У меня есть одна версия, — отвечал Круглов. — Я тут порылся в архивах, пока вас ждал. Этот полигон в сорок втором использовался для испытаний новой техники, которую поставляли на Волховский фронт. В основном — танки, которые приходили с заводов после ремонта или прямо с конвейера. Тут их обкатывали, пристреливали орудия, проверяли ходовую. А потом — сразу в бой, до передовой отсюда километров пятьдесят, не больше. Думаю, этот КВ пригнали сюда для ремонта или испытаний, а потом что-то пошло не так.       — Что именно? — спросил Корнеев.       — Поломка, — пожал плечами Круглов. — Или кончилось топливо. Или экипаж получил приказ отходить пешком — такое тоже бывало. Танк заглох, его попытались завести — не вышло. Сняли всё, что можно было снять: гусеницу, катки, полки. Слили горючее, забрали пулемёты, оптику. И ушли. А танк остался. Ждать.       — Долго же он ждал, — тихо произнёс один из курсантов.       — Семьдесят лет, — подтвердил Круглов. — Почти век и дождался. Гришин, закончив осмотр корпуса, забрался на броню и заглянул в командирский люк. Внутри было темно, пахло ржавчиной и прелой листвой. Он включил фонарь и осмотрел боевое отделение. Сиденья отсутствовали — видимо, их сняли ещё тогда, в сорок втором. Укладки для снарядов зияли пустотой. Но рычаги управления, педали, приборная панель — всё было на месте, хоть и покрыто слоем окислов.       — А знаете, — произнёс он, спускаясь обратно, — у этого танка есть одна интересная особенность. Вы обратили внимание на башню?       — Сварная, — кивнул Корнеев. — С кормовой нишей.       — Именно. Такие башни ставили на КВ-1 выпуска осени-зимы сорок первого. Но есть нюанс. Видите, вот здесь, — он указал на стык лобового и бортового листов башни. — Какой шов? Это ручная сварка, причём очень качественная. А вот здесь, на корме — сварка автоматическая, под флюсом. Это значит, что башню делали на разных заводах или в разное время. В сорок первом такое случалось сплошь и рядом, потому что заводы эвакуировали, оборудование перевозили, а танки нужны были срочно и пускай сырыми. И эта башня... — Старшина постучал по броне костяшками пальцев, — Видать пережила всё. Войну, десятилетия под открытым небом, морозы, дожди, жару. И до сих пор цела, вот что значит качественная работа. Курсанты, внимательно слушавшие старшину, с новым интересом разглядывали танк. Каждый из них понимал, что перед ними не просто машина, а свидетель истории, переживший свою эпоху и дождавшийся того дня, когда о нём наконец вспомнят.       — Ну что ж, — Гришин хлопнул себя по коленям и поднялся на ноги, — с осмотром закончили. Теперь главный вопрос: как будем вытаскивать? Корнеев? Сержант, который всё это время делал пометки в блокноте, поднял голову.       — Предлагаю следующий план, товарищ старшина. Первое: отрываем танк от грунта. Днище прикипело к земле, нужно поддомкратить. Второе: разбираем правую гусеницу — она всё равно не жилец, траки менять. Третье: выстилаем дорогу от танка до края торфяника брёвнами или металлическими матами, если есть. Четвёртое: цепляем лебёдку за деревья на том берегу и тащим. Пятое: на твёрдой земле уже можно подогнать КРАЗы и грузить на платформу.       — Разумно, — одобрил Гришин. — Сколько времени?       — День на подготовку, день на эвакуацию. Если всё пойдёт по плану.       — А если не по плану?       — Тогда три дня, — честно ответил Корнеев. — Но мы справимся. Гришин посмотрел на курсантов — те стояли, ожидая приказа, и в их глазах не было ни страха, ни сомнения. Только азарт и готовность работать.       — Хорошо, — сказал он. — Начинаем. И помните: это КВ. Он весит сорок семь тонн. Если он начнёт падать — не геройствовать, отходить в стороны. Мёртвый герой танк не починит. Вопросы? Вопросов не было. Курсанты разобрали инструменты и принялись за работу. Круглов, наблюдая за ними, удовлетворённо кивнул и тихо сказал, обращаясь скорее к самому себе:       — А ведь дождался старик. Дождался. Работа по эвакуации КВ-1 заняла двое суток — чуть меньше, чем предполагал Корнеев в своём пессимистичном прогнозе. Сначала танк поддомкратили с четырёх сторон и подложили под днище толстые дубовые брусья, чтобы оторвать его от земли. Затем разобрали правую гусеницу — траки, проржавевшие до такой степени, что многие из них рассыпались при первом же прикосновении, аккуратно сложили в кузов «Урала» как образцы для заказа новых. Отсутствовавшие опорные катки Гришин распорядился снять с левого борта — всё равно тот был без гусеницы, — и использовать как шаблоны для отливки новых. Самым трудным оказалось проложить дорогу через торфяник. Брёвна, которые курсанты таскали из леса, уходили в трясину почти полностью, и приходилось укладывать их в три слоя, чтобы получить более-менее твёрдое основание. К концу первого дня все вымотались до предела, но никто не жаловался — каждый понимал, что они делают общее дело, и дело это стоит любых усилий. На второй день, когда дорога была готова, начали буксировку. КРАЗ, подогнанный к краю торфяника, закрепили тросами за два вековых дуба — для дополнительной опоры, чтобы тягач не утащило в болото вместе с танком. Лебёдка, натужно завывая, натянула трос, и многотонная махина, нехотя, миллиметр за миллиметром, поползла по бревенчатому настилу. Гришин стоял в стороне и командовал процессом — тихо, без крика, но каждое его слово было слышно и понятно. Через четыре часа КВ-1, перевалившись через последнее бревно, утвердился на твёрдой земле.       — Есть! — выдохнул Корнеев, и курсанты ответили ему дружным, почти радостным гулом. Погрузка на платформу тягача прошла без происшествий — благо, КВ-1 был без одной гусеницы и весил чуть меньше обычного. Его закатили на платформу с помощью лебёдки и закрепили растяжками. Теперь он возвышался над колонной, словно монумент самому себе, и в лучах заходящего солнца его броня, всё ещё покрытая ржавчиной, но уже готовая к новой жизни, отливала тусклым багрянцем. Перед отъездом Круглов подошёл к Гришину и крепко пожал ему руку.       — Спасибо, старшина, — сказал он. — За то, что не забываете. Знаете, я ведь за сорок лет поисковой работы много чего нашёл. И танки, и самолёты, и пушки. Но каждый раз, когда вижу, как машина покидает своё последнее пристанище и отправляется в новую жизнь, у меня вот здесь, — он прижал ладонь к груди, — тепло становится. Значит, не зря живу. Значит, помним.       — Помним, — эхом отозвался Гришин. — И будем помнить, а этот КВ мы восстановим. Даю слово. Колонна тронулась. Четырнадцатая машина — тяжёлый танк КВ-1 с пушкой ЗиС-5, сварной башней и богатой историей, которую ещё предстояло восстановить по архивным документам, — покидала ленинградские леса, чтобы отправиться в Волгоград. Там, в ангарах ВТУ, её уже ждали механики, готовые приступить к ремонту. Там ждали курсанты, мечтавшие сесть за рычаги настоящего КВ. Там ждал генерал-лейтенант Карпов, который, получив донесение о находке, удовлетворённо хмыкнул и сделал очередную пометку в своей сводной таблице. Четырнадцать машин. Из них два тяжёлых танка, восемь средних, два лёгких и две самоходки. Парк ВТУ рос, пополнялся, обретал форму. До заветных пятнадцати оставалась одна машина. Но это уже была другая история, которая ждала своего часа где-то там, в бескрайних просторах необъятной страны. А пока колонна шла на юг, увозя с собой КВ-1, который восемьдесят лет ждал этого момента. И дождался.

***

Нижегородская область встретила поисковую группу прапорщика Дорофеева тихой, безветренной погодой — той особенной, какая случается в средней полосе России в конце октября, когда листва уже облетела, но снег ещё не выпал, и земля лежит чёрная, влажная, готовая к долгой зиме. Колонна из двух КРАЗов и одного «Урала» сопровождения шла по трассе М7, мимо бескрайних полей, перемежавшихся перелесками, мимо деревень с покосившимися церквушками и новенькими коттеджами, мимо заправочных станций и придорожных кафе, где пахло разогретыми чебуреками и свежезаваренным чаем. Прапорщик Дорофеев — Николай Иванович, сорока трёх лет, мужчина с лицом добродушного медведя