1 Глава «Когда мечты разбились о реальность»

«Главная ошибка Создателя — даровать душам выбор. Желание найти свой путь чаще приводит к разрушению, чем к созиданию»

„Проповедь о Сожалении“, том 42

***

«Тот, кто не сложил меч»

***

      Улицы рыбацкого городка были на редкость тихими. Слишком тихими — будто сама жизнь покинула эти серые, забрызганные солью улочки. Ветер гнал по камням обрывки сетей и клочья старых газет, звенел ржавыми вывесками и глухо хлопал ставнями полуразрушенных домов. Люди здесь двигались медленно, устало, будто тянули на плечах весь этот город — его сырость, бедность и тоску. Они кивали знакомым, бросая короткие приветствия, а когда останавливались поговорить, то с жаром обсуждали свежие сплетни: кто продал улов, кто утонул, кто сбежал с долгами.       Стоило любому выйти на главную улицу, взгляд неизменно обращался к зданию в глубине сада. Когда-то оно было украшением города: среди простых и убогих домов сияло оно яркостью, ухоженностью и каким-то особым шармом. Во всем городе не нашлось бы столько цветов, сколько росло вокруг этого места.       Теперь же разбитые окна зияли чёрными провалами, двери были заколочены, а выгоревшая мансарда осыпалась на землю. И всё равно дом выделялся на фоне общей серости — словно воспоминание о роскоши, ставшей ненужной. Таков был Публичный Дом.       Из-за поворота резко вышел человек. Проходя мимо опустевшего здания, он мельком взглянул на него, остановился, постоял несколько секунд у кованых ворот и, тихо хмыкнув, решительно направился дальше — к пристани.       Его фигура сразу бросалась в глаза: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которая ощущалась в каждом его движении. Бритая голова, смуглая кожа, пара глубоких шрамов на лице и холодные карие глаза — всё это делало его похожим на человека, привыкшего к войне. Местные, завидев незнакомца, торопливо отводили взгляды и спешили убраться с дороги: военные в их краях никогда не сулили ничего хорошего.       Сам мужчина, казалось, не замечал ни страха, ни перешёптываний. Он шёл быстрым шагом, крепче сжимая рукоять меча, стараясь не выдать волнения. В нём смешались нетерпение и предвкушение, словно пламя, разгорающееся под кожей. Эти чувства распалялись с каждым шагом, но он держал себя в руках.       К счастью, пристань оказалась недалеко — в паре минут ходьбы от заброшенного борделя.       Старик-лодочник, с редкими седыми волосами и густыми, сросшимися бровями, вздрогнул, когда перед ним словно из воздуха выросла массивная фигура. И было от чего вздрогнуть: высокий, слишком высокий рост, широкие плечи, мрачное выражение лица и меч на поясе — всё это могло напугать даже человека с железными нервами. А старичок явно к таким не относился. — Лодку. Автоматизированную. Рабочую, — коротко бросил мужчина хриплым, глухим голосом, что дополнял его мрачную внешность. Хотя было достаточно иронично называть мрачным того, чьи брови и ресницы в свете восходящего солнца горели огнём, — Самую лучшую, что у тебя есть. — А-а… к-к-куда вам, мил господин? — дед, косясь на меч, нерешительно доставал бумаги для оформления аренды. — И на сколько брать будете? — На несколько суток. К острову Шэридан, — недовольно отозвался незнакомец. Несмотря на то что ему было уже за сорок, внешне он выглядел моложе — разве что взгляд выдавал прожитые годы. — Не знаю, сколько времени уйдёт. Пиши приблизительно. — Тьфу ты… И чего вас всех на Божий остров тянет? — Пробурчал дед, криво вписывая данные в бланк. — Имя твоё, сынок? — …Альберто Каэн-аль-Нар. — Чё, родня Старшему Генералу? — Тебе какая разница, старый?! Пиши! — рявкнул Альберто, звякнув мечом. Старик вздрогнул и торопливо вывел имя, стараясь не смотреть на клиента.       Мужчина же, немного остыв, спустя паузу спросил: — Ты сказал, что многие едут на остров? — Да, милок. Прям тянет вас туда, будто мёдом намазано, — вздохнул дед. — Лодок арендовали много. Только не все документы вовремя оформили — вот и стоят лодчонки… Вон там, видишь?       Он ткнул костлявым пальцем в дальний конец пирса. — И какие только не брали! Друг мой, к примеру, свою продавал — орал с клиентом так, что весь город слышал. Цена не сходилась. Тот жмот за три медяка хотел новую лодку взять! Счётовод нашёлся, тьфу! — дед сплюнул на доски, — А ещё наш местный алкаш свою развалюху толкнул. Вон, чёрная стоит? Ей лет больше, чем мне, а он её за сорок золотых сбыть умудрился. Хорошо идут дела… жаль, в последний раз. — Почему — в последний? — Альберто приподнял бровь. — Лодки не испарятся за пару недель, и рыбаки с рыбой не переведутся. — А ты шо, слухов не слышал? — дед расплылся в полубеззубой улыбке. — Цветочки сад свой разрушили, а садовника в шею выгнали! — Чего? — нахмурился Альберто. — Сбрендил, дед? — Проститутки, говорю, бордель закрыли! Хозяина выгнали! Идиоты! Они ж нас кормили. Ну… не сами, а клиенты их. Но не суть! Жили богато, а теперь — всё! Решили, видите ли, что их в рабстве держат! В Контроль заявы пошли писать на господина Равеля! А там не дураки сидят — послали их к чёрту. Так эти придурки не успокоились и вернулись с митингом! Закидали дом камнями, чуть не спалили, а потом ограбили. — А хозяин..? — Сбежал он. Куда — знать не знаю. — Ясно, — хмыкнул Альберто, ни на секунду не поверив. Конечно... Не знают. Дитилано Равель, владелец борделя, последние пять лет был кормильцем всего городка. И если он и ушёл — то явно не в неизвестность. Горожане его прикрывают, не желая связываться с властями. — Так что с моей лодкой? — холодно спросил он. — Я плачу тебе не за болтовню. — Ничего ты ещё не платил, — фыркнул старик и протянул бланк. — Распишись-ка и печать поставь. Пятьдесят золотых, как от сердца открываю. — Тридцать, — отрезал Альберто. — Или я натравлю на тебя проверку. А если не поможет — сломаю руку.       Он оскалился и размашисто вывел на бумаге инициалы «АКН». Затем достал из внутреннего кармана маленькую коробочку, вынул печать — стержень с печаткой на одном конце и тонкой иглой на другом. Проколов палец, мужчина прижал стержень к документу. На бумаге проявился знак меча и розы.       Старичок округлил глаза, но благоразумно промолчал. Злить родню Первого генерала — плохая идея.       Каэн-аль-Нар убрал печать в карман, бросил на прилавок мешочек с монетами и направился туда, куда указывал лодочник, получив ключ-активатор.       Лодка оказалась небольшой, но новой и крепкой. Артефакт двигателя сиял голубоватым светом — явно недавно установлен. Усевшись, Альберто оттолкнулся от причала, включил двигатель и, устроившись на лавке, достал из сумки толстую папку с документами. Раскрыв её, он хищно усмехнулся и погрузился в чтение досье.

***

«Наследница пустоты»

***

— Ваше Высочество! Берег! — громкий голос разрезал тишину каюты и отвлёк девушку от её занятия.       Хрупкая, похожая на фарфоровую куклу девушка с кожей цвета слоновой кости подняла рубиновые глаза от разобранного механизма старых часов и тихо фыркнула. Аккуратно убрав пепельные кудри с лица и скрепив их на затылке серебряной заколкой, она поднялась. Медленно собирая в чёрный, потрёпанный чехол инструменты, тихо насвистывала под нос какую-то мелодию, совершенно не попадая в ноты и безбожно фальшивя.       Когда инструменты были аккуратно уложены в красную походную сумку, блондинка остановилась посреди комнаты, задумавшись. На её миниатюрном лице появилось выражение задумчивости, а пухлые губы сжались в тонкую линию. Наконец, решившись, она подошла к прикроватному столику, взяла старые часы и бережно положила их в сумку. — Ваше Высочество? — Слуга, тихо приоткрыв дверь каюты, вошёл и, поклонившись, доложил: — Мы прибыли на место, миледи. — Я и сама поняла… — тихо шикнула девушка, сузив глаза.       Слуга вздрогнул и покрепче сжал кулаки. — И, кстати… кто тебе позволил войти?! — взвизгнула девушка и, стремительно подойдя к юноше, отвесила ему пощёчину. — Простите, Принцесса… Я стучался, и мне показалось, что вы ответили… Это моя вина, признаю, — парень, не смея поднять глаза, дрожал. — Я разберусь с тобой, как только мы вернёмся! Я тебя запомнила, — прошипела девушка, превращаясь из миниатюрной куклы в фурию. — Я научу тебя, как правильно обращаться со своей принцессой!       Юноша кивнул и поспешно вышел из комнаты, бросив на принцессу мрачный взгляд. Девушка, всё ещё пылая возмущением, оправила складки наряда. Чёрная блузка, тёмно-багровая юбка с высоким разрезом, открывающим стройные ноги, и узкие кожаные штаны — всё это подчёркивало её хрупкость и силу одновременно. На ногах блестели сапоги на высоком каблуке, делая её немного выше. Образ завершала золотая тиара с алыми алмазами на голове наследницы престола.       Постояв пару минут в тишине и приведя в порядок мысли, сбившиеся после вспышки ярости, принцесса вышагала на палубу корабля. Слуги и команда, не смея смотреть ей в глаза, поспешно опустили головы, а блондинка сошла по трапу на влажный песок. Одна. Никто не посмел — да и не захотел бы — мешать ей исполнить свой замысел.       Девушка ловко и быстро пробиралась сквозь заросли и грязь в сторону заброшенного храма в горе, оставляя корабль далеко позади. Острым мачете она прорубала себе путь и, ориентируясь по изрядно потрёпанной карте, уже через двадцать минут добралась до места назначения.       Храм Богов — он же Храм Поднебесной — был последней нитью, связывавшей людей с теми, кто некогда правил с Небес. Когда-то давно, во времена его возведения, боги и люди жили рука об руку, но всё изменилось. Что-то случилось — никто уже не помнил, что именно, — и боги ушли. Они всё реже откликались на молитвы, а потом исчезли окончательно.       Место магии и искусства заняли наука и машиностроение. Люди конечно продолжали молиться Богам и посещать храмы, а многие учёные пытались вновь установить связь с их создателями, но те молчали. Со временем знать перестала верить в то, что их создатели ещё живы. Заброшенные алтари и храмы никого уже не удивляли: мало кто стал бы плыть на другой конец света лишь ради взгляда на древнюю статую.       Но не она.       Ведь в старые времена, когда люди и полуночный народ жили вместе, а боги ещё влияли на мир, в эти храмы — особенно в самый великий из них, что располагался на острове Шэридан, — приносили подношения. И не только золото, но и артефакты — сильные и уникальные. Именно за одним из таких артефактов и пришла принцесса.       А если точнее — за Камнем Жизни. Тот, кого в легендах называли Философским Камнем, обладал силой продлевать жизнь, превращать любой металл в золото и даже возвращать мёртвых — если смерть не успела укорениться.       Именно этот камень и был её целью.       Слабо улыбнувшись — из-за чего в глазах заплясали чертята, — девушка подошла к входу. Храм был высечен прямо в скале, а проход перекрывали массивные ворота, заколоченные досками и запертые огромным замком. Придирчиво осмотрев его и недовольно цокнув языком (кто вообще выбирает для сохранности сокровищ богов столь паршивый замок?), она достала из сумки пару отмычек и принялась за дело.       Через полминуты замок с неприятным шлепком упал в грязь. Доски, как оказалось, были лишь декоративными — ворота открывались внутрь.       Приоткрыв одну из створок, девушка скользнула в темноту, активировала артефакт света и, не оборачиваясь, шагнула вперёд.

***

«Хроники чёрного исцеления»

***

      Волны беспокойно бились о берег, выбрасывая на песок мелкий мусор и не самую везучую морскую живность. Несмотря на то, что день был в самом разгаре, солнце скрывалось за тяжёлыми свинцовыми тучами, создавая на и без того тоскливом, давно опустевшем острове мрачную, почти гнетущую атмосферу. К дальнему берегу, возле зарослей бурьяна, подплыла и встала лодка. Обычная, без механизма, но крепкая и новая.       На ней, закутавшись в алую накидку, сидел человек — сильно ссутулившись и уткнувшись длинным носом в толстую рукописную книгу. Тихий скрип пера о бумагу тянулся уже добрых полчаса, пока человек, наконец, не заметил, что прибыл на место.       Встрепенувшись, словно очнувшись ото сна, он резко подскочил с насиженного места. Лодка зашаталась, и человек чуть не свалился в воду, едва успев ухватиться за край. Недовольно бурча что-то себе под нос, он быстро и не особенно аккуратно засунул дневник, перо и чернильницу в сумку (слегка испачкавшись в изумрудных чернилах) и выскочил на берег.       Не успел пройти и пары метров, как с моря налетел порыв холодного ветра, сорвав с него накидку и унеся её в океан. Высокий юноша лишь недовольно выдохнул, провожая взглядом исчезающую ткань, и поправил тонкие очки. Платиновые волосы, собранные в лёгкую косу, колыхались на ветру, прикрывая пышной чёлкой правый глаз. Холодные, почти прозрачные голубые глаза с лёгким любопытством скользили по мрачному пейзажу острова, а тонкие губы поджались в задумчивой линии.       Он походил на альбиноса или жителя снежных простор, хотя ни тем, ни другим не являлся. На нём была воздушная белая рубашка с кружевными рукавами и обтягивающие чёрные брюки, а на ногах — лёгкие коричневые туфли. Он выглядел так, будто собрался на светскую вечеринку, а не в сердце заброшенного острова посреди холодной осени. Слишком лёгкий, слишком чужой — словно случайная фигура, вырванная из другого мира.       Закончив осмотр, юноша открыл старую потёртую сумку врача, набитую под завязку, и вытащил оттуда железный портсигар. Достав тонкую сигарету (местами заляпанную чернилами) и закурив, он направился в сторону зарослей — к Храму Богов.       Он уже бывал здесь. Тогда его цель была иной, но тропу к храму он помнил отчётливо — она словно вросла в его память, вытоптанная собственными шагами.       Аккуратно ступая по жухлой траве, юноша обдумывал, как снова оказался на этом проклятом клочке земли. Идея грабить богов ему никогда не нравилась, но другого выхода не было. Его исследования зашли в тупик. Все пациенты умирали на третий день, и изучить вирус как следует не представлялось возможным. Но он должен.       Он ведь врач.       Хоть в народе его и называли Доктором Смерть — за количество трупов, оставленных после экспериментов — ему было всё равно. Все его исследования уже послужили науке и медицине. Только благодаря ему Танцевальная Чума и Красная Оспа были побеждены. Пусть сотни умерли под его скальпелем — он спас тысячи. И спасёт ещё, как только достанет проклятый Камень. И тогда весь мир узнает имя Родоса Кларсэнно — врача, что победил саму смерть!       На этой мысли сигарета догорела. Родос, затушив её о камень, достал новую. Впрочем, кроме храма, этот остров был примечателен и своей флорой. Возможно, из-за остаточной магии богов, возможно, из-за артефактов, что лежали здесь веками, растения на острове росли странные, почти разумные. Именно они и привлекли Родоса в первый раз. Тогда, ползая на коленях в зарослях, он случайно нашёл короткий путь к храму. Но тогда он искал помощь. Сейчас — окончательный выход.       Прошло всего семнадцать лет, но мотивация изменилась до неузнаваемости.       В задумчивых, почти скорбных мыслях Родос Геоцин Джузефинно Кларсэнно II — мужчина сорока семи лет от роду, известный на континенте как Доктор Смерть или Чёрный Целитель — дошёл до храма. Затушив четвёртую по счёту сигарету и втоптав окурок в землю, он прищурился, заметив нечто странное. — А почему двери открыты?.. — тихо пробормотал он.       Ответа, разумеется, не последовало.       Несколько секунд он стоял неподвижно, словно оценивая невидимую угрозу, затем глубоко вдохнул, сжал ручку сумки и вытащил масляную лампу. Щёлк — и тусклый жёлтый свет прорезал мрак.       Родос шагнул внутрь.       Тишина встретила его, как кладбище. Где-то в глубине капала вода — редкие, тяжёлые капли разбивались о камень, гулко отдаваясь в пустоте. Запах пыли, сырости и гниющего мха наполнял лёгкие. Лампа дрожала в руке, отбрасывая на стены искажённые тени, похожие на фигуры богов, забытых и изломанных временем.       Он чувствовал, как за спиной будто бы кто-то стоит. Как невидимый взгляд скользит по затылку.       Родос усмехнулся, почти шёпотом: — Если вы и правда тут, то у нас с вами один интерес… Бессмертие.       И, не оборачиваясь, он углубился в темноту храма.

