Глава 5: Лабиринт желания

***

Они не произнесли ни слова, поднимаясь по лестнице. Их пальцы были сплетены так крепко, так отчаянно, что костяшки побелели, словно они боялись, что малейшее ослабление хватки позволит реальности ворваться в их хрустальный мир и разбить его. Воздух между ними трепетал, гудел от напряжения накопленных лет — лет украдкой брошенных взглядов, случайных прикосновений, которые длились чуть дольше необходимого, лет безмолвных вопросов и еще более безмолвных ответов. Они вошли в его спальню. Ту самую, где тьма так часто одолевала его, а кошмары разрывали тишину. Ту самую, куда она приходила как тихий, терпеливый ангел-хранитель, чтобы своим присутствием, чашкой чая или просто теплом своей руки отогнать демонов. Теперь же этой комнате предстояло стать свидетелем их возрождения. Храмом, где дружба должна была преклонить колени перед любовью. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, и весь мир сузился до размеров этой комнаты, залитой серебристым, почти осязаемым светом полной луны. Он пробивался сквозь окно, отбрасывая длинные, танцующие тени и окутывая все мягким, мистическим сиянием. Пылинки в его лучах кружились, словно микроскопические феи, приветствуя их новый союз. Гарри повернул ее к себе, его руки поднялись, чтобы снова коснуться ее лица, как будто он не мог поверить в ее реальность. Его большие, шершавые от работы с метлой ладони с нежностью, которой он сам, казалось, не подозревал, обхватили ее щеки, большие пальцы провели по скулам, смахивая следы высохших слез. — Ты уверена?— его голос был низким, хриплым, прокуренным шепотом, в котором бушевало пламя желания и тлели угольки последних сомнений. Он давал ей шанс отступить, последний якорь в бушующем море их чувств. В ответ Гермиона не сказала ни слова. Ее глаза, все еще блестящие от недавних слез, но теперь полные решимости и чего-то дикого, незнакомого, смотрели на него без тени неуверенности. Она встала на цыпочки, ее руки обвились вокруг его шеи, втягивая его в поцелуй, который был не просто ответом, а клятвой, скрепленной губами. Это был поцелуй, в котором было «да», «наконец-то», «я хочу» и «боюсь», сплетенные воедино. Ее язык робко коснулся его губ, и это было подобно электрическому разряду, пронзившему все его тело. С этого момента всякая осторожность испарилась. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, полным голода, который копился годами. Он целовал ее так, будто пытался наверстать каждую потерянную секунду, каждый упущенный вздох. Его губы скользили с ее губ на щеки, оставляя горячие, влажные следы, на веки, которые трепетали под его прикосновением, на шею, туда, где пульс отчаянно стучал, выбивая бешеный ритм их общего возбуждения. Каждое прикосновение его губ было заклинанием, сжигающим остатки холода, страха и боли, оставленные словами Рона. Его пальцы, дрожа от нетерпения и благоговения, нашли пуговицы на ее простой хлопковой блузке. Они были маленькими, коварными, и отказывались поддаваться его неуклюжим пальцам. Он сдержал тихое, отчаянное ругательство, от чего Гермиона тихо рассмеялась — счастливым, легким, немного нервным смехом. Этот звук, чистый и радостный, прозвучал в его спальне, где так часто слышались лишь его собственные стоны, и стал для него самым волшебным заклинанием, самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Он рассмеялся в ответ, и на мгновение они просто стояли, прижавшись лбами друг к другу, их смех смешивался с прерывистым дыханием, снимая последние остатки напряжения. — Позволь мне, — прошептала она, и ее пальцы, ловкие и уверенные, быстро справились с пуговицами. Ткань с мягким шелестом расступилась, обнажив простой белый хлопковый бюстгальтер и тонкую, почти прозрачную кожу на ее животе. Он сбросил блузку на пол, его взгляд прилип к ней, полный такого откровенного благоговения, что по ее коже пробежали мурашки. Затем он стянул через голову свою собственную, давно ношенную футболку, и отбросил ее в сторону. Теперь