и руками, способными завязать в узел танковый трос, — сидел в кабине головного тягача и смотрел на дорогу. Он был из той породы людей, которые никогда не суетились. Его движения были неторопливы, но точны; его слова — немногочисленны, но всегда по делу. В училище его знали как лучшего специалиста по лёгкой бронетехнике. Если Голицын был экспертом по ленд-лизу, а Шашков — по самоходкам, то Дорофеев мог с закрытыми глазами перебрать двигатель Т-60, отрегулировать ходовую часть Т-70 и определить на слух неисправность в трансмиссии Т-80. Поэтому, когда из Нижегородской области пришло сообщение о найденной самоходной установке, Карпов, не задумываясь, назначил командиром экспедиции именно его.       Сообщение пришло не от поисковиков-любителей, а по официальному каналу — из 79-го отдельного танкового полка, дислоцированного под Нижним Новгородом. Командир полка, полковник Тихонов, сообщал, что в распоряжении части имеется образец исторической бронетехники, который командование готово передать Волгоградскому танковому училищу. Что именно за образец — в сообщении не уточнялось, но Дорофеев, прочитав скупые строки, почему-то сразу подумал о СУ-76М. Чутьё, выработанное годами, подсказывало: это она. Лёгкая, юркая, с открытой рубкой и 76-мм пушкой ЗиС-3 — самой массовой советской артиллерийской системой войны, которую ставили и на дивизионные лафеты, и на самоходные шасси. В состав группы вошли шестеро курсантов. Командование ими поручили сержанту Лаврову — высокому, худощавому парню с вечно серьёзным выражением лица и привычкой поправлять очки, которые он носил вопреки всем уставным нормам. Лавров был одним из лучших курсантов третьего курса, отличался феноменальной памятью на технические характеристики и мог наизусть цитировать целые страницы из наставлений по эксплуатации бронетехники. Правда, в полевых условиях его энциклопедические знания иногда уступали место практической неопытности, но Дорофеев считал, что лучший способ научиться — это делать, и потому взял Лаврова в экспедицию без колебаний.       — Товарищ прапорщик, — Лавров, сидевший за рулём, на мгновение оторвал взгляд от дороги, — разрешите вопрос?       — Валяй, сержант.       — Как вы думаете, что за самоходка нас ждёт? В сообщении же не сказано. Может, ещё одна СУ-85? Или, может, ИСУ-152? Дорофеев усмехнулся в усы.       — ИСУ-152 в Нижегородской области? Сомневаюсь. «Зверобои» — они больше по северо-западу да по Дальнему Востоку. А вот СУ-76М — это машина, которую можно найти где угодно. Их ведь понастроили больше четырнадцати тысяч штук — больше, чем любых других самоходок. Так что ставлю на неё.       — СУ-76М… — Лавров на мгновение задумался. — Лёгкая самоходка на базе Т-70, открытая рубка, орудие ЗиС-3. Бронирование — лоб тридцать пять миллиметров, борт пятнадцать. Экипаж — три человека. Масса — десять с половиной тонн. Максимальная скорость — сорок один километр в час по шоссе.       — Отлично, сержант, — одобрительно кивнул Дорофеев. — Теорию ты знаешь. Посмотрим, как у тебя с практикой. До Нижнего Новгорода добрались к вечеру. Город, раскинувшийся на слиянии Оки и Волги, встретил колонну огнями набережных, гулом автомобильных пробок и тем особым, чуть влажным воздухом, какой бывает только у большой воды. Ночевать остановились на окраине, в гостинице для военнослужащих, а наутро, едва рассвело, двинулись к месту назначения. 79-й отдельный танковый полк располагался за городской чертой, среди обширных полей, которые когда-то, вероятно, были колхозными угодьями, а теперь служили полигоном для боевой подготовки. Воинская часть выглядела внушительно: капитальный бетонный забор, КПП с бронированными воротами, флаг Российской Федерации на высоком флагштоке. На КПП колонну уже ждали — дежурный офицер, сверив документы, дал добро на въезд и сообщил, что командир полка ожидает гостей в штабе.       