***

«Там, где голод спит»

***

— И вот на кой надо было отдавать корабль Богам?! Они же — Боги! Зачем им корабль?! — возмущался мужчина, хмуро вчитываясь в древний текст серыми, острыми, как лезвие, глазами. — Нет, понятно, что гномы хотели впечатлить своих создателей, но почему они не запустили производство?! Тогда бы в мире осталось больше, чем один корабль. Но нет… Надо было сделать один, выпустить инструкцию на староэльфийском и вымереть! Гениально. Просто верх продуманности! А оставили они его не королям людей, а где? В заброшенном храме на острове Шэридан. Браво, господа, браво! Гениально. Божественно, в худшем смысле слова.       Он говорил в пустоту, хотя знал — никто не услышит. Но молчание и тишина лишь сильнее его раздражала, распаляя в душе пламя.       Дорогая, миниатюрная лодка, рассчитанная лишь на одного пассажира, плавно рассекала волны, оставляя за собой пенное серебро. Вода поднималась, рассыпаясь в тысячи брызг, что оседали на чёрной мантии своего владельца, делая ткань тяжёлой и темнее ночи.       Его звали Лео де-Шорн, губернатор Запала Ветров — именно так называлась западная часть Общего континента. Она была известна своим холодным утончённым блеском, где аристократия измеряла статус не властью, а изяществом Манер, количеством знаний и достижениями.       Высокий, худощавый мужчина, казалось, воплощал сам дух этого края — холодный, изысканный, с ядом сарказма в каждом движении. Узкое лицо с чёткими скулами и длинным, пару раз ломавшимся носом несло отпечаток благородной усталости. Его чёрные волосы, тяжёлые и блестящие, с частными нитями серебра, были перехвачены у затылка тонкой синей лентой, на которой серебрились вязи древнего шрифта — знак служителя совета Ветров.       Под дорогой мантией скрывалась шёлковая рубашка цвета топлёного молока, украшенная кружевными манжетами. Поверх неё — удлинённый бархатный камзол цвета ночного моря, с тонкой серебряной вышивкой по вороту. Узкие брюки из тёмного сукна и отполированные до зеркала туфли из кожи крокодила-альбиноса завершали безупречный образ. На руках — белоснежные перчатки, на пальцах — кольца с сапфирами и печать герба рода де-Шорн. На шее сверкала брошь в форме гидры, державшая в лапах каплю синего огня.       Трость из чёрного дерева, украшенная серебром и инкрустацией из сапфиров, спокойно покоилась у ноги. Лео выглядел так, будто плыл не по морю, а по сцене, которую освещает сам закат. И лишь одно портило этот идеальный образ — его рот не знал покоя. — Вот ладно, создали вы один корабль, — продолжал он, раздражённо встряхнув головой, отчего лента на затылке дрогнула и засверкала синим отблеском, — возможно, денег не хватило. Бывает. Но почему вы, о мудрейшие КамКаршун и АлмарГор, не приложили к инструкции хотя бы схему сборки?! И желательно не в одном экземпляре! А если книга утонет? Или сгорит? Тогда про ваше «великое творение» никто и не вспомнит!       Он фыркнул, серьги в форме луны с сапфирами зазвенели, как хрустальный смех насмешливых духов прошлого.       Его гнев был театральным, но искренним. Он спорил не с мёртвыми гномами, а с самим миром, который слишком часто вёл себя нелогично.       И тут что-то мягкое ударилось о лицо, забивая рот. Лео издал приглушённый возглас, удерживая книгу, и резко сорвал с себя ткань. — Тьфу ты… Что это за чертовщина?! — возмутился он, разглядывая в руке лёгкую алую материю. — Накидка? Откуда она тут взялась?       Он машинально повернул голову направо, как делал это много лет — рефлекс, оставшийся от одного человека, способного заставить его замолчать одним взглядом. Но справа была только вода. Безмолвная, равнодушная, вечная.       Лео тихо хмыкнул, отгоняя неуместные мысли. Аккуратно сложив ткань, он засунул её под кресло. — Надо отучаться от этой дурной привычки… Двадцать лет прошло, а я всё кручу головой, как одержимый, — пробормотал он и чуть улыбнулся, почти примирённо. — Вероятно, это не накидка, а просто кусок паруса. Разбитый корабль, рваная ткань… да. Это логично.       Он вернулся к книге, но ненадолго. Лодка издала тихий металлический звон — знак прибытия.       Лео де-Шорн поднялся, плавно, почти лениво, и, подхватив трость, элегантно соскользнул на берег. Ветер Запала Ветров подхватил полы его мантии, словно приветствуя старого знакомого. Раскрыв книгу на сорок девятой странице, он сверился с картой и направился к лесу, в сторону серой горы.       Несмотря на хромоту, двигался он уверенно, шаги были бесшумны, как у кошки. Синяя лента на затылке чуть колыхалась, отблескивая мягким лунным светом — словно ветер сам следил за каждым его движением.       Он не заметил, как воздух вокруг стал теплее. Запах соли растворился, уступив место чему-то иному — сладковатому, с терпкой нотой розового перца и подсохших лепестков. Ветер вдруг затих, словно слушал.       На песке, позади его следов, появились другие — лёгкие, почти прозрачные, будто кто-то шёл босиком, не касаясь земли. Тень — розоватая, как вечерний свет — скользнула по волнам и растаяла, не оставив даже блика.       Лео на миг обернулся. Ничего. Только море — безмолвное, равнодушное, вечное. Он тихо фыркнул, отгоняя наваждение, и продолжил путь.       У входа в храм возвышался огромный булыжник, поросший тёмным мхом и трещинами, похожими на древние письмена. Под ним в густых зарослях шиповника будто притаилась тень, неподвижная и холодная. Лео прошёл мимо, не заметив ни её, ни крошечных обугленных окурков у подножия, чуть отдающих запахом изумрудных чернил.       Ворота храма распахнулись, впуская его в нутро скалы. Воздух внутри был густым, пропитанным временем и чем-то едва ощутимо живым — словно само место дышало, но не лёгкими, а пустотой.       Лео де-Шорн шагнул внутрь.       Тьма сомкнулась за ним без звука, как пасть, что давно ждала своей добычи. Ритмичный стук трости эхом расходился по сводам, тая в глубине, а из глубины леса кто-то не спеша отвечал ему тяжёлыми шагами.       А снаружи, у подножия булыжника, тени шевельнулись — лениво, голодно. Будто весь остров, пробуждаясь ото сна, вспоминал, что давно не ел.

***

«Когда золото поёт»

***

      Дорогая баржа стояла у берега и слегка покачивалась на волнах. На борту, словно муравьи, сновали люди — суетливые, шумные, нервные. Несмотря на то что корабль был новым и крепким, команда — состоявшая в основном из королевских слуг, отобранных для сопровождения наследницы — металась по палубе, будто ожидая, что судно вот-вот развалится.       Они по десять раз перепроверяли снасти, перетягивали узлы, осматривали паровые механизмы, заново закрепляли паруса. Выглядело это так, словно на борту старое корыто, а не гордость столичного флота.       Двое мужчин в слугской форме, до этого ковырявшиеся у штурвала, переглянулись и, словно молча договорившись, направились к трапу. Крикнув остальным, что скоро вернутся, они спустились на берег. Оба были высокие, крепкие, загорелые. На вид — почти близнецы, только глаза разные: у одного тёмные, у другого светло-серые.       Шагая по влажному песку и стараясь не заходить в густой прибрежный лес, они двинулись к северной стороне острова.       Шеридан был особенным местом: его омывали сразу четыре великих океана Нумириона, и подойти к нему можно было с любой стороны света. Но с континента удобнее было плыть с юга — берег там давно приспособили для швартовки. Север — вариант глупый: хоть путь к храму короче, но ветер там злой, а заросли такие, что без мачете не пройти. Запад — хоть и ближе, но течение быстрое, скалы рядом — рисковать никто не хотел. А восток… восток был вообще забытым богом местом. Чтобы туда добраться, надо было пролезть сквозь горы Морака — узкие проходы, опасные течения, да и дорога к храму длинная и дикая.       Вот туда-то и направились наши герои — не из любопытства, а чтобы попросту отлынить от работы.       Встав спиной к блестящей глади океана, сероглазый достал из потайного кармана сигару. Второй — черноглазый — извлёк огниво. Жалованья им едва хватало, чтобы не сдохнуть с голоду. Жильё, еду и одежду им давал замок, а вот на удовольствия — гроши. А удовольствия оба любили: и выпить, и поиграть, и закурить. Поэтому сигары у них были «на складчину» — одна на десяток человек. Сегодня очередь «хранителя» выпала на сероглазого, Крона, и он решил воспользоваться положением вместе с дружком.       Закурив, Крон шумно выдохнул дым, почесал шею и, усмехнувшись, протянул другу сигару: — Слушай, Фро, я вот не понимаю, где я так насолил судьбе, что меня с этой ведьмой в море отправили! Ты видел, как она на Нита наорала? Парень просто сообщил, что прибытие готово, а она — как сорвалась! Ему ж семнадцать! Он теперь как тростинка дрожит, бедолага… — Ты б, Крон, поосторожнее языком-то трепал, — хрипло усмехнулся Фроло, затягиваясь. — Ещё кто услышит, как ты про принцессу поминаешь — тебя ж линчуют, мать твою. Сдадут вмиг, тот же Нит, чтобы себе надбавку выбить. А ты останешься без головы и без похорон. — Да слышал я уже, — махнул рукой Крон. — Тьфу! Чтоб она подавилась своим характером! Ты видел, как она на всех смотрит? Будто мы не люди, а навоз под ногами! Принцесса, чтоб её! Да чтоб ей боги горло песком засыпали! — Эй, тише ты, — шикнул Фроло, оглянувшись. — Если боги услышат — может, и правда исполнят, но вместе с твоим проклятьем. Она, между прочим, за тем и плывёт — что-то там у богов украсть хочет, или выпросить, чёрт её знает. Вот пусть лучше обратно на берег идёт и тонет где-нибудь по дороге.       Оба заржали, хрипло и грубо, как пьяные псари. Смеясь, они перешли на разговоры о бочонках с ромом, о девках в порту, о том, как потратят жалование, если вдруг доживут до конца рейса.       Настолько увлеклись, что не заметили, как из-за скал к берегу тихо подплыла лодка.       Человек в ней сидел неподвижно, глядя на них с лёгким презрением, словно решая, стоит ли вмешиваться. Потом выбрался на берег и пошёл к ним, не произнеся ни слова. — Лядь, Фро! — рявкнул Крон, когда Фроло, пошатываясь, выронил сигару в мокрый песок. — У тебя не руки, а хуи на верёвочке! Я ж сказал, у нас одна на всех! Поднимай, пока не утонула! — Тише, тише… не ори, — пробурчал Фроло, нагибаясь и стряхивая песок с сигары. — Как госпожа орёшь, честное слово. — Сравнил, мышь с гадюкой! — Крон сплюнул. — Я даже если визжать начну, всё равно приятнее слушать, чем ту стерву. — Говорю же, помолчи лучше. Услышат — сдадут, и всё. Никому не доверяй. Своя шкура — ближе тела, понял? — Ага, сейчас! — Крон хрипло расхохотался. — Думаешь, пацаны побегут мне рожу бить во славу их драгоценной миледи? Да ни хрена! Они такие же рабы, как и мы! С чего им за неё жопу рвать? — Они не тронут… — тихо сказал Фроло, и взгляд его стал мрачным. — А вот она — тронет. Ты ж новенький, не знаешь. Я как-то слово поперёк сказал — она мне руку сломала. Сама. Без охраны. Держала, улыбалась и ломала. Медленно. Я потом месяц спать не мог, а рука до сих пор ноет, особенно в дождь…       Крон присвистнул, вытряхивая пепел. — Да ну нахрен… сама? — пробормотал он, явно ошарашенный. — Сама, — кивнул Фроло. — С виду хрупкая, а силы в ней — будь здоров. И глаза… такие, будто сквозь тебя смотрят и смерть твою видят. — Здра́вствуйте, — раздался третий голос за их спинами.       Оба вздрогнули, обернулись и замерли. Незнакомец стоял почти вплотную, спокойный, бледный, с холодным взглядом. Фроло узнал его сразу. Узнал лицо, которое уже десятилетие красовалось на столичных плакатах розыска. И побледнел.       Он шагнул назад, но сделать больше не успел — из рукава убийцы мелькнуло тонкое, гибкое лезвие, и горло Фроло вспороли одним точным движением.       Мужчина захрипел, булькнул и повалился на песок, уставившись стекленеющими глазами в небо.       Крон рухнул на колени, заикаясь и умоляя о пощаде. Он был вдвое крупнее убийцы, но страх сделал из него тряпку.       Однако тому было безразлично. Сухо фыркнув, он перерезал горло и второму, не дав договорить.       Тишина вернулась. Только волны лениво шептались у берега.       Незнакомец вытер лезвие о рукав одного из мертвецов, потом обыскал карманы. Нашёл пару серебряников да рубиновое колье — явно не их, наверняка своровонное у госпожи.       Разогнувшись и тихо запричитав — возраст всё же давал о себе знать: спина ныла всё сильнее с каждым днём, и нагибаться становилось пыткой, — мужчина принялся за уборку следов своего преступления.       Через час, скинув два тяжёлых тела в овраг и тщательно засыпав кровавые пятна песком, он занялся собой.       Одежда и внешний вид этого человека никак не сочетались с тем, кем он был десять минут назад — безжалостным убийцей.       На нём была белоснежная рубашка с широкими рукавами и кружевным воротником, поверх — укороченный серый пиджак, расшитый тонкой золотой нитью по краям. Брюки — аккуратные, ровные, с выверенным швом, подбитые серебряной ниткой. Сверху — чёрная мантия с меховой отделкой по вороту. На ногах — высокие сапоги из добротной кожи, отполированные до блеска. Под мантией скрывалась походная сумка — внешне обычная, но зачарованная на расширение пространства.       Его внешность не назовёшь красивой — скорее, запоминающейся, неприятной, холодной.       Чёрные густые волосы слегка волнились на концах, прикрывая уши и затылок. Кожа бледная, с сероватым оттенком, под глазами — тени, будто от хронического недосыпа или разлагающейся души. Светло-карие, почти янтарные глаза горели сухим, хищным огнём. Длинный острый нос, врезанные в лицо скулы, тонкие губы и высокий лоб придавали ему вид человека, который привык смотреть сверху вниз — даже на смерть.       Телосложение среднее, но крепкое; спина — прямая, осанка — гордая. Несмотря на то что через три года ему должно было исполниться семь десятков, выглядел он едва на сорок: кожа упругая, движения точные и уверенные. Лишь легкие морщины у уголков глаз и лба выдавали прожитые годы.       Седины в волосах не было — он тщательно закрашивал её, не желая напоминаний о старости.       Когда все следы крови были стёрты, Даниэль Грейвилд поправил мантию, оглянулся на место убийства и, не теряя времени, направился вглубь леса.       Мысль о том, что на острове он не один, бесила его.       Перед тем как пристать к берегу, он осмотрел периметр и заметил баржу. Потом услышал разговор двух слуг — и сразу понял: идея об ограблении Храма пришла не только ему.       Два месяца он вынашивал план, вычерчивал схемы, продумывал каждый шаг. И теперь какая-то надменная старая аристократка с охраной могла всё испортить. Да, удача явно решила посмеяться над ним.       Теоретически, он мог бы просто убить эту «дамочку» и её прислугу, а потом уплыть на их судне — удобно, вместительно, быстро. Но риск был слишком велик.       Дама явно из столицы, и её исчезновение привлечёт ненужное внимание — а внимание было тем, чего Даниэль избегал последние двадцать лет.       К тому же баржа наверняка защищена артефактами. Нет, этот вариант он отмёл.       Если повезёт, с женщиной можно будет договориться. Или вовсе не пересечься — Храм велик, места хватит всем.       Хотя женщины вызывали у него стойкое раздражение. Не из-за глупости, нет — просто большинство из них, что встречались ему в жизни, были высокомерными, шумными, и слишком любили командовать.       Особенно он презирал тех, кто вёл себя как мужчины — грубо, властно, с насмешкой. Таких он даже боялся.       Как свою мать — грубую, тяжёлую женщину с руками кузнеца, которую будто силой запихнули в юбку и заставили рожать.       От этого воспоминания он вздрогнул и резко отогнал мысли — от греха подальше.       Через двадцать минут ходьбы Грейвилд тяжело выдохнул и привалился к дереву. Возраст и недавняя рана напоминали о себе всё настойчивее.       Потерев правую руку, он вспомнил, как получил это увечье, и усмехнулся — криво, почти волчьей ухмылкой.       Паладины подстрелили его, когда он воровал у них патроны для своего любимого мушкета.       Эта пушка была для него почти символом свободы — он заполучил её, когда впервые убил человека. Тогда его обвинили в единственном убийстве — по глупости, на почве ревности. Но стоило этому бедолаге ткнуть в него пальцем — Даниэль застрелил его из его же оружия.       С тех пор мушкет стал его верным спутником. Единственная проблема — боеприпасы, которые приходилось воровать у тех же паладинов, что его когда-то преследовали.       Но для Даниэля это была не проблема, а скорее азартная игра.       Передохнув, он двинулся дальше — по дороге, знакомой до последнего камня. Её он выучил и протоптал ещё пару месяцев назад, когда впервые понял, где может сорвать хороший куш.       Раньше храм его не интересовал — не из веры, а из практичности. Он был уверен, что оттуда давно всё вынесли. Но оказалось, подношения остались нетронутыми.       Это радовало. Даже возбуждало. Врата храма тогда не были закрыты, и он, проявив предусмотрительность, приобрел замок и доски — перекрыл вход, чтобы, если появятся такие же умники, не полезли внутрь. После этого занялся транспортом, снаряжением и планом.       Но проклятая рана нарушила все сроки. Из-за неё он потерял месяц — и именно за это время на остров приперлась эта высокородная сучка со своими слугами!       Дорога до храма заняла меньше часа. Подойдя к входу, Даниэль тихо выругался. Замок был взломан, доски — сорваны и валялись в кустах, ворота распахнуты настежь. Ожидаемо, но всё же неприятно.       Он подобрал замок, бросил его в сумку тихо прошептал: «Нечего добру пропадать» — и принялся осматривать врата. Возле них лежал окурок и отпечатки ботинок. Один след был особенно приметен — рядом с ним ясно отпечатался наконечник трости. — Курящая, хромая, да ещё и богатая… — буркнул он, зло усмехнувшись. — Повезло мне, мать твою…       Он поднял мохнатый булыжник и, пыхтя, дотащил его к воротам. Подпер створки, перекрыв возможный путь бегства или помощи для госпожи и её людей. Он-то знал другой выход, а вот они — вряд ли.       Оскалив зубы, блеснув при этом золотыми коронками, Грейвилд шагнул в темноту храма. Активировав артефакт ночного видения — дорогой, редкий, за который он отвалил немало денег, которые благополучно вернулись к истинному владельцу после убийства мастера, у которого он спер ещё с десяток полезных безделушек, как моральную компенсацию.       В глубине пещеры было тихо, и только редкие капли воды эхом разбивались о каменный пол, сопровождая его путь к алтарю.

***

«Венок из костей»

