Пролог?

      Эндрю Грейвис с детства привык нести не только за собственную жизнь ответственность, но и за жизнь своей младшей сестры.             Его не спрашивали — хочет ли он чего-то сам, не обидно ли ему, что приходится закапывать крохи собственного счастья ради Лейлей, злится ли он в конце концов?             Просто поставили перед аксиомой, жестокой и неоспоримой: либо он будет отвечать за двоих, либо будет получать за двоих.             Выбор невелик, да и времени определиться ему не дали.             Лейлей невыносима — ходячий демон во плоти с милыми хвостиками и очаровательной белозубой улыбкой, чьи зубы с каждым днём всё сильнее хотелось выбить.             Она не пыталась вводить кого-то в заблуждение — наоборот, открыто демонстрировала невыносимость собственного темперамента, радовалась, когда люди разбегались от их парочки, как ошпаренные паром, — лишь бы подальше.             А Грейвис старший им завидовал.             Потому что в отличие от них, у него ноги связаны — узами матери.             Потому что в отличие от них, он видел другую сторону своей младшей сестры.             Собственный эгоизм душила детская эмпатия, заставляя злость стушеваться под напором вины, стоило лишь услышать с надрывом:             — Неужели ты тоже меня бросишь, Энди?..       Энди не мог. Не имел права. Не умел.             Он искал компромиссы, как настоящий взрослый в свои одиннадцать с небольшим. Но с каждым днём всё повторялось: обещания, клятвы, сцепленные мизинцы — и потом снова.             Лейлей портила, Рене вела долгие разговоры, искусно управляя словами — и унизить, и пристыдить, и пригрозить наказанием ради воспитания.       И вот опять.       Он сидит в своей комнате, которая кажется никогда не была наполнена теплом — только вечным холодом.             Сжав руки в кулаки так сильно, что ногти оставляют красные полосы на ладонях. Кажется, ещё минута — и они начнут кровоточить. Губа закушена. Слёзы не проливаются, но жгут нутро.             Плакать нельзя — Рене услышит.             А Лейлей потом подтрунивать будет:             — Что ты как девочка? Всё из-за тебя!             Наказание за чужую глупость стало привычным. Кажется, к своим одиннадцати он должен был смириться с несправедливостью.             Но сегодня особенно обидно. Он ведь предупреждал, что не стоит лезть к соседской собаки. Он знал лучше. И всё равно — виноват.             Вечно Энди, никогда не Лейлей.       Он не уследил. Он виноват. Он не оправдал. Он — не идеальный сын. Не идеальный брат. Не идеальный мальчик.       В голове вновь и вновь обрывки разговора мелькают:             «...— Эндрю, — голос матери звучит ровно, почти ласково, от чего становится только невыносимие. — Я же просила тебя быть внимательнее к сестре.             — Но я… — пытается начать он, но голос срывается.             — Никаких “но”. В доме должна быть дисциплина...»             Необычная тишина ночи становится невыносимой, Лейлей, там за стенкой наверняка спит крепким сном, довольная что в очередной раз испортила жизнь старшему.             Рене наверняка жалуются мужу на коллег, на работу, в конце концов на их совместных отпрысков.             Стоит тоже ложится спать мальчишке, иначе собственные обиды обглотают все кости.              И он валится на кровать, поджимая ноги груди и укрывается с головой пуховым одеялом.             Но вместо сна его накрывает густая, почти вязкая тьма, в которой он тонет, в которой сложно даже дышать.             Тьма отступает. В этой тьме вспыхивает мягкий свет. Как будто лампа, накрытая красивым абажуром.             И в этом свете стоит девочка. Не сильно старше его, если не ровесница, с длинными рыжими непослушными волосами и зелёными глазами, которые смотрят не так, как в отчем доме — не с упрёком, не с холодом, а прямо, тепло. Она улыбается.             — Ты чего такой мрачный? — спрашивает она, будто давняя подруга.             Голос звучит мягко, но в нём нет жалости. Только спокойствие, что заставляет вздрогнуть как от звонкой пощёчины.             Эндрю сначала не отвечает — недоверие, страх, привычка ждать подвоха. Но девчонка садится рядом на траву (он замечает, что они вдруг сидят не в его душной комнате, а на лугу, будто лето пришло внутрь сна).             Неизвестная протягивает руку, и это не похоже на руку Лейлей, что тащит и требует, и не на Рене, что хватает и удерживает. Это просто рука. Тёплая. Слишком живая для простого сна.             — Они всегда винят меня, — вырывается у него почти шёпотом. Он даже сам удивляется, что наконец перед кем-то высказал вслух обиду.             Узнай об этом Рене наверняка была бы в бешенстве.             Она чуть хмурит брови, но не спрашивает «кто?» и «почему?». Просто с мягким напором отвечает:             — Ну и пусть. Я-то знаю, что ты не виноват.             И вот в этот миг внутри него что-то дрогнуло. Это не объятие, не физическая ласка — это взгляд, который впервые в его жизни сказал: «Я вижу тебя. Я верю тебе. Ты не один и можешь положиться на меня».             Эндрю смотрит на неё, и впервые за долгое время ему не хочется ни кричать, ни сжимать кулаки. Он просто сидит рядом, ловя не нарочно каждое движение этой странной девочки с луговым запахом и глазами цвета зелёной травы после дождя.             И на этом слишком длинный, но и одновременно короткий сон, заканчивается.             А утром он не может забыть её образ. Не может выбросить из головы. И впервые за много дней, когда Лейлей его дёргает, он только отмахивается.             Внутри же — держит картинку, тот самый луг чей запах кажется засел меж тонких прутьев рёбер.             Просто Барбару, плод собственного воображения и желания иметь хоть одного человека, которой бы его понял и не осудил.