Дорофеев, оставив курсантов у машин, направился в штаб. Лавров, как старший по группе, последовал за ним. В штабе их встретили трое офицеров. Первый — полковник Тихонов, командир полка, мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и усталым, но внимательным взглядом. Рядом с ним стояли двое: подполковник с густыми чёрными усами, представившийся заместителем по вооружению, и майор — начальник бронетанковой службы полка, чьи руки были перепачканы чем-то похожим на графитовую смазку.       — Прапорщик Дорофеев, Волгоградское танковое училище, — представился Николай Иванович, приложив руку к фуражке. — Прибыл по распоряжению генерал-лейтенанта Карпова для осмотра и приёмки техники.       — Наслышаны о вашем училище, — полковник Тихонов крепко пожал ему руку. — Карпов — настоящий генералище. Мы с ним вместе в академии учились, правда, на разных курсах. Как он там, держится?       — Держится, товарищ полковник. И вам того же желает.       — Ну, спасибо. — Тихонов улыбнулся, и улыбка эта неожиданно преобразила его усталое лицо, сделав его почти молодым. — Ладно, к делу. Вы за самоходкой приехали, я правильно понимаю?       — Так точно. Что за машина, разрешите узнать?       — А вот пойдёмте и посмотрите, — Тихонов сделал приглашающий жест. — Честно говоря, нам она без надобности. Стоит в боксе уже несколько лет, занимает место. Мы её восстановили в своё время — думали, может, на парады выводить или в музей передать. Но руки не доходили. А тут узнали, что вы по всей стране технику собираете, и решили: пусть лучше у вас работает, чем у нас простаивает. Машина хорошая, жалко, если пропадёт. Они вышли из штаба и направились в сторону парка боевых машин. Полковник шагал впереди, заложив руки за спину, и на ходу рассказывал о своей части. Полк был танковым лишь номинально — на вооружении стояли в основном Т-72Б3, несколько Т-80У и рота мотопехоты на БМП-2. Парк содержался в образцовом порядке: ровные ряды машин, чисто выметенный асфальт, аккуратные ангары с новыми воротами. Чувствовалось, что командир полка — человек хозяйственный и требовательный.       — Сюда, — Тихонов свернул к небольшому кирпичному гаражу, стоявшему чуть поодаль от основных ангаров. — Это наш, так сказать, исторический уголок. Здесь у нас две машины: одна — БТР-40, ещё на ходу, но не используется, и вторая — то, за чем вы приехали. Перед гаражом их уже ждал пожилой прапорщик с ключами в руках. Увидев Дорофеева, он понимающе кивнул — мол, свои люди, — и принялся отпирать ворота. Створки разъехались в стороны, и в полумраке бокса перед гостями предстала самоходная артиллерийская установка.       — Вот она — СУ-76М, — произнёс Тихонов с той особой, чуть торжественной интонацией, какая бывает у людей, показывающих нечто ценное. — Легендарная советская «коломбина», «сучка», «жу-жу» или «голожопый Фердинанд» — как её называли на фронте. Лёгкая, манёвренная, с отличной пушкой. Между прочим, эта машина прошла войну — мы по номерам пробивали, она была выпущена в сорок третьем, воевала на Втором Белорусском фронте. Потом ещё долго стояла на вооружении, пока не попала к нам. Мы её восстановили лет пять назад — перебрали двигатель, ходовую, заменили часть броневых листов. Покрасили заново. Так что она в полном порядке. Дорофеев шагнул в бокс, и СУ-76М предстала перед ним во всей красе. Это была небольшая, даже изящная по сравнению с массивными ИСУ и СУ-100 машина. Её корпус, сваренный из катаных броневых листов, имел простую, рациональную форму. Лобовой лист был установлен под значительным углом, что увеличивало приведённую толщину брони, а борта были почти вертикальными. Но главной особенностью СУ-76М, сразу бросавшейся в глаза, была открытая сверху и сзади боевая рубка. Никакой крыши, никакой защиты от дождя и осколков сверху — только броневые листы спереди и с боков. Это делало самоходку уязвимой для атак с воздуха, броска гранат, бутылок с зажигательной смесью и артиллерийского огня, но зато обеспечивало отличный обзор и вентиляцию, что в жарком бою было немаловажно. Орудие — 76-мм дивизионная пушка ЗиС-3, установленная на станке в передней части рубки, — смотрело в сторону ворот. Это было то самое орудие, которое в буксируемом варианте стало самым массовым советским артиллерийским орудием войны и получило от немецких солдат уважительное прозвище «ратш-бум» — за характерный звук выстрела, когда снаряд прилетал быстрее, чем звук выстрела. В самоходном варианте ЗиС-3 сохранила все свои достоинства: надёжность, скорострельность до пятнадцати выстрелов в минуту в умелых руках, хорошую баллистику и широкий ассортимент боеприпасов — от бронебойных до осколочно-фугасных.       