***

      Рынок возле пристани — место, где сама жизнь пахнет смертью.       Запах рыбы смешивался с тухлой кровью, протухшими овощами и потом, превращаясь в такую гнилую вонь, что любой аристократ упал бы в обморок уже через минуту. Местные же давно притерпелись. Для них смрад стал нормой, как для моряка — качка, а для вора — шёпот стражи за спиной.       Пол рынка был заляпан жиром и грязью, по углам копошились крысы, обгладывая чьи-то отбросы. Вдоль лачуг, собранных из досок, старых парусов и ржавого железа, сидели люди — полумёртвые, с впалыми щеками, серой кожей и пустыми глазами. Они не торговали — они доживали.       Западная часть континента всегда славилась своими торговыми путями, но ещё больше — количеством сирот. Почти в каждом городе таких, как здесь, — целые стаи. Маленькие, голодные, злые. На рынке их было особенно много: просили милостыню, цеплялись за подолы, ныряли в бочки, искали хоть что-то съедобное. Для них это место было как кормушка, только без корма.       У одной заброшенной лавки мясника — стены облезлые, дверь выворочена, на прилавке засохшие пятна крови — сидели четверо. Три девчонки примерно одного возраста и мальчишка лет шести. На коленях — картонка с кривыми буквами: «Помогите. Голодны». Перед ними — корки чёрствого хлеба и пара медяков, кинутая кем-то из жалости. И всё равно дети улыбались — как будто этих жалких монет хватит, чтобы прожить зиму.       Мимо прошёл человек, закутанный в серый плащ. На секунду остановился, повернув голову. В руке у него был бумажный пакет, из которого тянулся сладкий аромат свежей выпечки. Постоял немного, глядя на них. Потом достал одну булку, откусил, а остальные в пакете молча протянул детям.       Те — сначала замерли, не веря, потом кинулись благодарить, боясь, что это шутка. Но человек не остановился в своей помощи. Вытащив из кармана мешочек, он бросил каждому по две золотые монеты — и только тогда, тихо, осипшим голосом, сказал: — Лучше вам больше здесь не просить милостыни. А то сдадут в рабство.       И ушёл.       Детишки ошалело смотрели ему вслед, а потом, словно по команде, начали собирать свои вещи и исчезли в переулке, благодаря бога за эту добрую тётю.       А человек — точнее, женщина — спокойно жувала булку, обводя спокойным взглядом рынок и слабо сквлилась.       Когда-то она и сама сидела здесь, босая, в рваном платье, с пустым желудком и синими от холода пальцами. Тогда её мечтой была именно такая булочка и кусок настоящего мяса.       А мясник, тот, чья лавка теперь развалилась, любил хватать её за волосы и бить. Смеялся, когда она кричала. Смеялись и богатые детишки, которые проходили мимо со своими семьями и тыкали пальцами в «уличную шавку». После побоев он отнимал у неё всё, что она успела наскрести, и выбрасывал за пределы рынка.       Но иногда везло. Иногда, когда она избегала его взгляда, зажав в руках кусок хлеба или рыбу, неслась по узким улочкам к руинам маяка. Где и сейчас собираються сиротки. Там, в дальнем углу, её уже ждал он — мальчишка с вечной улыбкой и царапинами на лице. Он делил с ней поравну все, от кусков немногочисленной еды, до побоев от мясника и прохожих. Она же в ответ делила тоже самое, тихо радуясь что не одна в этом сгнившем мире. А на следующий день она снова брела на рынок за поиском пропитания.       Прошло больше тридцати лет, а её цель не изменилась. Лишь еда сменила свой вид, как и способ её поиска.       Проходя мимо лавки с рыбными снастями, женщина наступила в глубокую, вязкую лужу. Из-под сапога чавкнуло так, будто она влезла в дерьмо самого моря. — Прекрасно, — выдохнула она сквозь зубы, — просто чудесно.       Потянула ногу — без толку. Лужа держала, как капкан. Пришлось вырвать сапог с силой, и, едва не упав, она врезалась во что-то твёрдое. Или кого-то.       Раздался возмущённый голос: — Аккуратнее, бродяжка! Смотрите, куда идёш!       Перед ней стоял мужчина — высокий, в дорогом камзоле, с тростью в руке. Она опустила голову, скрывая лицо капюшоном, не желая рисковать быть раскрытой. Мужчина смерил её с головы до ног, и скривился от вида её замызганого наряда. — Простите… — прошептала она, опуская глаза. — Я не хотела… это всё…       Но мужчина уже отвернулся. — В следующий раз смотри куда идёшь. — бросил он коротко и, стуча тростью, пошёл прочь.       Свита двинулась следом, прожигая ее ненависинеческим взглядом. Она стояла, ошеломлённая. Сердце забилось, будто хотело вырваться наружу. Этот голос… эта осанка… эта манера речи…       Даже через тысячу лет она бы узнала его. Лео.       Её Лео. Тот самый мальчишка из-под маяка, с вечной улыбкой, с глупыми мечтами о свободе и богатстве. Тот, кто спасал её от ударов мясника, и вечно поднимал ей настроение своей болтавней о будущем.       Горло перехватило. На губах появилась глупая улыбка. Хотелось подбежать, обнять, просто… убедиться, что он настоящий.       Но в следующую секунду реальность ударила по голове.       «Если он жив… то почему не помог мне? Пока я рылась в помойках, он жрал пироги из золота? Задницей на бархатных подушках сидел, в то время как я дралась за кость?»       Руки сжались в кулаки. — Ублюдок… — прошипела она. — Да если бы не я, ты бы сдох тогда под тем маяком…       Глаза сверкнули — синие, яркие, как лёд. В них жила ярость, глухая и холодная, с примесью чего-то ещё — боли, воспоминаний, того, кого она считала своей семьёй…       Она пошла следом, быстро, почти бегом. Хотелось вцепиться ему в горло, заставить вспомнить, кто вытащил его из грязи. Но не успела. Выбежав за территорию рынка она увидела лишь карету, что уезжала. Карета с гербом губернатора. Он — в ней.       Она замерла, сжимая зубы.       Губернатор…       Теперь всё ясно. Она знала что даже к замшелому аристократ их глубинки, где даже медведь богаче местных, подобраться не просто. А тут глава Запада. Просто так к нему не подойти. Придётся действовать умнее. Тише. — Я ещё доберусь до тебя, Лео… — прошептала она, провожая карету взглядом. — И ты вернёшь мне всё, что задолжал. С процентами…       Ветер с моря швырнул ей в лицо солёные капли. Она лишь усмехнулась. Холодная, голодная, злая — но теперь с целью. А значит, снова живая. ---       Суп получился совершенным. Густой, с золотисто‑масляным бульоном, с тонко карамелизованной зажаркой, аккуратными кубиками картофеля и мясом, тающим во рту. Лёгкий аромат зелени лишь слегка оттенял вкус, пробуждая аппетит и заставляя невольно облизывать губы.       Кухня была маленькой, но уютной: старые половицы скрипели под ногами, деревянные шкафы пахли терпкостью старого дерева, на полках стояли эмалированные миски, а на окне — занавески из тонкого тюля, сквозь которые пробивался вечерний свет. Несколько баночек с травами и специями аккуратно стояли у плиты, а медленно тлеющий камин наполнял комнату теплом и слабым дымком, смешанным с запахом готовящегося ужина.       Суп был совершенен в своей плотной, почти бархатной консистенции: каждая ложка оставляла после себя густую, масляную дорожку, обещавшую новую волну вкуса; куски мяса были настолько нежны, что давались зубам без сопротивления, а карамелизированная зажарка добавляла тому самому идеальному супу лёгкую, горьковатую ноту — притягательную и чуть опасную, как тёплое прикосновение к холодному мрамору.       До того момента, пока не становилось ясно, из чего он сделан, каждое ощущение было праздником гастрономической благоуханности: бульон, словно тёмный эликсир, обволакивал нёбо, пряности играли в нём тихую, едва уловимую симфонию, а картофель служил мягкой подушкой для этой плотной, почти запретной щедрости.       Девушка была невысока. В старой, аккуратной рубашке с растрёпанными рукавами и длинной пыльно‑розовой юбке она вертелась у плиты, доводя ужин до конца. Светлые волосы были собраны в хвост, чтобы не мешать, и всё же несколько прядей вырывались и блестели в огне камина. Голубые глаза — быстрые, как лезвие — перебегали по кухне, отмечая, чего ещё не хватает, чтобы на столе возник идеал. На оголённых участках бледной кожи, что время от времени выглядывали из‑под широких рукавов, выделялись шрамы: одни — старые, замкнутые в тонкую линию, другие — неглубокие, словно едва зажившие, третьи — ещё кровоточили. Все они говорили лишь об одном: о человеческом сопротивлении и о тех, кому не повезло встретиться ей на пути.       Лицо её, круглое и мягкое по детским меркам, было украшено россыпью веснушек, курносый нос с горьинкой придавал облику какую‑то уязвимую простоту, а пухлые губы — нижняя более пухлая — могли одновременно казаться нежными и хищными. Тёмные, мягко изгибающиеся брови точно отображали каждую эмоцию, порой делая её выражение почти театральным. Кожа очень бледная с неровным старым загаром, и в свете огня казалась прозрачной на шее проступали голубоватые жилки, а при ближайшем взгляде можно было заметить крошечные следы старых ожогов и едва различимые родимые пятнышки. Руки её — загрубевшие от труда, с короткими, аккуратно подпиленными ногтями — умели и готовить, и защищаться; на пальцах виднелись маленькие шрамцы, словно подпись жизни, в которой никогда не обходилось без боли. Одежда — поношенная, но аккуратная — выдавала привычку беречь вещи, а запах сгоревших трав и немного железной терпкости при движении делал её присутствие заметным, будто за ней шёл тихий шлейф истории.       Наконец, выключив подачу газа, блондинка сняла кастрюлю с плиты и понесла её в гостиную, что отделялась от кухни лёгкой шторкой из бус; та звякнула, когда её приподняли. Придерживая посудину одной рукой, второй она сбросила со стола ногу, чей хозяин сейчас и был ингредиентом её блюда. Громыхнув кастрюлькой, женщина смахнула со лба испарину. Кастрюля была очень большой и тяжёлой, она с трудом её удерживала двумя руками; меньшей на кухне, похоже, не водилось — такие вещи здесь не держали. Разминая правую руку, она распустила хвост. Светлые волосы волнами опали на лицо, обрамляя его, и несколько прядей, усыпанных искрами от камина, легли на шею. Откинув с лица отросшую чёлку, она уселась за стол и притянула пустую миску. Время ужина уже наступило.       Но спокойно поесть ей не дали. Всхлип со стороны дивана заставил женщину, которой было слегка за сорок, нахмуриться. Резко повернув голову, она уставилась на источник раздражения, заполнявшего её душу в последнее время. Тощая, испуганная женщина прижимала к груди трёхлетнего сына, который, не понимая состояния матери, с любопытством пытался заглянуть за спину их очередной гостьи — женщины по имени Эмма Эдора. Их, как шептала в последнее время мать, последней гостьи.       Эмма с лёгким оттенком презрения осматривала мать и сына. Женщина её раздражала. Вечно всхлипывала и рыдала, даже не пытаясь ни уйти, ни напасть, чтобы отомстить за старшего сына и мужа. Постоянно молила её уйти и пожалеть, не ела и не пила, морила голодом себя и сына. Даже с места не вставала и не давала ребёнку отойти от себя. В туалет ходила и заставляла ходить сына «под себя», в угол, где она ютилась на протяжении всех этих трёх дней, из‑за чего Эдора сидела с распахнутыми окнами в мороз и каждые пять часов мыла пол.       Каким бы чудовищем ни считали Эмму, пытками и истязанием жертв она не занималась. Она либо убивала сразу, либо шадила, как в этот раз, и давала уйти. Но у этой глупой тётки даже мысли не промелькнуло о побеге! Абсолютно ведомая и безинициативная женщина сорока лет — что скорее сгубит себя и сына, но не уйдёт из обжитого места, где уже пару дней ели её мужа и первенца! Ну что за дура?! — Мамочка, я хошу кусат! — шипляво произнёс мальчик, глядя на мать наивными серыми глазами. — Мозно, ты мне дашь супшик? —…Маленький, нельзя… Это! — женщина начала тихо шептать, закрыв рот ребёнку рукой, которую не мыла уже хрен знает сколько и вечно клала на пол возле себя. — А ну тихо! — гаркнула Эмма, подойдя к горе‑матери и, с брезгливостью, отдирая её руку от лица ребёнка. Даже в самые худшие годы своей жизни от неё не исходило такого зловония, как от этой душевнобольной сейчас. При обращении к ребёнку, она смягчила голос; он потеплел на пару градусов. — Да, можно. Тебе налить побольше или поменьше? — Побовше! — весело прощебетал ребёнок, радостно подпрыгивая и показывая руками, насколько «больше» он хочет. За пару дней он мало кушал. Мама была очень грустной, а папу и брата он с прошлого вечера не видел. Мама запрещала ему отходить далеко и заставляла молиться, чтобы «очистить душу от грехов, перед тем как уйти на облака». На облака он не хотел, но молился, чтобы его отказ не печалил маму. Ещё мама не разрешала ему есть и отбирала еду, в то время как тётя Эмма давала ему конфеты и булочки, что принесла с собой или сделала на кухне. Из‑за этого в глазах ребёнка она стала хорошей и доброй, а не такой, как большинство гостей родителей, которые лишь смотрели на него со злостью и называли «маленьким монстром». — Мозно? — спросил он снова, чуть дрожа от надежды. — Конечно можно! — Эмма улыбнулась, стараясь, чтобы её лицо не напугало мальчика (многие годы её мимика, кроме оскала, ничего не выдавала, из‑за чего она просто перестала это делать; ещё контроль вызовут, увидев её «улыбочку») и вернулась к столу. Взяв миску и налив в неё бульёнчик с кусками мяса, она отдала её мальчику, не отводя взгляда от матери. Женщина не проявляла никаких эмоций, кроме апатии и страха, но металась, пытаясь вырвать у сына проклятый суп. Мальчик, оголодав, явно этого не хотел и, спрятавшись за юбку Эдоры, начал быстро есть, почти не жуя. Когда суп был съеден, Эмма, вытащив из скрытого кармана платок, нежно вытерла мальчику мордашку и заботливо уточнила: — Вкусно? — Ошен! — закивал мальчик, улыбаясь. — А как мясо? Не показалось странным? — забота в голосе блондинки стала заметно елейней, и мать мальчика тихо вздрогнула, заметив это. — Не… Мы такое каждый раз ели, после того как уходили гости! — мальчик взмахнул рукой, явно повторяя чужой жест, и, постояв немного, добавил: — Но суп вкуснее того, что у мамы! — Спасибо, маленький. Я старалась. — Встав, она подтолкнула ребёнка к лестнице. — Иди в комнату, поиграй… А мы с твоей мамой обсудим кулинарию… — последнее слово она особенно выделила, пугая мать лишь звучанием своего голоса.       Когда ребёнок скрылся, Эмма села снова за стол и, налив себе порцию, усмехнулась, повернувшись к матери. Она показала, как зачерпывает суп с огромным куском мяса и кладёт его в рот, с удовольствием жуя и глотая. Лицо женщины кривилось от отвращения и ужаса, когда она наблюдала за этой немой сценой. Эмма же, в свою очередь, промокнула рот другим платком и заговорила, скалясь: — И чего же ты строишь из себя святую, если ваша семья питается так же, как и я? Такая страдальческая мордашка, почти до слёз проняла… Я даже почти поверила бы, что тебе противно, если бы у некоторых не так очевидно текли слюни и глаза не блестели от голода… А твой мальчик, кстати, очаровательный малыш — удивительно, что он уродился у таких, как вы, — лишь подтвердил мои догадки… — Эдора слабо фыркнула, замечая злость в глазах женщины. — Так что может оставишь этот цирк и поешь? Ты уже почти четыре дня моришь себя этим бессмысленным голодом, а причину я так и не поняла… — Ты чудовище… Монстр… Мой муж был святым человеком, а ты… Грешница… — полностью проигнорировав слова Эммы, женщина запела свою старую шарманку: — … Моему мальчику было всего двадцать лет, а ты его… ни за что… невинного ребёнка… — Да, да, да… Святой мужчина, что режет случайных путников; святая женщина, что варит этих самых путников; невинный двадцатилетний лоб, что пристаёт к любой мимопроходящей юбке и тащит её без согласия на сеновал, и маленький мальчик, которого его мать хочет убить то ли голодом, то ли предвкушением скорой смерти от истощения… — женщина хохотнула и продолжила: — Семья мучеников! А я, тьма во плоти, пришла и разрушила ваш кроваво‑каннибальный эдем, прибив твоего выблядка и ебаря! Из вас всех жаль лишь ребёнка. А вас, гнид, я бы всех убила и выкинула в океан! Да только не хочу маленького сиротой оставлять. Даже если его мать на голову отбитая. И не надо обвинять меня в жестокости. У самой те же увлечения, или даже хуже. Ты же не сама к этому пришла, да? По глазам вижу, что да. Твой муж подвёл, а ты и не сопротивлялась. Ты хотя бы раскаяние испытываешь? Раз винишь меня в греховности, то отвечай и за свои прегрешения.       Женщина упрямо поджала губы и отвернулась, смотря пустым взглядом в стену. Эмма, фыркнув и отвернувшись от этой невменяемой (как ещё назвать дуру, что даже не пыталась уйти, хотя Эмма ей даже руки для приличия не связала?), приступила к трапезе.       Несколькими часами позже, раскинувшись на диване перед камином, Эдора вчитывалась в газеты, медленно жуя карамельки, изредка бросая ленивые взгляды на мамашку и следя за тем, чем та занималась. А та либо молилась, либо шептала ересь себе под нос, грызя ногти. Ничего нового. Тихо выдохнув и отложив газету, Эмма повернула голову на прожигавшую её взглядом хозяйку дома и начала диалог: — Сколько вы здесь живёте? Ну, промышляйте своим благим делом? — девушка усмехнулась, почесав шею. — Мне чисто из интереса, а то вдруг меня поймают рыцари и начнут зачитывать приговор, а там резко ваши грешочки мне начнут приписывать. А чужие грехи и преступления мне нахрен не нужны. Своих хватает. — … Более десяти лет… — хрипло выдавила из себя женщина, подумав и решив, что ответив этой твари бездны на вопрос, можно ,да и душу от грехов отвести перед кончиной надо. — Ммм… Понятно. — Кивнув чему‑то своему, Эмма продолжила допрос: — А что вы про губернатора думаете? Он вроде лет десять назад и стал тут править и воз…       Но договорить ей не дали. Женщина, до этого тихая и молчаливая, резко подскочила превращая и в дикого зверя. Грязные руки сжимались от злости, обломанные ногти впивались в кожу. Губы дрожали от бешенства, а глаза заволокла пелена ярости. Дрожа от ярости, она заговорила, чеканя каждое слово: — Не. Упоминай. В. Моей. Доме. Этого. Ублюдка! — рявкнула она, стукнув ногой по полу. — Именно из‑за него мы этим и занимаемся! Он забирает весь урожай и скотину! Мы умирали от голода! А он выдавал нам, как фермерам, жалкие гроши за товар! Это он превратил нас в чудовищ!       Эмма ошарашено смотрела на женщину и переваривала информацию. Та, в свою очередь, продолжила обливать губернатора грязью и обвинять его во всех своих бедах. Блондинка молчала, давая женщине выговориться. Но та только распалялась и распалялась; успокоилась она лишь через час. Глубоко выдохнув, она потеряла всю свою яростность и гнев, устало уставившись на Эмму. — Выговорилась? — уточнила та и, дождавшись неуверенного кивка, бросила ей конфету: — И явно пришла в себя. Собирай то, что тебе нужно, бери еду и ребёнка, и сваливай. Пока я добрая.       Женщина, дернувшись, кивнула и, восприняв угрозу всерьёз, и позабыв о том, что Эмма не хотела делать её сына сиротой, бросилась наверх, чтобы побыстрее уйти с этой проклятой земли. Эдора, поправив юбку, завалилась снова на диван, переваривая информацию и пытаясь понять, как она докатилась до жизни такой. И как Лео докатился до такой жизни.       В детстве, сидя возле костра, они точно так же обсуждали тогдашнего губернатора и его политику и клялись, что вырастут и изменят систему. А сейчас Лео занимался тем же самым, и даже хуже. В памяти всплывали его жесты — прямые, ухватистые, голос с ранением славы, глаза, в которых ещё мелькал огонёк праведного гнева. Эмма чувствовала к нему злость, смешанную с уважением и гордостью: ведь он не сломался до конца, он всё ещё мог гнуть линию, бросать вызов; и в этом была его сила — крепкая, опасная, как древний клинок.       Но всё это перекрывалось завистью и обидой на друга детства — на того, кто добившись успеха не вернулся как обещал, на того, кто выбрал собственный комфорт и тем самым предал идеалы и их мечты. Ревность тянула по глотке, как кислая струна; обида делала голос тише, а улыбку — горьче. Она уже представляла их разговор: что скажет, как устроит встречу, какие слова сорвёт с губ. И в этих мыслях усмешка её становилась всё уже, глаза — холоднее, а пальцы сжимали краешек газеты сильнее, чем того требовала обычная скука.       В размышлениях она и не заметила, как мать с ребёнком собрались и ушли. Пришла в себя она лишь тогда, когда грохнула дверь ворот, и завыла соседская собака. Глубоко вздохнув и отгоняя от себя меланхоличные мысли, Эмма взяла газету и продолжила чтение, продумывая план того, что она сделает с другом детства. Что скажет и как организует их встречу… На этих мыслях она снова усмехнулась, сузив глаза. ---       Сильный ветер яростно качал её крошечную лодчонку на волнах, будто сам океан взялся за ремесло палача и решил потопить её, чтобы без промедления отправить душу в Рундук. Покрепче вцепившись в край лодки, Эмма потянула на себя механизм, удерживая судно на плаву. Получалось плохо, руки дрожали, мышцы ныли, но сил — к счастью или проклятию — хватило. Когда рычаг поддался, женщина выдохнула, резко и облегчённо, как будто выкашляла сам страх.       Перед ней, разрезая волны, шла гладкая, ухоженная, до безобразия самодовольная лодка, в которой вальяжно устроился он — Лео. Лео де-Шорн. Губернатор Запада. Её бывший друг. Тот самый, кто когда-то выбрал золото, власть и шелка вместо человечности. Зато теперь, видимо, наслаждался наградой — одиночеством, которое пахло дорогим табаком и солью.       Мужчина читал толстенный талмуд про некий «уникальный корабль», и, как всегда, громко возмущался, ругался и ворчал, будто мир снова не оправдал его божественных ожиданий. Настолько громко, что Эмма, находясь на почтительном расстоянии, слышала каждое слово. И, невольно, она улыбнулась. Он был всё тем же. Тем самым мальчишкой с мотором вместо языка, который вечно спорил даже с ветром. Ничего будто не изменилось… кроме всего.       Эмма прекрасно помнила, как всё обернулось, и как сильно всё изменилось. Тепло, предательское, как солнечный луч на пепелище, подкралось к сердцу, и она поспешно его прогнала. Ностальгия — это яд с приятным послевкусием. А ей нельзя было терять план. Нельзя было терять цель. Без неё — снова пустота.       Отбросив с лица коротко остриженные волосы, Эмма поёрзала, устраиваясь удобнее. Волосы пришлось отрезать — та глупая, ослепшая от горя мамаша видела её и запомнила лишь длинные светлые пряди. Со зрением и восприятием цветов у неё, конечно, беда: убийца в её рассказе напоминал привидение в бежевой юбке и золотых локонах. Эмма же теперь носила тонкую пудровую рубаху и длинные тёмные брюки. Скромно, незаметно. А волосы… даже лучше. Не лезут в глаза и не мешают работать.       Сидя и наблюдая за прямой, как весло, спиной Лео, Эмма постепенно начала клевать носом. Сон подкрался тихо, как наёмник с мягкой походкой.       Подловить губернатора без охраны и без артефактов было невозможно. Лео не был дураком — он всегда обезопашивал себя тщательно, до мании. Даже сведения о его теперешней жизни добыть стоило нервов и пары бутылок дешёвого вина. Но у любого параноика есть слабое место — слуги. Влившись в толпу прислуги, Эмма узнала кое-что, над чем сперва расхохоталась.       Лео де-Шорн всё ещё болел морем. С детства. Этот самовлюблённый демагог до сих пор искал мифический корабль, который мог плыть где угодно — по воде, по суше, по воздуху и, при желании, по дну морскому. Нашёл старинную книгу, написанную, кажется, гномами, и взялся переводить её, учив староэльфийский. За три месяца! Конечно, упрямство у него было неистребимое. И вот теперь он плыл к острову богов — за своим «сокровищем». Эмма, разумеется, поплыла следом. Ведь остров — это шанс. Поймать его одного. Поговорить «ласково». И, возможно, добыть немного денег. Деньги она любила больше, чем воспоминания.       Сейчас, укрытая амулетом отвода глаз, она скользила за ним, как тень. Или, если быть честной, как призрак из его прошлого, пришедший взыскать старый долг.       Сколько Эмма проспала — неизвестно. Очнулась она от громкого, раздражённого голоса: — …Почему вы, о мудрейшие КамКаршун и АлмарГор, не приложили к инструкции хотя бы схему сборки?! И желательно не в одном экземпляре! А если книга утонет? Или сгорит? Тогда про ваше «великое творение» никто и не вспомнит!       Эмма распахнула глаза — сердце ухнуло в живот. Во сне она, оказывается, опёрлась на рычаг и теперь шла вровень с лодкой Лео. Тихо выругавшись, она попыталась не выдать себя, но тут же вздрогнула: лицо брюнета окутала алая ткань. Он вскрикнул, отдёрнул её и уставился на лёгкую материю. — Тьфу ты… Что за чертовщина?! — буркнул он, разглядывая ткань. — Накидка? Откуда она тут взялась?       Он машинально повернул голову направо — старый рефлекс. Когда-то там сидела она, и одного её взгляда хватало, чтобы его рот наконец-то закрылся. Но справа теперь была только вода. Безмолвная, равнодушная, как сама судьба.       Лео усмехнулся, сложил ткань и убрал под кресло. — Надо отучаться от этой дурной привычки… Двадцать лет прошло, а я всё кручу башкой, как одержимый, — пробормотал он. — Вероятно, это просто кусок паруса. Разбитый корабль, рваная ткань… да, логично.       Эмма прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться — слишком узнаваемая сцена. Слишком живой тон. Как же она хотела сейчас, по старой привычке, закатить глаза и бросить в ответ: «Кара божья за твой поганый язык, Лео! Даже море молит тебя помолчать — представь, насколько ты всех достал!»       Но удержалась. Мир жесток, а привычки — ещё хуже.       Когда он пробормотал про «одержимого», она криво усмехнулась и почти шепнула: «Мне тоже. Прошло много лет, а я всё хочу заткнуть болтуна рядом… даже если он уже не со мной».       Они плыли в тишине. Каждый — в своих мыслях. Но ненадолго. Лодка Лео причалила к берегу, и он, взяв трость, сошёл на сушу. Эмма наматывала круги, пока его спина не скрылась за листвой. Тогда, с тихим всплеском, она прыгнула в грязь и рванула следом. Не заметила, как с шеи соскользнул амулет.       Следуя за ним, Эмма старалась не шуметь, но сердце стучало громче шагов. Иногда теряла его из виду, но не сдавалась. Когда же Лео вдруг исчез окончательно, она побродила немного кругами и вышла к поляне. Там, за листвой, услышала чужой голос: — Курящая, хромая, да ещё и богатая… — пробормотал кто-то с усмешкой. — Повезло мне, мать твою.       Через пару минут она увидела, как черноволосый мужчина перекрыл вход в храм булыжником — изнутри. Прямо туда, куда должны были вести ворота.       Осознав, как глупо всё вышло и как эффектно рухнул её план, Эмма с яростью схватила камень и со всего размаху швырнула в ворота. — Упырь чернявый! Да чтоб ты сдох, падаль! Как ты мог сотворить такую хуйню?! Мне этого дрыща сраного теперь ещё и от тебя спасать?!       На этом месте она осеклась. В груди зашевелилось что-то тёплое, предательское. Первая мысль была не радость, что он, может, погиб. А страх — что погиб и надо его спасти. Она выругалась шёпотом, облизала пересохшие губы и стиснула кулаки. Нет. Убить Лео она собиралась сама. И ни одной мрази она этого удовольствия не уступит.       Она уже приготовилась сбивать крепления, когда послышался шорох. Эмма замерла, вся напряглась, потом бросилась к ближайшему дереву и затаилась. На поляну вышел высокий силуэт в чёрной мантии с капюшоном. Из-под него выбивалась длинная, переливающаяся на солнце как пролитая кровь, ало-красная коса.