их разделяли лишь сантиметры воздуха, заряженного электричеством. Его руки скользнули по ее обнаженным плечам, и он почувствовал, как она вздрагивает под его прикосновением. Его пальцы проследовали по изящным линиям ключиц, к застежке бюстгальтера. Щелчок прозвучал в тишине комнаты невероятно громко, подобно хлопку, возвещающему о начале нового мира. Бюстгальтер ослаб, и она, не отводя от него взгляда, сбросила его. И вот она стояла перед ним, залитая лунным светом, — прекрасная, реальная и дышащая. Ее грудь была упругой, с темно-розовыми, налитыми кровью сосками, которые уже твердели от желания и прохладного ночного воздуха. Ее кожа сияла в лунном свете, мягкая и теплая, как самый дорогой бархат, и он сгорал от желания прикоснуться к ней губами. С глубоким, почти животным стоном он склонился и взял один сосок в рот. Язык обвил упругую плоть, зубы слегка сжали ее, и он был вознагражден громким, сдавленным вскриком, вырвавшимся из ее губ. Ее пальцы впились в его волосы, прижимая его ближе, и он почувствовал, как ее ноги подкашиваются. Он перешел ко второй груди, отдавая ей такое же пристальное, пожирающее внимание, заставляя ее стонать и извиваться в его объятиях. Он вел ее к кровати, не прерывая поцелуев, их тела терлись друг о друга, создавая трение, которое сводило их с ума. Они споткнулись о простыни, их ноги заплетались, и они рухнули на матрас, их смех снова смешался со стонами. Он приподнялся над ней, его глаза, зеленые, как самые глубокие леса, пылали в полумраке. — Мерлин, Гермиона, я хочу видеть тебя. Всю, — прошептал он, и его голос был полон благоговейной жажды. Он медленно, с бесконечным терпением, стянул с нее джинсы и простые хлопковые трусики. Она помогала ему, слегка приподнимая бедра, ее взгляд никогда не отрывался от его лица. И вот она лежала перед ним полностью обнаженная, ее тело было картиной, созданной из света и теней, каждый изгиб, каждая родинка, каждый шрам — частью истории, которую он отчаянно хотел прочитать. Он был ее картографом, а она — его неизведанной территорией, его незнаемой землей, которую он жаждал исследовать с трепетом первооткрывателя. — Ты так прекрасна, — выдохнул он, и в его словах не было лести, только потрясение от открывающейся перед ним истины. — Так идеальна. Его руки и губы начали свое медленное, методичное путешествие. Он целовал изгиб ее бедра, чувствуя, как ее кожа покрывается мурашками. Его язык проследовал по линии талии, спустился к пупку, заставив ее вздрогнуть и тихо застонать. Он раздвинул ее ноги и опустился между ними, и его дыхание, горячее и влажное, обожгло самую сокровенную часть ее. — Гарри... — его имя на ее устах было уже не вопросом, а молитвой, заклинанием, полным томления и разрешения. Он ответил не словами, а действием. Его язык нашел ее клитор, упругий и налитый кровью, и коснулся его с той же нежностью и решимостью, с какой целовал ее губы. Она взвыла, ее бедра дернулись, а пальцы снова впились в его волосы, не то отталкивая, не то притягивая его ближе. Он не спешил, изучая ее реакцию, находя те ритмы и движения, что заставляли ее кричать, извиваться и беззвучно шептать его имя. Он пил ее соки, вкус ее возбуждения был для него нектаром, опьяняющим и желанным. Он чувствовал, как ее тело напрягается, как дрожь становится все сильнее, и знал, что она близка. — Нет... остановись... я не могу... я сейчас...— она задыхалась, ее голос был хриплым от наслаждения. Он поднялся над ней, его лицо было влажным от нее, глаза почти черными от желания. Он снова поцеловал ее, давая ей вкус ее собственного возбуждения, и этот поцелуй был еще более сладострастным и глубоким. — Я хочу чувствовать тебя, когда это случится, — прошептал он ей в губы, его рука опустилась между ними, чтобы направить себя. Когда он вошел в нее, это было медленно, невероятно медленно, давая каждому сантиметру ее плоти привыкнуть к его вторжению. Он смотрел прямо в ее глаза, и в них не было ни страха, ни боли, только полное, абсолютное доверие, от