Вся машина была выкрашена в ровный зелёный камуфляж — тот самый, стандартный для советской бронетехники позднего военного периода. Краска лежала гладко, без потёков и вздутий, а белые тактические номера на бортах рубки были нанесены аккуратно, через трафарет. Гусеницы, мелкозвенчатые, с открытыми шарнирами, были натянуты как положено. Опорные катки — штампованные, с резиновыми бандажами — выглядели как новые. Даже инструментальный ящик на корме был на месте и даже, судя по отсутствию ржавчины на петлях, открывался.       — Красавица, — тихо произнёс Лавров, и в его голосе прозвучало то самое благоговение, которое испытывает каждый настоящий танкист при виде ухоженной боевой машины.       — Не то слово, — согласился Дорофеев. — В каком она состоянии технически? Заводится?       — А вы попробуйте, — усмехнулся Тихонов и кивнул прапорщику. — Михалыч, давай. Пожилой прапорщик, тот самый, что открывал ворота, бодро забрался на корму самоходки, откинул люк моторного отсека и что-то поколдовал внутри. Через минуту он перебрался в открытую рубку, сел на место механика-водителя и нажал на кнопку стартера. Двигатель — два спаренных автомобильных мотора ГАЗ-202, соединённых в единый блок, — чихнул, кашлянул и вдруг заработал ровно, басовито, наполняя бокс сизым выхлопным дымом. Звук был непривычный — не глубокий рокот танкового дизеля, а более высокое, стрекочущее гудение, свойственное бензиновым двигателям.       — Порядок! — крикнул прапорщик, перекрывая шум мотора. — Работает как часы! Дорофеев удовлетворённо кивнул. СУ-76М действительно была в отличном состоянии. Даже двигатель не подвёл — а ведь именно двигатели были слабым местом этих самоходок. Спаренная установка из двух моторов ГАЗ-202, каждый мощностью по семьдесят лошадиных сил, была сложна в эксплуатации, требовала синхронизации и часто выходила из строя. Но конкретно этот экземпляр, судя по ровной работе, был обслужен на совесть.       — Сколько снарядов в боекомплекте? — спросил Лавров, который уже успел обойти самоходку кругом и теперь стоял возле открытой рубки, заглядывая внутрь.       — Штатно — шестьдесят выстрелов, — ответил Дорофеев. — В укладках вдоль бортов и на полу боевого отделения. Но сейчас, я полагаю, пусто.       — Пусто, — подтвердил Тихонов. — Снаряды мы не храним, сами понимаете — боеприпасы, учёт, все дела. Но заказать — не проблема. Вы же для Сенша-до всё равно специальные закупаете, я правильно понимаю?       — Так точно. Специальные спортивные снаряды, с уменьшенной пробивной способностью. Федерация Сенша-до сертифицирует поставщиков, так что с этим проблем не будет. Дорофеев тем временем забрался в рубку и осмотрел внутреннее пространство. Боевое отделение было тесным, но не таким cramped, как в Т-34. Открытая сверху рубка давала ощущение простора, хотя в бою это означало уязвимость от осколков и пуль. Сиденья — механика-водителя слева, наводчика справа и командира позади — были на месте, обшиты новым дерматином. Прицельные приспособления — панорамный прицел и телескопический прицел — были чистыми и, судя по отсутствию пыли, исправными. Рычаги управления, педали, рукоятки — всё двигалось плавно, без заеданий.       — Товарищ полковник, — Дорофеев спрыгнул на землю и повернулся к Тихонову, — разрешите вопрос?       — Спрашивайте. — Как она у вас оказалась? Я понимаю, БТР-40 — это ещё куда ни шло, но СУ-76М — машина редкая. Откуда она в танковом полку? Тихонов усмехнулся, заложил руки за спину и начал рассказывать:       — Это история, я бы сказал, почти детективная. В девяностые годы, когда повсюду был бардак, мой предшественник — тогдашний командир полка, полковник Кошелев, — получил приказ свозить на территорию части всю старую технику, которую можно было спасти от расхищения. Свозили всё подряд: грузовики, бронетранспортёры, танки. И вот среди этого хлама оказалась она — СУ-76М. Стояла в каком-то заброшенном ангаре, без гусениц, с разбитым двигателем и проржавевшей рубкой. Хотели её списать и порезать на металл, но нашёлся один энтузиаст — тогдашний начальник бронетанковой службы, подполковник Савельев. Он упёрся и сказал: «Не дам резать. Это история. Мы её восстановим». И восстановили. Пять лет возились, но довели до ума. С тех пор она стоит у нас в боксе. Иногда заводим, прогреваем, даже пару раз на полигон выезжали — для души, так сказать. Но на службе она не состоит.       — И вам не жалко отдавать? — спросил Лавров.       — Жалко, — честно признался Тихонов. — Но я вам так скажу: машина должна работать. Это не музейный экспонат, не памятник. Это самоходка, созданная для боя. Пусть даже для спортивного. У вас она будет жить, двигаться и стрелять. А у нас — пылиться в боксе. Так что забирайте. Только обещайте, что будете за ней ухаживать.       — Обещаем, товарищ Полковник — твёрдо сказал Дорофеев. Погрузка СУ-76М прошла на удивление быстро. В отличие от предыдущих экспедиций, где технику приходилось вытаскивать из болот и буреломов, здесь самоходка стояла в тёплом, сухом боксе и была полностью исправна. Её завели своим ходом, и Лавров, которому Дорофеев доверил сесть за рычаги, медленно вывел машину из гаража. Самоходка двигалась плавно, без рывков, её гусеницы мягко ступали по бетону, а двигатель работал ровно, как хорошо настроенный музыкальный инструмент. Курсанты, стоявшие у тягачей, встретили её появление одобрительными возгласами.       — Вот это я понимаю — техника! — воскликнул один из них, рыжеволосый крепыш по фамилии Синицын. — Не то что наши ржавые находки. Эта прямо сейчас в бой готова!       — В бой не в бой, а на соревнования — вполне, — отозвался Дорофеев. — Подкрасим кое-где, боекомплект закажем, и можно выставлять. СУ-76М закатили на платформу головного КРАЗа и закрепили растяжками. Теперь она возвышалась над колонной — небольшая, ладная, с задранным в небо стволом ЗиС-3, — и выглядела так, словно только что сошла с конвейера, а не прошла через десятилетия забвения. Перед отъездом Дорофеев ещё раз поблагодарил полковника Тихонова, и тот, пожимая ему руку.       — Будем беречь, товарищ полковник, — пообещал Дорофеев. — И не только её, у нас теперь пятнадцать машин — каждая со своей историей. И мы всех их вернём в строй. Колонна тронулась. Впереди были сотни километров обратной дороги, но теперь каждый участник экспедиции чувствовал не только усталость, но и глубокое удовлетворение. Пятнадцатая машина — и третья самоходка в парке ВТУ — покидала Нижегородскую область, чтобы присоединиться к своим собратьям в Волгограде. А в штабе училища генерал-лейтенант Карпов, получив донесение о находке, закрыл папку со сводной таблицей и удовлетворённо откинулся в кресле. Пятнадцать машин. Ровно столько, сколько требовалось для минимальной комплектации сборной. Три Т-34-76, три «Шермана», по одной Т-34-85М, Pz IV, Pz III, StuG IV, БТ-7А, Т-80, СУ-85М, КВ-1 и теперь — СУ-76М. Четыре средних танков советского производства, три американских средних танка, два немецких средних танка, две советские лёгкие машины, один советский тяжёлый танк, две советские самоходки и одна немецкая самоходка. Разнообразный, сбалансированный парк, способный решать любые тактические задачи. Поиски, длившиеся больше месяца и охватившие полстраны, были завершены. Карпов снял трубку телефона и набрал номер Макарова.       — Александр, — сказал он, когда в трубке раздался голос лейтенанта, — поиски окончены. У нас пятнадцать машин. Теперь дело за нами, назначить и подготовить экипажи. В ответ из трубки донеслось короткое, но полное скрытого энтузиазма:       «Есть, товарищ генерал-лейтенант».