***

«Плоть из шёлка»

***

      То, что на этом острове я не один, осознание пришло достаточно быстро. Ну а как ещё можно было бы интерпретировать лодку, спрятанную в зарослях? Лодка явно не древняя — скорее, последних десятилетий. Моторчик, артефакты нового поколения… Ясно: сюда кого-то привезли, и не просто так. К тому же она выглядела так, будто её владелец прибыл буквально несколько минут назад, и мы разминулись с ним лишь мгновениями. Пустые крепкие мешки на борту — всё очевидно: не одному мне пришла идея подзаработать на святотатстве.       Хотя, признаюсь, грабить богов — идея сомнительная.       Но, право слово, деньги ведь такие соблазнительные, не правда ли?       Золото, серебро, драгоценности… лёгкие, быстрые, искушающие. Главное — доплыть до острова и выжить в этих проклятых зарослях. Легкотня. Даже самая безмозглая проститутка справится. Или… нет?       Отогнав ненужные мрачные мысли, я всё же ступил на берег. Ветер, как старый приятель, тут же подхватил меня, пронзив до костей и без того мокрое тело. Очередной чих был, скорее, неизбежностью, чем неожиданностью.       С такими темпами умру не от ножа в спину, а от банальной простуды.       Ненавижу холод. Всю жизнь прожил на Западе, но так и не понял местных — как можно добровольно терпеть этот леденящий кошмар? Это пытка. Благодарю богов, что не родился на Севере: там бы и года не протянул. Хотя, возможно, хотя бы не мучился…       Так… оставим философию. Надо сосредоточиться на будущем. На богатствах, на золоте, алмазах…       Что это? Кровь?!       Нет, океана крови под ногами не наблюдается, а иначе бы уже оказался от ужаса в Рундуке с отцои — в его жирных, липких, пропитых руках. Бр-р. Никогда не переносил вида смерти, крови или мёртвых тел. Как же их ненавижу… Но запах… отчётливый, металлический. И явно свежий.       Восточный берег острова Шеридан… Ах, да, почему «Шеридан»? Остров Утешения, где, согласно мифам, поклоняются богам. Ха! Почему бы не назвать сразу «Островом Лилу» — островом Лести? Было бы честнее. Но древние, видимо, не отличались остроумием, когда выбирали названия для своих священных кусков земли.       Восточный берег, заросший и угрюмый, будто сама природа считала это место нежеланным. Проплывать мимо гор, где, по легендам, живут Айры, — сомнительное удовольствие. Не из-за страха, нет: просто узко, сыро и мелко. Мель рядом.       Но другого пути не было. Мне нужно было добраться сюда незаметно, как тень. А у паладинов глаза и уши — повсюду.       Выбор без выбора. Попробовать обогнуть? Нереально. Разве что сдаться и примерить цепь и роль наложника в подземелье. Хах. М-да… Нервы. Определённо нервы.       Осмотрев берег ещё раз и не найдя источника запаха, двинулся дальше.       И вскоре увидел — баржа. Слава богам, что не поплыл на Южный берег: корабль кишел людьми, и пройти незамеченным не смог бы.       Пробираясь сквозь заросли, наконец понял причину того металлического аромата. В овраге лежали два тела. Мужчины, примерно моего возраста, с перерезанными глотками.       Прекрасно. Полагаю, это дело рук хозяина той самой лодки. Судя по одежде, покойные были слугами при барже. Надеюсь, умерли быстро.       Обойдя овраг, заметил следы. Глубокие, свежие. Их пытались скрыть, но безуспешно. Тяжёлая поступь, чёткие отпечатки — и вот, тропинка, ведущая к храму. Ну, возможно… Хотя вряд ли мужчина с ножом и мешками приплыл за известняком или камнем.       Почему мужчина?       Во-первых, у дам редко бывает такая нога — размер 46, если не ошибаюсь. Хотя, признаю, попадались мне клиентки и с пятьдесят первым. Но такие сапоги — старомодные, давно не выпускаются. Судя по протектору, обувь старше меня. Так что — мужчина лет пятидесяти, с тяжёлой походкой и, вероятно, больными суставами. Каждые двадцать минут он останавливался, оставляя характерные ямки на песке, ведь явно имел привычку ковырять землю носком ботинок.       Ну хоть дорогу указал. Спасибо, любезный. Надеюсь, мы не встретимся — я своё горло люблю и без дополнительных прорезей. Хех.       До храма оставалось совсем немного, даже начали видеться вершины гор. И вдруг — крик. — Упырь чернявый! Да чтоб ты сдох, падаль! Как ты мог сотворить такую хуйню?! Теперь мне этого дрыща сраного ещё и от тебя спасать?!       Я едва не подпрыгнул. Голос женский. Значит, на острове минимум трое: сама вопящая, её «дрыщ», и тот самый чернявый упырь. Ну, хоть компания есть. Хотя лучше без них. Закутавшись в мантию поплотнее (она тонкая, как кожа летучей мыши), ускорил шаг.       Но увы, на поляне никого не обнаружилось. Ни живых, ни мёртвых — за что огромное спасибо, лимит трупов на день исчерпан. Вздохнул.       Интересно, что натворил этот чернявенький, что дама сорвалась в такой театральный припадок? Подойдя к воротам, понял: он их просто перекрыл изнутри. Просто, но гениально.       Примитивные, но изящные створки — без скважины, без механизма. Открываются внутрь. Видимо, бедняга не придумал, как с ними по иному обращаться. Очаровательно.       Ещё раз окинул ворота взглядом и невольно выдохнул. Несмотря на возраст, они всё ещё великолепны. Тонкая резьба, инкрустации из металла, крошечные драгоценные камни, почти невидимые в сумраке. Если бы не пришёл сюда с варварским умыслом, почистил бы их, восстановил…       Искусство, даже в разрухе, достойно уважения. А внутри храма, должно быть, ещё прекраснее… Подошёл ближе. Крепления примитивны, и если бы у меня было хоть что-то острое, снял бы дерево с петель. Но привычку носить ножи, увы, не имею…       А украшения… Золото мягкое, кристаллы толстые. Не помогут.       Я приблизился к кустам и сделал маленькую хитрость. Наступив на металлическую пластинку, будто бы перешнуровывая ботинок, незаметно спрятал её в карман. Эту вещичку приметил, как только появился здесь, пройдя сквозь кусты. И ей явно здесь не место…       На ощупь — документ личности людей, что служат Короне рода БеллаМорт. Прекрасно. Ещё и с политикой не хватало связаться.       Сняв капюшон, откинул косу на спину и уселся на поваленное дерево, прижав колени к груди. Так теплее. И начал думать.       На острове, кроме меня и двух покойников, шесть человек.       Как понял? По следам. Тут натоптано так, будто это не заброшенный храм, а модный бутик в столице. Шесть следов.       Первые — женские. Каблуки. Пришла первая, открыла ворота. Хрупкая, но явно обеспеченная.       Второй — мужчина, лёгкая обувь, размер 38, курящий, небрежный. На подошве — окурки, перепачканные чернилами.       Третий — мужчина, военные ботинки, крупный размер. Следы едва заметны. Умеет скрываться. Нехорошо. Сейчас зачем-то сидит в кустах. Пластинка, похоже, его. Посмотреть бы, кто это, но — позже.       Четвёртый — мужчина, обувь дорогая, хромой, с тростью. Вошёл в храм.       Пятый — мой старый знакомец с тяжёлой поступью. На земле есть следы камня, а самого камня нет — значит, именно им он и перекрыл ворота.       Последние — женские. Ходила по поляне, потом к дереву, и следы исчезли. Сидит где-то в листве. Кричала, значит, она.       И, наконец, я. Великолепно. Просто восхитительно!       Как вообще во всё это влип?       Существовал себе спокойно, никого не трогал. И вот — бунт! Взбрело в головы этим нечесаным дурням! Их с улицы подобрал, в люди вывел! Три пятых дохода им отдавал! А они — меня убить решили. И ладно бы — красиво, изящно, с почётом. Нет! Яду в вино подлили — да так грубо, что по зелёным разводам в красном вине и запаху белладонны даже слепой понял бы.       А потом попытались ножом в сердце. Послали шестнадцатилетнего мальчишку, тощего и ростом метр пятьдесят, на меня, двухметрового и крепкого. Гениально…       Ну а потом, конечно, додумались всей толпой загонять.       Еле вылез через окно и сбежал. В чём был. В тонкой щёлковской рубашке (когда-то белой, ныне грязно-коричневой) с кружевными рукавами и разрезом до пупка, в кожаных брюках (растрескавшихся и облупившихся), в кружевных носках (теперь чёрных). И, разумеется, в украшениях. Много украшений. И вот остался на улице. Без гроша. Без всего. Спасибо хоть местные оказались человечны и пустили. За это им честь и хвала.       Денег нет. Работы — тоже.       Украшения не сдам — любой ломбард меня сдаст быстрее, чем примет. Каждое изделие зарегистрировано на имя владельца и на имя того, кому его купили, и продать меня куда выгоднее, чем купить мои драгоценности.       Почему я вдруг стал преступником — не знаю. Но подозреваю худшее.       Работать — нельзя, внешность слишком запоминающаяся.       Переехать — тем более.       А жить-то нужно. Поэтому я здесь. Чтобы начать новую жизнь, нужно сменить облик. Для этого — деньги. Много денег. Причём срочно!       И достать их можно только здесь.       Можно было бы, конечно, заняться грабежом простаков, но мысль отвратительная. Когда тебя грабят в детстве, желание повторять этот опыт как-то отпадает. Нет, не столь низко пал ещё.       Но и богов грабить не хочется — неуважение это. Они нас создали. Хоть каплю благоговения нужно сохранить.       Но деньги… чёрт бы их побрал… нужны. Внешность менять не хочу. Но надо. Я всегда ею гордился — она была моим оружием, моей гордостью, моим грехом. Алые кудри, кожа цвета карамели, черты — кошачьи или змеиные, выбирай, что угодно. Глаза узкие, но не восточные, тёмные. Высок, ухожен — трудно не заметить. А на Западе, где все бледны и низкорослы, выделялся как пылающий факел среди болотных свечей. Чтобы изменить себя, нужно время. А времени нет.       Нет, меня точно кто-то проклял. За двадцать три года ещё ни разу не был в такой заднице! И как выбираться — не знаю. Чёрт.       Но судьба, как всегда, не дала утонуть в жалости к себе. Из тех же кустов, откуда недавно вышел, донёсся шорох. И на поляну ступил силуэт в длинном балахоне.       Превосходно.       Восемь придурков, пришедших за золотом. И я — седьмой.       Замечательно…

***

«Изумрудный этюд»