которого у него перехватило дыхание, и отражение его собственного потрясения от происходящего. Она была тесной, горячей, влажной, и ощущение ее тела, обнимающего его, было на грани между наслаждением и болью. Их ритм родился сам собой — неистовый, но в то же время бесконечно нежный, как будто их тела всегда знали этот танец. Это был не просто секс. Это было продолжение их разговора у камина, их битвы с демонами, их дружбы, выкованной в огне. Каждое движение бедер, каждый толчок, каждый вздох, каждый приглушенный стон, вырывавшийся из ее губ, когда он касался особенно чувствительного места внутри нее, — все это было частью их общей магии, их Магисонанса, нашедшего, наконец, свое самое полное, самое физическое выражение. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, ее пятки уперлись в его ягодицы. Ее пальцы впились в его спину, оставляя на коже красные полосы, следы их страсти. Он покусывал ее шею, шепча ей на ухо похабные, нежные, безумные слова, которые заставляли ее стонать еще громче. — Да... Гарри... я... я не могу больше...— застонала она, и ее тело начало содрогаться в его руках. Волна наслаждения накатила на нее, смывая всю боль, все сомнения, весь страх, все воспоминания о прошлом. Ее тело затрепетало под ним, судорожно сжимая его, и он, глядя в ее глаза, увидел, как в их карих глубинах пляшут золотые искры самой чистой, самой дикой магии. Это зрелище, вид ее абсолютного, безудержного экстаза, подаренного ему, стало его гибелью. С тихим, протяжным стоном, в котором было и ее имя, и облегчение, и торжество, и какая-то первобытная победа, он рухнул за ней в пучину, его собственное семя, горячее и живое, заполнило ее, завершая их соединение на самом физическом уровне. В момент их одновременной кульминации по комнате прокатилась тихая, но невероятно мощная волна чистой магической энергии. Она была не разрушительной, а созидательной. Книги на полках, разбросанные и неупорядоченные, сами выстроились в идеальный, безупречный ряд. Пыль, копившаяся годами, исчезла без следа. Трещина на потолке, оставшаяся после какого-то давнего заклинания и служившая молчаливым напоминанием о прошлом, бесследно затянулась, как рана на живом существе. Свеча на тумбочке, догоравшая, вспыхнула снова ровным, ярким пламенем. Магия в доме успокоилась, вздохнула полной грудью и, наконец, нашла свой истинный выход и гармонию. Они лежали, сплетенные воедино, их кожа была влажной и горячей, сердца колотились в унисон, постепенно замедляя свой безумный ритм, пока он не стал единым, ровным стуком. Пот медленно высыхал на их телах, и прохладный ночной воздух ласкал их кожу, заставляя ее снова покрываться мурашками. Он не вышел из нее, не желая разрывать эту последнюю, интимную связь. Его лицо было уткнуто в ее шею, он вдыхал ее запах — теперь смешанный с запахом их любви, соленый, сладковатый, дикий. Никто не говорил ни слова. Никто не спрашивал «что теперь?» или «что это значит?». Они просто знали. Каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца, каждой искрой своей магии они знали, что назад дороги нет. И они не хотели ее искать. Гарри медленно, неохотно перекатился на бок, но сразу же притянул ее к себе, прижав спиной к своей груди. Его рука обвилась вокруг ее талии, ладонь легла на ее низкий живот, как бы защищая то, что теперь было только их. Он поцеловал ее в плечо, и она издала тихий, удовлетворенный звук, похожий на мурлыканье. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту, и эти слова, такие простые и такие огромные, прозвучали громче любого признания, произнесенного ранее. — Я всегда любил тебя. Я просто... я был слишком слеп, чтобы увидеть это. Она положила свою руку поверх его, их пальцы снова сплелись. — Я знаю,— ее голос был сонным, полным умиротворения. — Я тоже тебя люблю. И мне больше нечего бояться. И в тишине комнаты, залитой лунным светом, под мирный гул успокоившейся магии дома, они наконец-то нашли не просто страсть, а свой настоящий дом — друг в друге.