***

      Последнее, что ожидала увидеть Элли, когда вышла к храму звёзд Тарейл и Краилос, — это куклу.       Ну, как куклу? Очень красивого юношу, с кукольным лицом и уж слишком наивным взглядом. Эта кукла мужского пола (даже в пьяном бреду, в котором она часто пребывала, она бы его с женщиной не спутала — слишком уж у него были мужественные черты лица и очевидная половая принадлежность) сидела на поваленном дереве, прижав колени к груди, и хлопая глазами, смотрела на неё.       К горлу подкатил знакомый ком, и девушка поджала губы. Даже уставший и явно измотанный, юноша был красив и обворожителен. Ей такой — даже выспавшейся, ухоженной и накрашенной — никогда не быть… Сука… — Вы тоже пришли в храм, да? — Юноша нежно улыбнулся, чем-то напоминая змею, и быстро поднялся. Он был выше её на пару голов, из-за чего ей пришлось запрокинуть голову. — Но тут маленькая неприятность. Мы тут не одни, и один пожилой господин перекрыл двери храма камнем, и открыть их не представляется возможным… В теории, конечно, но… — И? — У Элли вскинулась бровь, и она уставилась на мужчину с раздражением. Не любила, когда тянут время.       Парень, поняв, что расположить даму к себе сложно, продолжил, всё тем же мягким голосом: — Не совпадение ли, что у вас найдётся нечто тонкое и прочное, вроде ножа? Я мог бы открутить крепления ворот и снять двери. Тогда мы попадём внутрь. Или, быть может, вы знаете другой вход?       Он склонил голову на бок, глядя на Элли чарующим взглядом светло-карих глаз. — Ну что, милая? — Я тебе не милая, — фыркнула девушка, отворачиваясь. Таких она встречала. Проститут — явно элитный. Пытается втереться в доверие и расслабить собеседника. Ничего нового. Только вот что он делает здесь? — И к чему тебе мне помогать? Тебя подослали ко мне? — Ну что вы, моя дорогая, нет, конечно! — Юноша артистично сложил руки на груди и состроил печальное выражение лица. Элли почти поверила, если бы не глаза — наблюдательные, внимательные, ни на миг не теряющие остроты. — Я просто подумал, что работая вместе, мы оба получим то, что хотим! Вы ведь за золотом, как и я, да?       Элли фыркнула и коротко кивнула. — Или не только, — добавил он с мягкой улыбкой, — но не в этом суть. Нам двоим хватит богатств с алтаря. Но только если вы немного поможете.       Сжав губы и кулаки под балахоном, девушка повернулась к красноволосому «принцу» спиной и задумалась. Всегда завидовала тем, кто умеет одним словом расположить к себе любого. Ей это было не дано.       Внутри боролись два чувства. Первое — логичное: парень явно не представлял опасности, не желал конфликта, оружия при нём не видно, руки — скорее для пера, чем для клинка. И предлагает помощь. Сейчас преимущество на её стороне, бояться нечего. Второе — типичное для неё: злость, вызванная завистью к его внешности и мягкой речи, и подозрительность, что где-то рядом в кустах прячется засада.       Размышляла долго. Пока разум не победил. Повернувшись к ожидающему юноше, что стоял, подняв руки вверх — демонстрируя, что безоружен, — она вытащила из крепления на боку одно из тонких лезвий, сплавленных с кистью, и бросила его ему.       Парень, заметив металлический блеск, не стал хватать неизвестное оружие в воздухе — дождался, пока оно воткнется в землю, затем аккуратно поднял. Осмотрел, оценил, и, поудобнее перехватив, направился откручивать старый, заржавевший механизм.       Пока он возился, Элли, контролируя неожиданного помощника, расселась на том же бревне. Работа шла медленно, и вскоре ей наскучило наблюдать. Она перевела взгляд на ворота и тихо цыкнула. Те были настоящим произведением искусства. В ней смешались восхищение и зависть к древним мастерам. Опустив голову, она подцепила пальцами старую корягу.       Повертев её, извлекла из-под плаща другую кисть и приступила к любимому занятию. Сухая кора и мох исчезали под её руками, и на старом дереве появлялись розы — тонкие, острые, как клинки, и прекрасные в своей холодной пышности.       На поляне установилась тишина. Лишь редкий скрежет металла и шелест листвы нарушали её. Сильно увлёкшись, Элли не заметила, как кто-то спустился с дерева позади. Обратила внимание лишь тогда, когда холодное лезвие коснулось горла, а резкий голос разрезал воздух: — Стой и не шевелись. Теперь я тут всем…       Фраза не успела закончиться. Тонкое лезвие кисти взметнулось всего в метре от сонной артерии нападавшей. Элли, вспыхнув от злости, что кто-то подобрался к ней со спины, развернулась, одновременно отстёгивая две крупные кисти от пояса, и нанесла серию быстрых ударов.       Её противница — жилистая, с тёмным капюшоном, — отбивалась старым тесаком, едва успевая уходить от стремительных движений. Бой был коротким, но яростным, похожим на столкновение кобры и пумы. Их капюшоны слетели, обнажив лица.       В это время юноша, наконец, раскрутил заржавевший до хруста механизм, повернулся, чтобы попросить помощи — и замер, сев на землю.       Не из-за страха. Из-за лиц.       Одна — высокая, с салатовыми косами, что, словно живые, взлетали при каждом её движении. Болезненно-бледная кожа, острые скулы, узкий подбородок, светло-красные глаза с опущенными уголками — взгляд не то печальный, не то презрительный. Веснушки на щеках, тонкие губы, искривлённые в усмешке. Другая — заметно ниже. Ещё бледнее, но с неровным, старым загаром. Волосы светлые, коротко обрезанные, чёлка заколота сзади. Голубые глаза, пухлые губы, нос с горбинкой, мягкие брови, круглое лицо и немного оттопыренные уши. На коже — следы старых шрамов.       Обе — преступницы, за чьи головы обещано более тридцати тысяч золотых. Обе известны своей жестокостью и количеством жертв. И обе — явно не те, с кем он хотел встретиться здесь. — Меня богиня желаний прокляла… Слишком многого хотел, — пробормотал кареглазый, поднимаясь с земли и отряхивая одежду. Стараясь скрыть страх, он замахал руками, привлекая внимание дерущихся (в драке уже выигрывала младшая, прижав старшую к земле и выбив из рук оружие). — Милые мои, давайте не будем драться! Мы ведь с одной целью здесь! Вместе у нас больше шансов превратить мечты в материю, а не оставить их в пыльных грёзах!       Он подошёл ближе и мягко, но уверенно, обхватил руки Элли, оттягивая их от шеи едва дышащей блондинки. Несмотря на сопротивление девушки, он оказался сильнее, чем та ожидала. Поднял девушку на ноги и увел её подальше от побежденой противницы. Затем подошёл назад и галантно протянул руку второй, но Эмма отмахнулась, перевернулась на живот и, закашлявшись, процедила: — Кха… кха! С этой кха… поехавшей — вместе?! Она меня чуть не убила! — А ты на меня напала! — гаркнула Элли, сжимая пальцы до белизны костяшек. Её бесило, что эта старая тварь смогла подкрасться к ней незаметно. Что у неё больше опыта. Что у этого алого кудрявого красавчика — мозги и мышцы, а у неё… только злость.       Как же её эти двое раздражали. Но делать было нечего — парень всё ещё нужен, ворота ведь не до конца открыты. Камень, перекрывающий проход, был огромен и неровен, с левой створка — той, с которой он открутил, — булыжник доставал даже ему до груди.       Эмма Эдора, людоедка по прозвищу Пыльная Эдди, поднялась с грязи, отряхиваясь и бросая осторожные взгляды на зеленоволосую. Та, натянув капюшон и спрятав косы, встретила её холодным взглядом.       Поняв, что разговор с этой психопаткой — бесполезен, Эмма повернулась к юноше: — Как это «вместе»? — Ну смотрите, — мягко, с той самой змеино-добродушной улыбкой ответил он. — Я снимаю обе створки, вы относите их в сторону… нет-нет, сперва левую, потом правую, и входим! — Нет. И не так, — отчеканила Тенара Шейра, известная как Художница Цветов.       Имя звучало красиво, но за ним стоял кошмар. Эта молодая леди врывалась в дома и убивала хозяев, а потом их кровью расписывала стены — цветами. Говорили, что она крала идеи талантливых мастеров. Доказательств не было, только шёпот в тёмных переулках. — Ты с нами несёшь створки, чтобы не сбежал и не ударил в спину. — Но это менее эффективно… — попытался возразить парень, но был перебит ледяным голосом девушки: — Зато я буду уверена в безопасности, — сказала она, демонстрируя кисть. — Входим по порядку. Сначала ты, ушибленная, — лезвие указало на Эмму, из-за чего та скривилась, — потом ты, — клинок повернулся в сторону кареглазого, из-за чего тот вздрогнул. — Я — замыкаю. Есть возражения?       Молчание стало ответом.       Через час, наконец закончив кропотливую работу с петлями и тяжёлой дверью, троица, по условлённому порядку, вошла в храм.       Через несколько минут по своду древнего зала прокатился вой — низкий, будто из самой земли. Звук был похож на плач умирающего зверя, но тянул в себе что-то… Древнее и мрачное…       Эмма вздрогнула, Элли едва заметно сжала кисть.       Юноша же лишь приподнял голову, нервно всматриваясь в просвет позади себя.       Их шаги эхом растворялись в холоде, пока храм медленно просыпался, вспоминая, что давно не ел.

***

«Молитва без адресата»

***

      Паб встретил мужчину шумом и гамом. Воздух дрожал от криков, хохота и звона кружек. Люди всех возрастов, сословий и степеней падения говорили, пили, спорили, дрались. Кто-то пел, кто-то рыдал, кто-то целовался с тем, чьё имя забудет к утру. Здесь царили порок, алкоголь и сделки. И именно ради одной из них мужчина сюда и пришёл.       Протискиваясь сквозь плотную, липкую от пота толпу, он шёл к барной стойке, за которой возвышался владелец заведения — крупный, лысый, с огненно-рыжей бородой и золотыми кольцами в ушах. Его считали не просто трактирщиком, но и навигатором — человеком, умеющим указать путь туда, куда не ведут дороги.       Когда толпа осталась позади, мужчина сделал глубокий вдох, стараясь не подавиться запахом пива и дыма. Он тихо постучал пальцами по столешнице, привлекая внимание хозяина. Тот, словно слыша сквозь грохот и смех, повернулся. Подойдя ближе, он навис над некрупным гостем, и даже разделявшая их стойка не убрала ощущения опасности. Колени мужчины предательски дрогнули, но он, оттолкнув страх куда-то внутрь (через пару минут ему всё равно придётся говорить с куда более страшной фигурой), протянул записку.       Толстые пальцы подцепили клочок бумаги. Рыжебородый быстро пробежал глазами по строчкам, кивнул чему-то своему и басом, похожим на раскат грома, произнёс: — Первый этаж, самая дальняя дверь налево. Там, под окнами клуба. Не перепутаешь. Она там.       Мужчина судорожно поблагодарил и поспешил прочь. Внутри него смешались радость и страх. Радость — оттого, что путь его не был напрасным; страх — от самой мысли о ней. Репутация Вдовы Снов была противоречива. С одной стороны — лучшая наёмница континента, точная, хладнокровная, безупречно исполняющая заказы и не дерущая втридорога. С другой — убийца, за чьей головой уже десять лет охотятся паладины. Цена растёт, слухи множатся, но жалоб от клиентов — ни одной. Значит, можно идти. Можно… наверное.       Дверь, залитая тусклым лунным светом, выделялась на фоне светлой облицовки — чёрная, как ночь. На ней — табличка с прозвищем наёмницы. У всех хороших бойцов в их альма-матер — Гильдии «Церковь Контрактов» — были такие. Оплот Гильдии располагался в самой дальней деревне Центральных земель, в таверне с насмешливым названием «Последний Подпивас». В народе это место звали просто — Скотный двор, и проходили мимо, сплёвывая.       Постояв пару минут, мужчина собрался с духом и постучал.       Тишина.       Постучал ещё.       Снова ничего.       На третий раз не выдержал и, не думая, нажал на ручку. Дверь поддалась, приоткрылась внутрь.       Внутри было темно. Лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, вычерчивал бледные контуры мебели: стол, кресло, массивный ковёр. На кресле — человек, голова свесилась набок. На шее — верёвка.       Мужчина, не успев подумать, бросился вперёд. Подбежал. Девушка — худая, тонкая, в мешковатой одежде, с длинными спутанными волосами — не дышала. Он выхватил нож, перерезал петлю, освобождая бледную шею. Девушка осталась неподвижна. Дрожащими пальцами мужчина протянул руки, пытаясь нащупать пульс. И тут тишину прорезал тихий, сиплый голос: — …Руки убери… — В-вы в п-порядке? — заикаясь, спросил он, пятясь. — М-может позвать кого? На п-помощь?.. — …Не надо… Я в порядке… твоими стараниями… — в тихом, безжизненном голосе скользнуло что-то похожее на усмешку. Девушка села прямо. Когда мужчина начал искать глазами, где включить свет, она устало сказала: — …Если темно — открой шторы. Свет здесь не включается. — А п-почему? — робко спросил он, послушно выполняя указание. — …Не переношу свет… — коротко, отрывисто. — Отставь вопросы. Лучше скажи, зачем ты пришёл.       Свет лился в комнату, холодный и безжалостный. Он наконец увидел её лицо — и нервно хихикнул, не веря глазам. Девушка была тонка, почти прозрачна. Кожа — как стекло. Волосы — чёрные, спутанные, скрывали плечи. Губы — бледные. Глаза — светлые, с опущенными уголками, будто вечная печаль сама поселилась в их взгляде. Тонкие брови и высокий лоб придавали лицу странную смесь скорби и благородства. Одежда — чёрная, многослойная, свободная, перчатки без пальцев на костлявых руках. Она казалась призраком, сотканным из холода. — Ты глухой? — её голос стал чуть громче. — Я спросила — зачем ты ко мне пришёл? — А вы… Вдова Снов? — с лёгким нисхождение в голосе к более младшей персоне спросил мужчина. — …Да… — в её голосе не было ни удивления, ни радости. Только усталость. Опять. — Что-то не устраивает? Дверь позади. — Н-нет, что вы! — он поспешно замахал руками, растеряв всю смелость, — Всё устраивает, госпожа Глейса! Просто… я был слегка… рассеян, после того, что увидел! — Что. Тебе. Нужно? — каждое слово она чеканила холодно, без эмоций, словно отбивала удары клинком. — Я… я хочу, чтобы вы достали мне Камень Злата! Через два месяца! — выдохнул он, и в голосе его смешались мольба и безумие. — …И где мне его достать? Как он выглядит? Кто владел им последним? — Камень создали Морфиды! — выкрикнул он. — …И всё? — она чуть склонила голову. — Тогда плата будет огромной. И достать я его смогу не раньше, чем через две луны. В худшем случае — через четыре.       Клиент хлопал глазами, пытаясь осознать сказанное. Вдова молчала, глядя в окно на бледный лик Луны. Минуты текли. Потом она повернула голову к нему. — …Что-то не устраивает? Хочешь оспорить условия? — Н-нет! Что вы, Глейса! Вы — единственная, кто согласится! Я заплачу любые деньги! Только достаньте мне Философский Камень! — …Философский? — лёгкое движение бровей. — Ещё одно имя твоего Злата… — она достала из ящика бумаги, перо и печать. — Тогда начнём. — Да! Именно! Я напишу адрес, чтобы вы доставили его прямо в мой дом!       Контракт был заключён.       Когда мужчина, почти взлетевший от радости, вылетел за дверь, в дерево тут же вонзился нож, а за ним второй.       Вдова Снов уронила лицо в ладони и тихо зарычала. Снова не получилось. Снова. Как всегда.       Она подняла голову, глаза её были пусты. Потянулась к тайному отсеку в кресле и извлекла потрёпанный блокнот в чёрной обложке с серебристыми узорами. Быстро пролистала до середины, записала новый заказ, потом открыла последние страницы. Там, ровно, будто на надгробии, выведено: Неудача.       Под ней — таблица. Слева — способы: Голодание, Кровопускание, Удушение и им подобное. Справа — одно слово. Неудача.       С тяжёлым вздохом она добавила очередную строчку, закрыла блокнот и отложила его в сторону.       Плавным движением встав, девушка медленно размяла затёкшую шею, задумчиво глядя в окно и машинально подумав о предстоящих заказах. Их было семь. Простых. Но этот — особый. Камень Злата. Ни описания, ни сведений, лишь обрывки алхимических свитков и слухи. Почти невыполнимо.       Тем лучше. Чем сложнее задание — тем выше шанс, что всё это многолетние мучение наконец закончится.       С этой мыслью девушка потянулась к стене, за которой, за картиной с бурным морем, скрывалась дверь в спальню. Отдёрнула её и исчезла, оставив кабинет в холодном свете луны. ---       Заказы ей предлагали по-разному. Были и приличные люди, что приходили в её кабинет и спокойно озвучивали свою просьбу (тот же мистер Глэрни с философским камнем). Были те, кто так сильно боялись, что их связь с гильдией всплывёт, что условия сделок и договоры отправляли очень изощрённо: кто в сладостях, кто в подарках, были и те, кто прятал их в алкоголе и скрученных сигаретах. Один раз Сабрина такую по случайности выкурила и…       А были психи. И у кого до чего мозги доходили. Один раз, идя в кусты справить нужду, к ней из соседних обратились. Один раз, когда она сидела у канализационной решётки в земле и курила после задания, ей прямо из слива протянули условия. Ещё раз пришёл в кабинет с виду богатый мужчина — с крупным тараканом в ошейнике на плече — и попросил её убить бывшую жену таракана по имени Рудольф, которая изменила и ушла от него к кузнечику. Сабрина, конечно же, согласилась — это были самые лёгкие 700 золотых в её жизни.        Но всё же… богатые люди с заскоками. Ведь услуги наёмников гильдии стоят дорого. И чем беднее человек, тем серьёзнее у них просьбы и заказы. А чем богаче — тем абсурднее способы сделки и сама её суть.       Вот и сейчас, валяясь пластом на полу трясущейся тележки с мешком на голове и связанными руками, Сабрина Морэен пыталась понять — какого полуночного её нормально вызвать не могли? Письмо прислать или гонца? Она же не дикое чудовище — спокойно может всё обсудить и прийти в нужное место. С чего она решила, что её везут к какому-то богачу с заскоками?       Ну, странно, что люди, которые её подловили в белый день на центральной улице, когда она шла к кузнецу, и огрели чем-то тяжёлым по затылку, просто нацепили ей на голову мешок и хреново связали руки. Даже не за спиной! Ноги у неё свободны, оружие не отобрано, даже ни к чему не привязали. Хорошо, если крытая телега закрыта на ключ — хотя вряд ли. Поэтому вывод был очевиден — какой-то эксцентричный и богатый экземпляр решил заказать у неё услугу и сейчас её везут к нему.       Поэтому, не сильно напрягаясь и не нервничая, Вдова валялась на спине и ждала. Через тридцать минут, после того как она пришла в сознание, тряска прекратилась, и они с похитителями остановились. Тощую девушку достаточно грубо выволокли из кареты и, не дав ей подняться на ноги, потащили куда-то, рвя тонкие брюки на коленях и раздирая галькой кожу.       «Какие галантные у меня провожатые… — девушка слегка приподняла уголки губ, даже не вырываясь. Смысла она в этом сейчас не видела. Она в любой момент могла этих добропорядочных убить, не напрягаясь. — Интересно, а назад они меня так же отвезут?»       Шли они долго и много. Сначала её колени проехали по песку, потом по гравию, потом по брусчатке, потом появились ступеньки небольшой лестницы. Потом был деревянный порожек двери, потом ковры, снова лестница — но на этот раз выше. Потом опять ковры. Поворот налево и снова ковры, только более пушистые. И в конце долгого пути — деревянный порожек. После этого её не очень тактично пихнули на мраморный холодный пол и отпустили руки.       «Ну хоть понятно, что человек явно богат. Причём очень. Дом у него точно шикарный, — пронеслось в голове у девушки, когда она попыталась сменить позу с изодранных до мяса колен на ступни, но её пихнули в спину, мол: Не шевелись, хуже будет. — Но охранники невоспитанное быдло. Я всё же дама, можно и повежливее, я вашему господину ещё живая нужна... Вроде...». — Поаккуратнее с гостями, — фыркнул мужской голос, озвучивая её мысли вслух. — Где ты этих идиотов набрал… — Обычно они более разумны, — выдавил второй господин, хозяин этих милых сопровождающих. — И снимите с неё мешок наконец! Она не пленница! Какого кракена она связана?! — Дык это, шоб не вырвалась, — крякнул бугай рядом и резко снял с головы наёмницы ткань.       Сабрина, до этого пытаясь попросить так не делать, зажмурилась от яркого света, что ударил в глаза. Будучи родом с Севера, девушка страдала непереносимостью яркого света и солнца, как и многие оттуда. По щекам скатились слёзы, но она быстро их стёрла свободной рукой (на удивление её курьерам, ведь руки ей ещё не освободили) и проморгалась.       Тяжело выдохнув, она всё же посмотрела на своих будущих заказчиков — и слегка впала в ступор.       За огромным круглым столом сидела вся аристократия континента. От силы отсутствовала семья Старшего Генерала с Юга, губернатор с Запада и королевская семья. Остальные — перед ней, во всём великолепии. Она знала все эти фамилии и лица, но не понимала причины, что могла бы заставить их собраться за одним столом. Да и причину, почему им всем срочно и одновременно понадобились её услуги тоже. Тут, кроме четырёх губернаторов, были и чистокровные аристократы (основная поддержка короны, даже род Де-Отвей, родственники короля, восседали тут), и герцоги, и бароны, и графы, и купцы, и им подобные. Что могло им всем понадобиться от неё?       «Бунт, — первая и самая здравая мысль. — Эти людишки решили свергнуть корону, перебив всех её представителей моими руками. Хоть всё своё золото мне предложите — нет. Я не желаю стать жертвой изощрённых пыток королевской четы. Никогда!..» — …Доброго дня… — голос Морэен был, как обычно, тих и спокоен, хотя в душе было неспокойно. «Хрен знает этих идиотов. Изнасиловать вдруг массово решили, надругаться над наёмницей, попробовать новенькое…» — …Можно ли узнать причину моего присутствия.? — Конечно, госпожа Глейса. Мы хотим, чтобы вы доставили нам одного человека, — усмехнулся мужчина, хозяин двух ушедших за дверь амбалов. Хоть внешне он был обычным, но будто в слизи: прилизанные волосы, блестящее лицо — не от жира, но ощущение от общения с ним вызывало именно такое чувство. Склизкое. — …А причина, если не секрет? Мне нужно понимать, с чем я буду работать, — выдохнула девушка, поднимаясь с колен. — …И можно ли мне стул? Сидеть на полу я не очень хочу. Простуда может вызвать затруднения с выполнением задания… — Конечно, Глейса, — широко усмехнулся склизкий (что был губернатором Востока) и щёлкнул пальцами. Безликие слуги приволокли ей простенький стул и удалились. Когда она села, мужчина продолжил: — Не секрет, мисс Вдова Снов. Этот человек слишком много знает про… нас. — …Ясно, — кивнула брюнетка и, подумав, продолжила: —…А не легче мне его найти и просто вырезать язык? И запугать, разумеется. Просто доставить человека дороже, чем заставить его молчать…       Договорить ей не дали. С места подскочил мужчина. Светлые длинные волосы в хвосте и разрез глаз дальних островов мягко намекали — нынешний глава дома Де-Отвей. Дальняя родня, поэтому на нынешнего короля слегка похож (в отличие от близкой, которая уже одиннадцать лет как в гробу лежит). Но всё же воспитанный человек. Поэтому увидеть на лощенном лице ярость было для Сабрины диковинкой. У блондина дрожали губы и вздувались вены на лбу. Смотря ей в глаза, он истерично заорал: — Если ты, идиотка безродная, тронешь Карамельку хоть пальцем — я тебя со свету сживу, поняла?!       Остальные люди за круглым столом, хоть и молчали, но смотрели на неё с злостью и осуждением. Вопрос «почему» почти вырвался из её уст, но склизкий, натянув на лицо улыбку, разрядил обстановку: — Джошуа, сядь, пожалуйста… Глейса просто не поняла нашей просьбы. Она не знает всей сути заказа. Уймись. Не позорься. — Двое безликих слуг, выйдя будто из стен, усадили истеричного главу и налили ему вина. — Госпожа Глейса, юноша должен быть доставлен нам в полном порядке. Запугивать его не надо. Как и травмировать. — …Я поняла. Извините за столь грубое решение в отношении вашего… протеже, — девушка склонила голову, с виду из-за раскаяния, на деле сжимая пальцы. Юноша — значит, младше её. На континенте юношами звали парней от семнадцати до двадцати пяти лет. Зачем этим старым мудакам ребёнок? Не её дело, но всё же… неприятно. — …А могу ли я узнать имя юноши? Его возраст? Место обитания? — У нас есть досье, — хохотнул толстый лысый старик, напоминающий жабу, причём давно умершую и распухшую. — Я лично всё собрал… ещё в первый раз… — и передал папку рядом сидящей даме.       Когда Сабрина получила досье, поняла, почему старик сделал акцент на последних двух словах. Её целью был проститут — Дитилано Равель, глава публичного дома «Искушение», что расположен в прибрежной рыбацкой деревне на Западе. С возрастом она не ошиблась — двадцать три года. Хотя на фотографии ему и девятнадцать с трудом дашь. Судя по внешности — родом с Юга, но прописан всегда был на Западе. Не сирота и не раб, а в бордель продал отец в возрасте десяти лет. Когда на глаза Сабрине попалось имя того, кто оформлял тот договор, у девушки дёрнулась бровь. Это имя она часто видела, но явно не ожидала увидеть здесь. Мать умерла за три года до того, как тот стал «цветочком». Отец спился до смерти через два года после продажи. Стал главой борделя в семнадцать. Неделю назад его сотрудники объявили бунт, и он сбежал.       Закрыв документ, девушка поджала губы. Ну, зато ей теперь понятно, почему и зачем её наняли. Дитилано имел огромную базу своих клиентов, и среди них были её заказчики, и не только. Были и те, про кого вслух в контексте борделя говорить было не принято. И слышал он явно больше, чем положено — ведь принято считать, что у проституток мозгов немного, их не надо бояться. Но этот явно был либо умнее, либо хитрее остальных представителей своей профессии. И после того, как его положение рухнуло, его клиенты (которые, более вероятно, и организовали это, ведь парень мог их шантажировать — или уже это сделал) решили забрать столь ценный товар себе. И логично, что без травм — Равель явно им нравился, и, наверное, не только за внешность.       А почему её вызвали? Так она лучшая по мнению многих, и «цветочек» будет доставлен целиком и вовремя. Был ещё и Падший Феникс с такой же репутацией, как у неё, но… похищение людей было против его правил. И он бы их не слушал, а обложил матом. Она бы тоже, но воспитание, что вдолбили ей с детства, давало сейчас плоды — и она молчала. Деньги ей всё же нужны.       Переварив информацию и приняв решение, Сабрина заговорила немного громче обычного, чтобы все услышали: — А где он сейчас находится? — Неизвестно, — Де-Отвей мрачно буркнул ей в ответ, жестом попросив ещё вина у слуг. — Ты его должна найти. — И желательно за пятьдесят шесть дней, — заметила тощая, как жердь, дама с Запада, с чёрными волосами и кривым носом. — Можно и за шестьдесят, — исправил склизкий (Морэен не могла вспомнить, как его зовут, да и не старалась — смысл?). — Но не более. Не смотрите на его возраст — он может по неосторожности влипнуть в проблемы и пострадать за эти два месяца. И это будет ужасно…       Сабрина кивнула. За два месяца может ничего не произойти. Но вот плата за такой срок будет огромной. А эти люди скупы, как крысы. Так что неудивительно, что срок для поиска человека на всём континенте столь мал. — …Давайте поговорим о сумме сразу же. Я поняла свою задачу, — на этих словах девушка извлекла из сумки документ и перо с печатью. После долгой работы в этой сфере она приучила себя брать документы всегда и везде с собой. — Предоплата сейчас — тысяча золотых. За всю работу — пятьсот тысяч золотых. Моя обязанность — доставить в целости и сохранности, без внешних и ментальных повреждений, Дитилано Равеля вам через две луны. Я, так понимаю, сюда? — Дождавшись кивков, девушка быстро внесла эту информацию и продолжила: — Цена высока по причине того, что его местоположение неизвестно, как и жив ли он. В случае, если он мёртв, я верну пятьдесят процентов предоплаты. Деньги будут мне отданы после того, как мистер Равель переступит порог этой комнаты. Все согласны?       Все, сжав зубы, кивнули. Сабрина, дописав все пункты, пустила документ по столу. После того как документ вернулся к ней, она хмыкнула. В случае чего всем представителям закона, кроме Паладинов разумеется, она будет тыкать этой бумажкой. Учитывая, кто подписался здесь, документ уже стоил больше, чем она запросила за свои услуги. Быстро поставив размашистую подпись, она по быстро проколола палец иглой и поставила печать. Склизкий губернатор, сидящий рядом с ней, увидев чёрную орхидею и ветку ели, с немым шоком посмотрел на наёмницу.       Та, со свойственной ей апатией, сложила документы в сумку и спрятала печать в кейс. — Я искренне считал, что основная ветвь этой семьи в полном составе покоится в склепе, — выдавил тихо мужчина, как-то по-новому взглянув на наёмницу. — Иногда я бываю везучей, — горько усмехнулась девушка, поправив рваную брючину. — Но почему вы тогда занимаетесь этим? Вы же… — …Моё единственное наследие — это фамилия и печать. Остальное досталось моей… семье, — договорив это, Сабрина поднялась и, дойдя до выхода, громко произнесла: — Могут ли ваши люди доставить меня до площади? У меня назначена встреча с кузнецом. — И вышла, сжимая губы. Её самая глубокая рана была опять — не со злым умыслом, но открыта… ---       Ожидания от очередного заказа были невысоки. Она, по правде, и не ждала ничего необычного. Что вообще могло её удивить? Но удивило. Ведь цель — проститут из борделя — оказался совсем не тем, кого она представляла, изучив досье. Не слишком-то много можно требовать от миловидного юноши, что с одиннадцати лет работал в доме удовольствий, а до этого рос в семье алкоголика и прачки. Тем более он жил не в столице Запада, а на забытой богами окраине, где единственной достопримечательностью как раз и служил бордель. Но парень умудрился удивить.       Первым делом — внешностью. Ей было глубоко плевать на привлекательность товара, но тут даже она невольно задержала взгляд, когда наконец выследила беглеца. Разумеется, она правильно предположила, что тот далеко не ушёл и осел где-то в родной деревне; местные укрывали его и давали кров. Однако он тоже не сидел на месте, к чему-то готовился. В один из таких моментов наёмница и вычислила свою цель — и поразилась.       На фотографии, что ей предоставили, этот человек был на себя совершенно не похож. Вживую он оказался куда интереснее, что мгновенно объясняло причину его популярности. И выше — значительно выше её ожиданий и выше её самой. Она не считала себя низкой, но Дитилано был под два метра, отчего выделялся из толпы, словно тёмная башня. Южный облик и без того бросался в глаза среди западных физиономий, но рост, скрытый лишь плащом с глубоким капюшоном, делал его почти невозможным для маскировки.       Вторым — он сам. Юноша вовсе не походил на привычных ей «цветочков». Понятно, что роль Садовника среди прочих не даётся просто так, но всё же. Сутенёров она встречала много — и среди заказчиков, и в роли самих заказов — и редко когда они выделялись хоть какой-то мыслью. Трудно быть образованным и глубоким человеком, если большую часть жизни продаёшь своё тело, а до борделя существовал на уровне крысы с помойки. Да, они потом поднимались до сытости и шелковых подушек, но истинную сущность не скрыть ни золотом, ни дорогими тканями.       Но этот — выделялся. Не знай она его прошлое, ни за что бы не поверила. В поведении — воспитанный, почти аристократ или учёный муж. Вежливый, улыбчивый, располагающий. Помогающий всем подряд. И прекрасно осознающий ситуацию. Всегда в плаще, всегда наблюдающий за жизнью деревни из-под тени капюшона. Ей удалось слиться с толпой благодаря наплыву приезжих — многие искали тех, кто освободился от контрактов после бунта. Другие приехали просто поглазеть на падение дома удовольствий, чьи скандалы гремели на весь континент.       Появились и паладины, неожиданно решившие проявить рвение в задержании преступников. В окрестностях видели Пыльную Эдди и бывшего казначея короны, и их ориентировки висели всюду. Не только их — там же висел и портрет Дитилано: заказчики Сабрины искали своего Ди любыми путями. Мелькали неполные листы розыска Похитителя Талантов, Художницы Цветов, даже Падшего Феникса — её коллеги. И её собственная ориентировка тоже красовалась на стенах, хотя столь невнятная, что не знай Сабрина, кого описывают, никогда бы не догадалась.       Кроме того, в округе шастали другие наёмники, надеявшиеся найти следы Равеля. Аристократы наняли именно Сабрину, но сами не горели желанием делить долгожданный приз, как и не страдали избытком совести. Они наняли дополнительные руки за собственные средства: если Морэен найдёт Карамельку — придётся делиться. Если же найдёт их личный головорез — нет. Сабрина же предпочитала держаться подальше и от тех, и от других, дабы не позволить психованным рубакам испортить ей заказ.       Поначалу она планировала просто выкрасть мальчишку в тёмном переулке и завершить дело. Но столкнувшись с реальностью, решила действовать тоньше — взглянуть на поведение цели с близкого расстояния. В одно раннее утро она попыталась снять с него один из многочисленных браслетов. Но не тут-то было.       Он каким-то шестым чувством понял, что цепочку сняли, и молниеносно схватил её за руку, потащив в ближайшую подворотню. Вступать с ним в схватку не входило в её планы, но после того, как он поднял её, как бездомного котёнка за шкирку, и вжал спиной в стену, крепко сжав запястье, желание отбиваться исчезло. Пока он тихо, но зло отчитывал её и наставлял на путь истины в виде отказа от воровства, Сабрина уже обдумывала новую версию плана. Первая разбилась о реальность: похитить того, кто младше на шесть лет, но сильнее и выше — не удастся. Он либо отбросит её и сдаст паладинам, либо местные заступятся — и сделают то же самое. А к стражам добродетели она идти не собиралась.       Пока она была погружена в размышления, он, разглядев в полутьме её лицо, побелел и заорал на всю улицу, что перед ним Вдова Снов. Сабрина не бегала так быстро уже много лет.       После этого он исчез из её поля зрения на пару дней — пока она не сменила гардероб на красную тунику и серые брюки под карий кожаный плащ, вместо чёрного одеяния наёмницы, и не изменила походку. Лишь тогда парень вновь стал появляться на улицах, как обычно, и стало ясно: скрывался он именно от неё. Значит, обладает цепкой памятью — раз запомнил её в столь паршиво освещении и за столь короткий отрезок времени. Исходя из этого пришлось действовать куда осторожнее.       Наблюдая за юношей, Сабрина пришла к единственно разумному выводу: он явно что-то замышляет. Вероятнее всего — побег. Для этого он усердно что-то разузнавал, ищя пути и лазейки, но точную цель вычислить не удалось: юноша оказался слишком осторожен, слишком подозрителен.       С виду беззаботный, на деле — вечно напряжённый и настороженный, никого не подпускал ближе, чем нужно, словно каждый прохожий — потенциальный паладин или носитель неприятностей. К концу четвёртой недели наёмница уже начала тайно обдумывать мешок и снотворное, но, как назло, фортуна решила повернуться к ней лицом.       В один из дней, покупая рыбу у торговца на пристани, Сабрина заметила, что её заказ ожесточённо спорит с лодочником, указывая на стол и повышая голос. Словно это могло что-то значить для случайного наблюдателя — почти как смотреть, как кот спорит с мухой. Расслышать суть было невозможно, поэтому Сабрина решила применить старую, проверенную хитрость: изобразить полное безумие.       Подойдя максимально близко, она начала громко хохотать, вертеться на месте и напевать непонятную чушь. Оба спорящих остановились, уставились на неё, но промолчали; Дитилано даже улыбнулся, будто сочувствуя психически нестабильной, и продолжил обсуждение уже спокойнее.       И как выяснилось, юноша собирался отправиться на остров Шэридан. Естественно, он хотел сделать это тихо и скрытно — ну да, тихий побег, прямо как в учебнике по «Как быть идеальным подозреваемым». Сабрина, не удержавшись, подошла слишком близко, чтобы разглядеть карту… и юноша разглядел её лицо.       На этот раз он закричал так, что, казалось, весь причал мог услышать его претензии к миру. Лодочник и прохожие добавили свой голос, создавая атмосферу маленькой трагикомедии. Сабрина метнула в них несвежую треску и скрылась, словно демонстративно отказываясь участвовать в этой театральной сцене. Да, придётся снова менять одежду и походку — ещё одна глава в её маленькой книге «Как быть незаметной на удивление всех окружающих».       Но она узнала достаточно. За пару дней до истечения срока, выделенного на поиски, Ди-Ди планировал отправиться на остров. Там-то она и схватит его. И именно там, предположительно, спрятан Философский камень. Два заказа одним махом. Что ж, кто сказал, что жизнь наёмницы — это скучная рутина? Судьба, видимо, любит несмешные шутки так же сильно, как и Сабрина. ---       Дрянная лодка, стоившая явно меньше той суммы, что была за неё отдана, прибилась к берегу, издав предсмертный скрип, будто умоляя о добивающем ударе. Девушка, зевая, сошла на влажный песок и бегло проверила своё снаряжение. Тёмно-бирюзовая кофта с серебряными вставками висела на ней чуть свободнее, чем хотелось бы, но надёжно скрывала оружие. Широкие коричневые брюки оказались слишком короткими и открывали взгляд на крепкие чёрные ботинки, в подошвах которых таились иглы с ядом. Ради безопасности руки скрывали перчатки — потрёпанные, но верные.       Плащ она оставила в комнате трактира, что сняла на время пребывания в рыбацкой деревушке: от него здесь было решительно никакого толку. На спине покоился мешок — оружие, верёвка, досье, карта и лом. Набор, говорящий о ней куда больше, чем любые слова.       Сделав пару шагов и заметив ещё одну лодку, почти поглощённую разросшимися зарослями, девушка криво усмехнулась. За Равелем она, разумеется, не поплыла: тем маршрутом ходили лишь безумцы, которые не боятся опасности, или отчаянные, которые пытаются скрыться от мира. И таких — единицы.       Морэен выбрала другой путь: обогнула остров и пришвартовалась с противоположной стороны. Здесь она была не одна — но это её не пугало. Бывает куда хуже, чем несколько ненужных свидетелей.       Стоило ей сделать шаг дальше, как она замерла. Предчувствие — то самое, что никогда не подводило, — ударило тревожным колоколом. Будто кто-то шептал, что стоило бы развернуться и немедленно убраться отсюда: впереди её точно ничего хорошего не ждёт. Но вместо страха это вызвало у Сабрины лишь безумноватую ухмылку и блеск в глазах.       Всю жизнь интуиция молчала о смертельной опасности, словно не желая портить ей настроение. А если проснулась сейчас… то это прекрасная новость. Значит, мечта ближе, чем когда-либо. Было бы смешно упустить своё счастье.       Стряхнув остатки сонливости, она уверенно зашагала в глубь острова, но остановилась у первого кривого дуба. Из рукава вытащила один из своих клинков с личной эмблемой — такие ножи делают лишь наёмники, хоть немного известные в своих кругах, чтобы выделяться среди безликой массы. Она вогнала лезвие в сухую кору. Это знак для тех, кто понимает: место занято, и лучше не совать сюда любопытный нос. По какой-то причине Сабрина была уверена, что тот, кому предназначено это предупреждение, приплывёт сюда сегодня — на некогда тихий и заброшенный остров.       Оправив рукав, Сабрина вошла в густой лес, стремясь быстро добраться до врат храма. Туда, где её ждёт то, что вполне может принести ей смерть… То что она ждала уже очень давно…

***

«Песнь, что не терпит фальши»

***

      Суета на барже была такой же неестественной, как улыбка торговца, знающего, что продаёт тухлую рыбу — наигранной, громкой, слишком старательной. Команда и слуги принцессы давно сделали всё, что могли, но продолжали усердно изображать кипучую деятельность, будто надеялись обмануть хотя бы самих себя. Они чего-то — или кого-то — ждали, и уж точно не свою капризную госпожу.       Один слуга метался по нижним палубам в поисках человека, которому доверили редкие сигареты, другой щурился в горизонт, словно тот мог родить ответы на его жизненные беды. Кто-то зачем-то начищал канделябры до состояния зеркал, где можно было бы разглядеть собственную бессмысленность, а кто-то со сбивчивым дыханием натирал воском и без того сияющую палубу, пока руки дрожали, будто собирались сыграть на расстроенной скрипке.       Только одна дверь не поддавалась общей лихорадке. Каюта принцессы стояла запертой — ключ был лишь у её владелицы — и внутри царила тишина, наполненная золотой пылью полуденных лучей, что проникали сквозь узорное витражное окно и рассыпались на полу игривыми зайчиками.       Ручка двери резко дёрнулась, замок щёлкнул, и в комнату, быстро оглядевшись, юркнул один из слуг. Он прикрыл дверь, выдохнул с ощутимым облегчением и, почти спотыкаясь, добрался до глубокого чёрного кресла из затёртого замша. Рухнул в него, как человек, который впервые за день осмелился быть собой, и попытался выровнять дыхание, сбившееся от нервов.       Струйка пота скатилась со лба по щеке, смыв тонкий слой грима, и, когда она добралась до шеи, парень раздражённо поморщился. Резким движением он сорвал с головы тяжёлый тёмный парик и швырнул его в сторону. Золотистые кудри упали на лоб влажным облаком, закрывая глаза, будто сама внешность спешила вернуть себе истинность.       Он поднялся, сел перед массивным серебряным трюмо, оплетённым тонкими нитями жемчуга, вытащил из кармана платок, пропитанный очищающим раствором, и начал медленно, почти ритуально, стирать с лица следы чужой жизни. Под загорелым тоном открылась мраморная кожа — бледная, с лёгким холодным свечением. На ней проступили крохотные родинки: одна под глазом, другая под губой, будто расставленные богами метки. Нос, ещё недавно казавшийся плебейским «картошкой», оказался миниатюрным, аккуратным, с почти невесомой родинкой на кончике. Впалые щёки сменились чёткими скулами; грубая щетина — гладкостью и утончённостью.       С глаз он снял линзы, и мир застыл в отражении двух миндалевидных светло-синих омутов, окружённых такими длинными ресницами, что казались неприлично роскошными для того, кто матерится как уличный грузчик. На левой щеке сиял роскошный — во всех смыслах — след свежего шлепка. — И что я этой идиотке сделал? — процедил он, сморщив нос так, будто почувствовал запах морального разложения. Он взял средство для снятия макияжа принцессы и провёл по шее, смывая последние следы грязного подтона. — Гнилая кровь, всё портит! Я ей, блядь, просто сказал, что мы на месте! Не ломился, не просил милостыню, не молил впустить! А она сразу со своей истерикой… «Не смей входить, вдруг я там сдохла!» Да пожалуйста! Лежи где хочешь, только руки свои от меня убери, сучка венценосная. У меня щека теперь онемела, мать её королевская… а если синяк останется — кто за ущерб платить будет?       Грубость речи звучала особенно резко, соприкасаясь с его нежным, почти мелодичным голосом, который был бы уместен в тёмных балладах или на сцене оперного театра.       Он замаскировал след на щеке тональным кремом, вернул чёткие линии бровей, подправил ресницы, аккуратно добавил подводку… и уже более спокойный, но всё такой же раздражённый, взялся за волосы. Три дня под париком превратили его короткую стрижку в хаотичную волну, ставшую свидетелем всех унижений. Несколько прядей торчали вверх, как нервные ноты на партитуре безумного композитора. — Сукин сын… — пробормотал он, пытаясь укротить непокорные локоны с помощью крема для кудрей наследницы. — Говорил же он, что в этом парике не потеют… Тупорылая гадина. Лжец позорный. А эти идиоты в дворце… Не берут блондинов в слуги! «Ой, вы похожи на бастарда короля!» Где, блядь?! Особенно в гриме! Но нет… Мы же выёживаемся. Мы же умнее всех. Вот же придурки.       Приведя волосы в порядок, парень встал. Ростом он был невысок, фигурой — тонок и на первый взгляд хрупок, словно привык держать в руках только флейту и перо. Но под кожей, бледной как стылый мрамор, скрывались тугие струны мышц — подарок упорного труда, что вызывал невольное восхищение.       Он расстегнул туго затянутый шейный платок, подошёл к кровати принцессы, забрался на неё с ногами и вытащил из-под балдахина свёрток одежды. Всё было подготовлено заранее.       Не так давно, гуляя по столичным улицам, он услышал, что принцесса намерена обокрасть храм. Да, живые слуги — всегда беда, болтливость их неизлечима, но в тот миг его сердце заговорило языком огня. Он бы и сам не стал грабить богов… Воспитание не стирается из души так просто. Но если кто-то другой уже решил надругаться над святостью — значит, судьба сама открыла ему дверь.       Похитить не какую-нибудь свечку, а половину артефактов священного места — вот уж достижение, достойное хроник. А если он ещё и разберётся, как ими пользоваться… легенды начнут шептать его имя ещё при его жизни.       Для начала надо было попасть на остров. Поэтому он стал «Нитом», деревенским мальчишкой, терпел унижения, драил полы и носил идиотский парик, молча злорадствуя при мысли о будущем. И спустя две недели мучений почти всё свершилось.       Рубаха слуги соскользнула с плеч, упала на пол, и светлая кожа блеснула в полумраке каюты. Он обтер тело, раскрыл свёрток и достал тончайшую жемчужную рубашку, в которой ткань пела тихо, почти музыкально. Накинул её — и впервые за дни выдохнул свободно. Наконец-то он снова был собой.       Спустя полчаса вместо жалкого облика прислуги в зеркале стоял юноша в изумрудных облегающих брюках, в чёрном жилете, расшитом мелкими зелёными камнями, и в ботинках на высокой платформе из кожи снежной саламандры. Он улыбнулся — дерзко, довольно, как человек, который больше никогда не позволит себя ударить. — Надеюсь, мои труды окупятся… — пробурчал он. — Будет обидно, если храм уже обчистили до меня. — Он поморщился, словно вкусил горечь. — Хотя… моральный ущерб можно возместить тем, что найдётся здесь. Принцесса мне задолжала.       Он встряхнул головой и шагнул к массивному гардеробу. Стоило лишь открыть створки — и на него обрушился поток платьев. Он поймал их с неожиданной ловкостью, присел на край кровати и начал свивать из тончайшей ткани крепкий канат. Пальцы двигались уверенно, будто эта задача была лишь последней нотой долгой, тщательно разыгранной симфонии.       Он явился сюда чтобы похитить труды древних мастеров, снова подтверждая имя, что дали ему в народе — Похититель Талантов.

***

«Монолог перед бурей»

***

— Эй-хо, ребята, не дрогнет рука,

Когда нас зовут ледяные века.

Смеётся команда, довольна судьбой —

А тени на дне подплывают гурьбой.

      Лодка шаталась на волнах, разбивавшихся о её борта, окатив сидящего в ней мужчину солёными брызгами. Весло с силой подталкивало судёнышко дальше по маршруту. Смахнув со лба то ли пот, то ли морскую влагу, он перевёл дыхание и продолжил напевать бодрую мелодию.

— Эй-хо, товарищи, ночь неспроста

Шуршит у борта, как чужая мечта.

Мы пели, чтоб храбрость не гнулась вдвойне…

Но песни — лишь маски на старом страхе в спине!

      Звучный голос разрезал тягучую тишину океана, тревожа морских обитателей так же, как и волны, которые словно вздрагивали при каждом куплете.

— Эй-хо, матросы, крепите борта,

Пусть чайки хохочут — дурные скворцы.

Мы тоже смеёмся, хоть знаем, друзья,

Что чайки слетаются, когда приходит пора!

      Когда последняя нота была допета, лодка влетела в песок и со скрипом пошла по гальке. — Блядунья танцующая… — мужчина быстро соскочил с лодки и, приподняв её, осмотрел киль. — Фух… цела. А то пришлось бы мне на гробу назад плыть. Забавное судёнышко вышло бы — все паладины и лодочники померли бы со смеху, увидев меня…       Желтоватые зубы с лёгкими клычками блеснули в ухмылке.       Поставив лодку на песок и забросив весло внутрь, он полез в огромный мешок, торчавший в носу судёнышка. Спустя двадцать минут мучительных поисков извлёк меховую жилетку и накинул её на себя. Затем достал маленький молоток, закрепил его на одном из ремней на ноге и выпрямился, хрустнув спиной. Простая морская романтика, проклятая ей-богу.       Разминая затёкшую шею, мужчина оглядел тот кусок острова, что открывался перед ним. — Хотя даже жаль, что лодка не пострадала. Тут, оказывается, есть выбор. Как трогательно… — в низком голосе с лёгкой хрипотцой слышалась улыбка, не желавшая покидать его лицо. Настроение у него было странно хорошим — учитывая, зачем он сюда приплыл, это выглядело почти издевательством над мирозданием.       Встряхнув пышной копной рыжеватых волос, он почесал заросший щетиной подбородок и направился в сторону тёмного леса. Солнце время от времени выныривало из-за облаков и играло в его кудрях, вспыхивавших медным огнём и превращавших хвост, перехваченный лентой, в маленькое пламя. Смуглую кожу пересекали шрамы и россыпь родинок. Узкие ореховые глаза щурились от света, а тонкие губы не отпускала лениво-хищная улыбка.       Перед первым деревом, растущим на границе пляжа и леса, фигура остановилась. В кору был вогнан тонкий клинок с искажённым лицом сирены на рукояти. Мужчина приподнял брови. — И что же тебя сюда занесло, моя драгоценная коллега? — Падший Феникс склонил голову, и чёлка упала ему на глаза. Тяжело вздохнув, он стряхнул песок с перевязанной руки и зачесал ею волосы назад. Он был перебинтован почти весь — работа наёмника и характер, не знающий тормозов, оставляли на его теле отметины, которые в его случае только подчёркивали образ. — Ну ладно… Надеюсь, твой нож мне шею не украсит, Вдова. Я тут не по работе. По личному.       Пожав плечами, мужчина двинулся вглубь леса, насвистывая мелодию, что пел по пути к острову богов. Сюда его привёл зов сердца — нелепо звучит, но он давно перестал спорить с нелепостями. Особенно если речь шла об Артефакте, который, по слухам, может подарить покой. Вечный покой. Ему и его семье.       При мыслях о ней с лица Оливера исчезло всё веселье. Он перекатил между пальцев старый деревянный крест, обмотанный вокруг руки. Стоило держать себя в руках, иначе натворит дел, о которых потом придется жалеть. Лучше уж дальше свистеть. Свист — штука безопасная.       Шагая по заросшей тропе, Феникс резко остановился и присел. Подцепил из грязи мокрый окурок и недовольно цокнул. Его собственные сигары промокли дочиста, пока он плыл на это богами забытое божье место. Желание курить, конечно, не промокло. Выругавшись, он бросил окурок и поднялся.       Шёл долго. Кроме старых окурков и знакомых ножей, он ничего не встречал. Потому погрузился в мысли, всё равно не отпуская вниманием лес вокруг. Глупо надеяться, что он тут один. Минимум трое. А может, и больше — огромное судно явно не на пикник собралось сюда.       Ориентируясь по старенькой карте и ножам знакомого почерка, Оливер всё же вышел на нужную поляну. Ворота были открыты. Но уж слишком… аккуратно. — Не, ну понятно, что так легче войти… но легче же было просто открыть, а не срывать их с корнем! — он рассмеялся, рассматривая чью-то работу. Но заглянув в тёмный проход храма, перестал хохотать. — Аааа. Вот зачем их сняли. Вопросов нет.       Проверив снаряжение, Оливер Фурион, наёмник с огненной славой и не менее пламенным прозвищем, нырнул в храм, растворяясь в тени.       Через пару минут после его исчезновения из кустов раздался шорох, и на поляну вышел высокий мужчина с острыми чертами лица в доспехе паладина. Осмотрев поляну и вздохнув с тем знакомым оттенком отчаяния, что обычно приходит к людям, увидевшим бардак перед субботней уборкой, он принялся за дело.       Вытащив огромный валун из прохода и отбросив его в сторону, рыжий перевёл дыхание, смахнул пот и продолжил. Установил правую створку ворот — с двадцатой попытки, конечно, но кто вообще считает? Затем взял левую, аккуратно водрузил её на место и создал видимость, будто ворота закрыты наглухо. Довольно оскалившись и отряхнув руки от грязи, паладин вошёл вглубь пещеры, радуясь своей удаче и сжимая папку с досье. Совершенно не заметив отсутствие меча, который сиротливо лежал под листвой у кустов, не столь давно выроненный из ножен.

***

«Последний обет»

***

      Темнота храма была воистину пугающей. Она тягуче висела под сводами, напоминая не просто отсутствие света, а чью-то вязкую, дремлющую волю. Холод металла, исходивший от множества артефактов и сокровищ, проникал сквозь кожу, будто замораживал кости изнутри. Даже воздух здесь казался старше самого времени — тяжёлый, стоячий, пропитанный пылью веков и чем-то хищным.       Дёрнув плечом и выпрямившись с той ленивой надменностью, что всегда появлялась у него в моменты раздражения, мужчина продолжил поиски, освещая пространство перед собой тусклым амулетом. Трость, что помогала ему стоять, снова проскользнула по горам монет, укрывавшим пол храма, но её хозяин этого даже не заметил — слишком сосредоточен, слишком уверен, что сокровища обязаны подчиняться его воле. И поэтому он вместе с тростью рухнул лицом вперёд, ударившись зубами и носом о золото с хлёстким грохотом.       Де-Шорн, процедив сквозь зубы что-то недовольное и явно неприличное, облизал разбитую губу и перевернулся на спину. Поиски заняли в разы больше, чем он рассчитывал. Более двух часов он рылся в золоте, шелках и артефактах, словно не археолог, а оскорблённый своей неудачей хищник, желающий доказать миру: от него ничего не утаишь.       Но пока безуспешно. Подавив бурю возмущения и претензий ко всем богам разом (однажды Лео слышал, что при сильном шуме сталактиты могут начать открепляться и падать; а он не собирался дарить череп своей родине), брюнет перевёл взгляд на руку, где всё ещё висел амулет… и округлил глаза.       Прямо под его пальцами лежало оно. Корабль, что он так искал! Да, уменьшенный в сотню раз и заточённый в бутылке, но всё же он! Такой вид, конечно, был лишь удобным способом хранения, и Лео снисходительно хмыкнул, словно древние мудрецы создали это специально для него.       Быстро сев, он дрожащими от волнения руками подхватил бутылку и прижал к себе — но ненадолго. Ощутив всплеск удовлетворённого экстаза, спрятал добычу во внутренний карман мантии и, опираясь на трость, поднялся с горы драгоценного металла. Корабль «Немистарион» теперь был его. Цель прибытия — выполнена.       Уходить он, однако, и не подумал. Храм ещё был полон того, что могло принадлежать ему по праву. В начале поисков Лео наткнулся на восхитительный сундук, инкрустированный драгоценными камнями и украшенный тонкой резьбой металла — настоящая реликвия. Он совершенно определённо считал его «тем, что должен забрать», и грузоподъёмность его лодки позволяла прихватить хоть сто таких (ирония судьбы — его собственный вес едва превышал шестьдесят восемь килограммов).       Губернатор Запада направился к сундуку. На ощупь добравшись до него (здесь не было ни искры света — ни магического, ни живого; каким образом древние верующие ориентировались в этих стенах, оставалось тягучей загадкой), Лео начал изучать находку. Кроме красоты и значительной древности, у сундука было две особенности: странные руны по периметру крышки и отсутствие замка. И всё же он не открывался — был спаян, словно чужой волей, чем-то неизвестным.       Возле сундука Лео обнаружил золотую жабу с монетой во рту. По форме она явно принадлежала к этому же комплекту. И к тому же идеально подходила под трость — прекрасная деталь для человека его статуса. Воистину удача.       Не медля, он закрепил жабу на её новом законном месте и, зажав трость под мышкой, взял сундук и приподнял. Тот оказался чудовищно тяжёлым, будто в него замуровали булыжники или, что вероятнее, драгоценные камни. С тяжёлым дыханием Лео потащил сундук к выходу.       Храм оживал вокруг него. Здесь царила тишина, которая не просто пугала — она дышала, следила, прислушивалась. Казалось, стены были пропитаны старыми молитвами и страхом, и каждый звук, каждый вздох поднимал из глубины веков шёпоты. На горы подношений, что дымились под слоем пыли, смотрели разрушенные, но всё ещё величественные статуи богов. Лео сжал пальцы на сундуке. Ощущение чужого взгляда стало почти осязаемым.       Разум подсказывал, что здесь, кроме крыс и редких жуков, никого нет (кого вообще может занести на остров, что давно убрали с карт?), но нервы уже натянулись как струны. Он держался из последних сил, скрывая страх за высокомерной осанкой и холодным выражением лица.       Очередной шаг — и мужчина резко дёрнулся. Правая рука вспыхнула болью, словно её прижгли раскалённым клеймом. Лео раздражённо встряхнул её, собираясь спустить сундук на пол и разобраться. Но не успел.       Статуя, возле которой он остановился, вспыхнула белым светом. Её глаза засияли золотом. И — едва успел он осознать — не только она. Все шестнадцать статуй богов, что веками стояли недвижно, словно выросшие из камня, одновременно проснулись. Свет заливал их силуэты, делая их похожими на древних гигантов, пробуждающихся после тысячелетнего сна. Их глаза зажглись разными цветами — от холодного зелёного до мерцающего пурпурного.       Лео, забыв о достоинстве, не удержал сундук — тот рухнул на землю, с хрустом придавив ногу. Но он даже не вскрикнул. Он лишь сжал горящее запястье, не в силах оторвать взгляда от происходящего.       Свет разрастался, становясь ярче, гуще, словно вырываясь из камня, а не из пыли веков. Воздух дрожал, будто от грома. Магия — настоящая магия, древняя, необузданная — впервые в жизни показала себя человеку, который до сих пор считал её сказкой для крестьянских детей. Лео почувствовал, как холодный ужас скользнул по позвоночнику. Это было величественно. Это было невозможно. Это было страшно.       Самой яркой оказалась статуя в центре. Её глаза сияли насыщенным синим, а в полуразрушенном образе угадывался мужчина с длинными волосами и руками, сложенными у ног — словно он не просто спал, а ждал.       И Лео впервые за многие годы понял, что его надменность здесь — ничто.       Мгновение — и раздался голос. Не звук, а раскат, словно шёпот тысяч глоток одновременно прорезал воздух. Он принадлежал всем и никому: мужчинам, женщинам, детям, старцам, тем, кто давно обратился в прах, и тем, кто ещё даже не рождён.       Голос не звучал — он существовал. Он заполнял свод, стены, золото под ногами. Он наползал в уши, проникая в кости, пробираясь под кожу. Каждый слог бился эхом прямо в черепе, как если бы храм говорил его собственным сердцем.       Он был повсюду, оглушая, разрывая тишину на клочья, но при этом звучал внутри, словно его вложили в саму мысль:

— Вы, рождённые тенью сиянья,

детьми запретных звёзд,

вы, что несёте в дыханье

грех древних своих отцов.

      Возле статуи, сжимая в руке золотой клинок, стоял силуэт девушки. Её пальцы сжимали рукоять так крепко, что костяшки побелели, а сама она, приглушённо освещённая неестественным свечением, казалась вырванной из чужого сна. Взгляд её был прикован к лицу древнего божества, и в этих широких глазах читался не просто страх — неверие, граничащее с несвойственным ей ужасом.       Совсем недавно она выдернула клинок из постамента, и металл загудел тогда тихо, будто вздохнул после долгих веков заточения. Возможно, именно этим движением — таким будничным, таким человеческим — она и разбудила богов, что спали, пока мир забыл их имена.

— Вы — наследие первых падений,

вы — эхо забытой вины.

Вы украли дыханье творенья,

дар, что был дан богам за сны.

      Раздался грохот — густой, как раскат каменного грома, — и старая лестница подалась, хрустнула под живым весом и, не выдержав, рассыпалась в темноту. С фигуры, летящей вниз, слетела пыль веков: человек, прижимая к груди огромную сумку, что долгие годы покорно ждала своего часа на верхних полках стеллажей, рухнул прямо на россыпь золота. Удар вышел тяжёлый, воздух вырвало из лёгких, но он не издал ни звука.       Боль растворилась, как только он поднял голову.       Перед ним стояла статуя — неподвижная, но уже не мёртвая. В сложенных каменных руках что-то рождалось: сгусток энергии, крохотное солнце, пульсирующее в такт сердцу храма. Оно переливалось восемью цветами — густыми, плотными, словно живыми — и каждый оттенок будто дышал сам по себе.

— Вы забыли нас, кто вас создал,

кто дал вам плоть и огонь.

И за это, о дети безроздны,

в вас пробудится кровь.

      Невысокий мужчина, потеряв в темноте очки — так тихо, что стекло лишь звякнуло и исчезло в россыпи камней, — даже не заметил утраты. Он лежал, кривясь от той пронзённой боли, что давно поселилась в его теле, но боль не имела над ним власти. Едва он успел перевести дыхание, как сверху свалился ещё один бедняга, сбив остатки воздуха и вдавив его глубже в золото.       Никто из них не выругался. Никто не застонал. Им было не до этого.       Они лежали рядом — двое смертных, растерянных, трепещущих, — и смотрели перед собой. Глаза обоих расширились, как у людей, которые вдруг поняли, что живут в мире, куда не верили ни разумом, ни сердцем.

— Проснётся она — иль медью, иль солью,

зазвучит под кожей, как гром.

И душа, не нашедшая воли,

обернётся грехом.

      Округлив глаза, мужчина опёрся на рухнувшую и валявшуюся возле входа статую, не имея возможности выпрямиться. В дрожащих руках он сжимал старую палку, пролежавшую здесь много веков, схваченную им по военной привычке — держать оружие всегда рядом. Лёгкая паника скользнула по нему, когда он осознал, куда забрался и к чему это привело.

— Не словом — не снять,

не сном — не смирить,

пока сердце стучит,

будет наша клятва жить.

      Хрупкий силуэт, не удержавшись на ногах, с глухим грохотом рухнул на камни, и эхом удар разлетелся по холодным сводам храма. Рубиновые глаза, полные ужаса, уставились на то, что многие считали давно мёртвым, на то, чего не должно было существовать в реальном мире. Пальцы непроизвольно сжались на мягкой ткани, смягчившей падение, а девушка, почти не осознавая движения, притянула её к себе, дрожа всем телом, словно лист, сорванный с дерева и катающийся по бурному ветру.       Каждое её дыхание казалось прерывистым, а сердце — словно хотело выскочить из груди, отзываясь на магическое пробуждение статуй вокруг, которое пугало даже сильнейших. В этот момент реальность и мистическая сила, до этого скрытая в мраке, слились воедино, оставляя её одну на грани страха и восхищения.

— Но если путь свой измените,

если тьму в себе усмирите, —

вновь взойдёте над прахом земным,

станете светом иным.

      Молодой парень тихо отступал назад, стараясь не издавать ни звука, надеясь уйти отсюда незамеченным. Он знал, что его приход сюда изначально был рискованным, но и в самых смелых мыслях не ожидал столкнуться с настоящей магией — древней, давно позабытой, той, о которой рассказывали лишь в легендах.       Шар энергии, только что сформировавшийся в руках статуи, внезапно рассыпался на одиннадцать маленьких разноцветных светлячков. Они зависли над изваянием, плавно наматывая круги, переливаясь всеми цветами радуги, словно живые осколки заклинания, и освещали мрачные углы храма зловещим, но притягательным светом.

— …А забудете — станете камнем,

в основание древних стен.

И крик ваш, затихший и жадный,

будет петь о паденьях времён.

      Две девушки, перепуганные до дрожи, вцепились друг в друга, словно в этом объятии можно было найти хоть малую долю защиты. Их взгляды были прикованы к богам, чьи гневные очи, казалось, видели всё и карали дерзнувших нарушить их покой.       Искры энергии, словно почувствовав сопротивление, внезапно остановились в воздухе, напряжённые и колеблющиеся, а затем, с дикой скоростью, разлетелись по разным сторонам храма, осветив мраморные стены холодным, переливающимся светом, и оставив за собой шёпот невидимых голосов.

— Повязаны вы единым дыханьем,

единою болью, судьбой.

Разойдётесь — и час обернётся

смертью один за другой.

      Оливер вздрогнул и с усилием разорвал свежие бинты на руке. Место, что ещё недавно горело на запястье, вспыхнуло новой, резкой болью, заставляя старого наёмника выдавить из себя стон. Он даже не заметил, как ярко-алая искра, словно живая, врезалась ему в грудь, сливаясь с телом и сознанием, и вокруг него сразу засияло сияние того же огненного цвета, отражающее пульсирующую энергию.

— Так рекли Шестнадцать — и небо дрожит,

так написано в недрах морей.

Пока кровь в вас живёт —

будет жить и судей

неумолимый чертог огней.

      В темноте храма, среди мрака и затхлого дыхания веков, кроме статуй, вспыхнули одиннадцать маленьких огней — воришки, что осмелились пожелать то, что было отдано Богам. Чёрный, зелёный, оранжевый, синий, жёлтый, розовый, фиолетовый, бирюзовый, голубой, изумрудный и красный — их свет мерцал словно хрупкие звёзды, вторя сиянием могучим и гневным очам божеств.       В воздухе повисла тягучая тьма, а тихий шёпот древних сил казался одновременно зовом и угрозой, проникая в сознание тех, кто осмелился переступить порог. Голос, выкрикнувший последнюю строку, постепенно угасал, оставляя после себя лишь холодный шёпот в ушах и неразрывное чувство, что здесь, среди этих стен, время и пространство подчиняются чему-то куда более древнему и властному, чем человек.       Секунда — и на потолке вспыхнули золотом зачарованные свечи, освещая давно покинутые своды храма. Время вернулось в привычную колею, забрав с собой волшебное сияние статуй и голос, что шептал мрачные строки. Вернулось и ощущение реальности, и Лео взвыл от боли, хватаясь за ногу, на которую свалился сундук.       Откуда-то спереди ему вторил мужской голос, громко матеря всё подряд. Из-за спины одного из божеств показался мужчина, что хватался за травмированную ногу, и крыл матом всех — от богов до мёртвых.       Де-Шорн застыл, осознавая, что ощущение присутствия было не от старого страха темноты, а от того, что тут он воистину был не один.       Мгновение — и из горы золота подскочил невысокий хрупкий юноша и быстро подлетел к девушке в плаще, что всё ещё держала клинок, вцепился в неё и приподнял над землёй, оказываясь сильнее, чем был на первый взгляд. — Какого хуя ты творишь, мразь?! Что ты нахер сделала, сука ты ебаная?! У тебя мозг есть?! Что это нахуй было?! — высокий тембр голоса ударил по ушам, вызывая головную боль у всех окружающих, что все ещё отходили от недавней оглушающей. Девушка в его руках болталась как тряпичная кукла, всё ещё приходя в себя. — Тебя кто просил трогать эту сраную железку?! У тебя мозг вообще где болтается?! В пизде или заднице?! — Ногу поднимите. — Отчеканил сквозь зубы охрипший голос внизу. Лео опустил голову. Возле его ног сидел невысокий парень с чёрными вьющимися волосами и черной меховой мантии, мрачно смотря на него. А под непострадавшей ногой у него была прижата цепочка от пенсне. Явно пренадлкжащего парню. — Ох, извольте меня простить! Я не заметил. — губернатор отскочил с того места и слабо улыбнулся, но получил лишь полный бешенства взгляд и отвернулся. Ощущение, что в этих глазах он видел свою будущую смерть. Ужас…       Свалившийся с лестницы человек причитал и поднимался с земли, придерживая правой рукой очки, чья дужка отлетела при падении, а левой сумку. Хотя у него на поясе числе похожая. Матерящийся мужчина, что внушал уважение своими размерами, перестал скакать на одной ноге и, подойдя к парочке из брюнетки и низкого блондина, отцепил одного от другой и рявкнул, выходя из себя: — Да завались ты уже! И без твоего мерзкого голоса тошно! — Девушка, придя в себя, отскочила от своего спасителя и начала быстро осматриваться, словно высматривая кого-то в храме. — Ты ебало своё заклей и молчи в тряпочку, карлик недоразвитый! Начал орать как подстреленный фазан! Обосрался от страха и решил повыебываться?! — Как ты меня назвал?! Сам недоразвитый, пидор сраный! — блондин взвыл и с кулаками бросился на более крупного мужчину, и даже успешно, ведь тот, получив по лицу рукой, на чьи пальцы были украшенны многочисленными перстнями, начал уворачиваться, свирепея на глазах.       Сбоку раздавались ещё одни звуки чьего то конфликта. Лео нервно обернулся, ожидая худшего, но прыснул. Двух девушек — с зелёными косами и короткими светлыми волосами — за шкирки держал высокий парень с короткой стрижкой и пытался грубым голосом угомонить их. Но те, напоминая кошек, лишь шипели и пытались вцепиться друг другу в лицо и шею, при этом оставляя ссадины мужчине. Тот, с мученическим лицом, продолжал их разнимать. Де-Шорн, убрав с лица улыбку и сделав привычную маску надменности, достал трость и наконец устойчиво встал.       Возле себя он с удивлением обнаружил молоденькую девушку с белокурыми волосами и тиарой в волосах, что, прижав к себе ткань, с презрением осматривала всех, кто был в храме.       В целом — милая компания, ничего не скажешь. Лео уже пришёл в себя после всего и пока что переводил дыхание, пытаясь привести сердцебиение в норму. Сейчас, когда всё пришло в норму, ему надо лишь добраться до лодки, вернуться в его резиденцию и забыть это как страшный сон. Но увы. Планы мужчине не были осуществимы. — Я сильно извиняюсь, что вас всех отвлекаю… но у нас проблемы… — мягкий голос разлился по сводам пещеры, унимая шум и привлекая внимание всех находящихся здесь. — Ворота закрыты. Намертво. И, по-моему, чем-то перекрыты снаружи… — Из единственного прохода вышел очень высокий юноша с алыми кудрями. Выглядел он сильно обеспокоенным и прижимал к себе походную сумку. — Я искренне не знаю, что делать. Может, кто-то пришёл с напарником, и теперь тот держит дверь?       Робкая надежда была разбита, когда все присутствующие ответили «нет». Парень поджал губы и склонил голову, отходя от входа. Все дерущиеся успокоились и разошлись в разные стороны. Храм погрузился в гнетущую тишину; лишь один из мужчин — в пенсне и с крупными серьгами — как-то подозрительно осматривал стену и картину возле неё. Губернатор уже вознамерился подойти к нему и спросить что это он высматривает, как тут раздался грохот со стороны единственных ворот. Кто то выбивал их. Причём очень упорно и яростно.       Одиннадцать человек, не сговариваясь, встали рядом и напряжённо смотрели на темнеющий проход. Вначале раздался громкий стук выбитых ворот, потом громкие шаги множества ног, что все приближались и приближались. В проёме появились люди в белой форме и серебряной броне. На поясе каждого висел меч и мушкет, что сияли в свете магического освещения. Паладины. Рядом с ними шли люди в кроваво-красной броне с чёрными вставками и головой волка в клеймах брони — рыцари ордена Скорби. Третьей группой были люди в чёрном одеянии — наёмники. Их было столь много, что они заполнили пещеру, которая была достаточно велика, чтобы разместить в себе пару быстрых кораблей и ещё одно поголовье скота.       Главный паладин, чьи волосы отливали сталью, а глаза были словно обсидиан, шагнул вперёд и, выудив из-за пояса свиток, развернул его. Быстро пробежавшись по нему глазами, мужчина криво усмехнулся, из-за чего шрам на щеке перекрыл скулу, уродуя лицо, и басовитым голосом изрёк, вскинув голову, и смотря на лицо неизвестного бога: — Во имя Святой Троицы покровителей огня, вы арестованы и будете доставлены на остров Чёрного Креста. За ваши прегрешения и поступки вы должны быть казнены на месте, но мы, имея сердце и честь — чем, увы, вы обделены — даём вам шанс искупить грехи перед и после праведного суда. Ваше единственное право — говорить — ныне не имеет значения. — Отговорив речь, мужчина повернулся к толпе, что уже присвоил себе золото и камни, и чётко произнёс, слегка улыбаясь от удовлетворения: — Взять их.       Толпа, скаля зубы, медленно начала подкрадываться к обвинённым, звеня бронёй и оружием. Вот только те не намерены были так просто сдаваться на милость праведному суду, что подразумевал под собой пытки и истязания тела для «очищения души». Мгновение — и все, кто носил при себе оружие, извлекли его, направляя острие на толпу. Та лишь скалила зубы и угрожающе насвистывала мелодию висельника, словно издеваюсь на будущем пленниками крепости рыцарей.       Секунда, и Даниель выпустил наугад пулю в воздух, сбив одну из свечей, из-за чего остальные потухли. Когда храм погрузился в темноту, он бросился к месту, где спрятал один их ходов за картиной в первый свой визит сюда, и, подвинув её, влетел в пещеру, что вела в грот. Заметив это, остальные бросились за ним, тихо и молча, лишь слегка грохоча сумками. Тенара и Лео, не имея желания оставлять свою добычу на растерзание этим шакалам, тащили за собой увесистые сундуки, что уже обозначили своими. Они влетели в проход предпоследними.       Последним шёл Оливер. Он искренне пытался затащить золотой гроб в этот узкий проход, что был единственным путём отступления, но, поняв, что либо он один туда зайдёт, либо вместе с гробом останется здесь, скрепя сердце тяжело вздохнул и перекрыл древним артефактов проход в пещеру.       Когда старший паладин зажег Артефакт яркого света, люди, за которыми они явились, исчезли. Глаза у мужчины сверкнули нехорошо, и он, подойдя максимально близко к безымянной статуе восемнадцатого бога, начал осматривать место, где не так давно стояли одиннадцать преступников. Семь людей, чьи лица украшали уже вторую неделю плакаты «Разыскиваются», и четверо аристократов, чьи статусы были аннулированы, а головы было приказано доставить в штаб. Мужчина уже задумался о том, чтобы выбежать и перехватить беглецов у лодок, как тут один из наёмников рявкнул, что тут есть второй выход, и вся толпа рванула к гробу, разбивая его на мелкие осколки.       Проход был узок и тесен, темноту разрезал лишь свет лампы, что в руках сжимал низкорослый светловолосый юноша. Все одиннадцать летели по проходу, стараясь уйти от погони, что уже нагоняла. Они вылетели из прохода спустя десять минут и с тяжёлой одышкой уставились на грот, что был единственным путём.       Это была пещера с узкой полосой суши, на которой они еле поместились, а остальное пространство было полностью заполнена темной водой. Да, ты был проход наружу — но не в океан, а в небо. Желая выкроить им ещё время Оливер и Альберто с двух сторон ударили по стене, вызывая обвал и временно перекрывая преследователям выход. Лео, тяжело переводя дыхание и опершись на сундук, рявкнул, впадая в истерику: — Какого чёрта?! Почему тут нет нормального выхода?! Тут, блять, что, все летать умели раньше?!       Все молчаливо поддержали его претензию, но не ответили тем же. Сейчас было не до паники. Эмма, прекрасно понимая, что он не заткнётся так просто, подлетела ближе, уже желая стукнуть его по голове, как тут заметила бутылку с корабликом, что была спрятана в кармане мантии.       Раздался шум приближающийся толпы, и Эдора, недолго думая, выхватила её и разбила о стену, надеясь хоть осколками бутылки отбиться (Ведь тесак остался возле входа в храм, из-за чего девушка была безоружна). Снова в казематы острова рыцарей она не вернётся. — Мой корабль! — взвыл раненым зверем брюнет, глядя, как его мечта тонет в чёрной глубине подземного озера. Воины пробивались сквозь камни, громко крича и улюлюкая. Стоящие медленно, но верно теряли надежду на то, что уйдут отсюда живыми.       Но судьба, явно поняв, что с них хватит, решила иначе. Вода в гроте забурлила и засияла зелёным цветом. И из глубин, увеличиваясь в размерах, выплыл корабль, оказавшийся по размеру чуть ли не больше подземного озера. Группа обвинённых стояла и с неверием смотрела на это очередное чудо. — Он умеет летать! Мы можем уйти! — Лео с горящими от радости глазами, мгновенно зарядился энергией, и, приподняв свой сундук, быстро, как он мог, заковылял к кораблю.       Надежда, что уже почти угасла, разгорелась с новой силой. Не дожидаясь, пока воины пробьются сюда, все одиннадцать влетели на борт. Оливер, не имея в себе терпения ждать тормозящие элементы в лице двух идиотов с сундуками, помог двум упёртым баранам втащить их груз на борт.       Лео, освободи руки, с мандражом и удивлённой лёгкостью, влетел на капитанский мостик, уже представляя, как впервые будет управлять своим кораблём, но застыл. Это была не типичная механическая лодка или корабль. Столь сложную систему из множества рычажков и кнопок мужчина ни разу не видел — и не имел ни малейшего понятия, как этим управлять! — Чего возишься?! — истеричный блондин, поставив свою лампу на возвышение возле одной из мачт, оправил рубашку и подошёл к Лео. И с удивление обнаружил испуганные глаза и побелевшее лицо надменного губернатора. — Я не знаю, как им управлять! — мужчина, что уже извлёк из складок мантии книгу, замахал ею перед носом парня. — Разберись быстрее! — взвыла Тенара, смотря, как завал разрушается под упором трёх военных сил континента. — И подними это корыто! А не то оно станет нашим склепом! — Я не могу так быстро! — Лео судорожно листал страницы, впадая в панику от своей беспомощности. — Сюда дай, придурок расфуфыренный! — гаркнул блондин, вырывая книгу из рук. Быстро открыв аннотацию, а потом и нужную страницу, парень погрузился в изучение и, подойдя к штурвалу, ориентируясь на книгу, нажал одну из кнопок. Та засветилась, и юноша, взяв штурвал правой рукой, поместил книгу на перила и покрепче схватил рычаг, что находится слева, резко опустив его. Корабль немного завибрировал, словно довольный кот что решил помурчать, и поднялся на пару метров над водой.       Баррикада рухнул и на островок ворвались паладины, рыцари и наёмники. Блондин, скривив лицо, схватился за другой рычаг и резко потянул его вниз. Корабль тихо завыл, словно волк в полнолуние, пассажиры пошатнулись, а судно, быстро раскрывая паруса, взмыло в небо, оставляя преследователей далеко внизу.       Судно набирало скорость быстро, столь быстро, что всех, кто находился на палубе, придавило воздухом. Когда они взмыли так высоко, что облака скрыли их, блондин остановил корабль, вернув второй рычаг в прежнее положение. Вчитавшись в мелкий шрифт, Похититель Талантов хмыкнул и, прокрутив один из механизмов на 40° вправо, повернул штурвал. Корабль, медленно развернувшись, поплыл в сторону, где был континент. — Откуда вы знаете староэльфийский? — придя в себя, спросил Лео с трепетом в душе, наблюдая за тем, как его судно плывёт по небу. Всё же его мечта была исполнена, и теперь это великолепное сокровище — его. — И как вы так быстро разобрались, как управлять кораблём? — Я много чего знаю и умею. А не просто по пусто шевелить языком. — парень оголил белые, с лёгкой щербинкой зубы в улыбке, а Лео на это поморщился. Выпендрежник. — Отвезите меня домой! — визгливый голос разрезал тишину, и к штурвалу поднялась наследница, сияя рубиновыми глазами от злости. — Вы обязаны меня высадить в порту! Немедленно! А иначе вам… — А иначе мне что?! — блондин, выйдя из себя, повернул голову и вскинул бровь. — Я пока что управляю этим кораблём, не ты. И указывать мне не смеешь! — Да ты!.. — девушка, задыхаясь от возмущения и злости, покраснела и сжала кулаки.       Лео, не желая слушать перепалку двух громкоголосых истеричек (которые были слегка похожи, на две пятых, но всё же… забавное совпадение), спустился ниже. От всего этого стресса он сильно проголодался и хотел есть. Сильно хотел. Но пока терпел, ожидая момента, когда он прибудет домой.       На палубе царила странная атмосфера. К штурвалам (которых тут было три: один основной и два запасных) поднялся Альберто и вначале пытался оборвать конфликт, но позже присоединился к спору, размахивая руками и что то пытаясь доказать двум светловолосым.       Где-то справа, усевшись возле рельефных перил, расположились Оливер, Сабрина и Родос (который в этот момент с горящими от счастья и возбуждения глазами изучал содержимое старой сумки с вышитым цветочком), молчаливо куря сигареты последнего (которые он великодушно предложил) и спокойно, с лёгкой иронией наблюдая за тем, что происходит на корабле.       Напротив них происходила ещё одна ссора: Даниель и Тенара громко спорили, ведь первый пытался присвоить себе то, что вынесла девушка, утверждая, что вся добыча из храма — его, ведь он первый её нашёл и отметил для себя. Девушке это очень не нравилось, и она, громко матерясь, отстаивала своё право. Красноволосый юноша, сидя рядом, с печалью наблюдал за облаками, изредка поглядывая на своих вынужденных товарищей (хотя больше — недругов) по несчастью.       Лео, спустившийся к каюте капитана пытался её открыть, а Эмма, что стояла неподалёку ему мешала, желая зайти в неё первой. Он же в ответ на это язвил, и вспоминал разбитую бутылку и явную недалекость девушки. Та ему отвечала тем же, припоминая все самое идиотские, что творил брюнет в храме. — Весело тут у нас… — выдохнув дым, подвёл итог Оливер, склонив голову и наблюдая за капитанским мостиком. — Да… Уже живот от смеха надорвала… — Сабрина кивнула головой, опершись на балку и почесав руку, где не так давно что-то адски горело… — Может, зашить? Чтобы ещё посмеялась? — Родос мягко улыбнулся и посмотрел на Морэен.       Пару секунд — и трое, про себя посмеявшись над чёрной шуткой, погрузились в свои мысли. Одиннадцать преступников улетали от острова Шэридан, желая забыть тот ужас, что они на нём испытали. Но, увы, им это сделать было не суждено. Никогда. Только если время не обернётся вспять…

***