...и что делалось, то и будет делаться

      Методичный стук клавиатуры на мгновение прекратился, когда в темной комнате, где мрак кое-как разгоняло лишь тусклое свечение мониторов, внезапно стало немного светлее. Молодой человек, до этого сосредоточенно над чем-то работавший, прикусывая большой палец, слегка прищурился, но не повернулся.              — Анна. Что-то срочное?              — Фёдор? — мягкий голос девушки звучал тихо и устало, словно она только что проснулась. Она говорила медленно — слова постоянно ускользали от нее, и размеренность ее речи уже давно не была в новинку. — Прости, я, кажется, снова ошиблась дверью… Не хотела отвлекать… — и без того еле слышные слова затихли едва ли не до шепота, когда сонливая Анна закрыла дверь и беззвучной поступью отправилась дальше по коридору, словно и не заходила вовсе.              Фёдор вернулся к работе невозмутимо, безмятежно. Произвольные визиты Анны в случайные комнаты штаб-квартиры не удивляли и даже не злили уже никого. Затуманенный таблетками рассудок юной девушки, пачками поглощавшей успокоительное и снотворное и запивавшей их экспериментальными антидепрессантами, легко путал направления и быстро отмахивался от всего, о чем ей думалось буквально пять минут назад.              Ее молчаливое присутствие, впрочем, никого не раздражало. Анна была как призрак — с ней, бродившей по коридорам вечерами в неизменно черном платье, сливавшемся в единое цветовое пятно с ее смоляными волосами, взаимодействовать было не сложнее, чем с непредсказуемым Николаем, а ее аморфность раздражала не больше, чем вечная улыбка Гончарова, потому все просто смирились с ее ненавязчивой компанией, изредка уделяя внимание или помогая добраться до нужной точки штаб-квартиры. Тихая, пассивная и никому не мешающая. Анна была неназойливой, и этого было достаточно, чтобы ее терпеть. Вдобавок, ее способность была полезной — этого, в свою очередь, было достаточно, чтобы терпение превратилось в принятие. ***       Когда Анне было шестнадцать, ее способность впервые смертоносной песнью явила себя миру, оставив после себя два трупа — с ножом в сердце и с пулей в голове. Торжественный и заунывный, захватывающий дух своей убийственной красотой реквием забрал еще не одну жизнь после того дня, но именно в шестнадцать она поняла — мир не оставил ей выбора. Судьба ее была предначертана в тот момент, когда она сделала первый вдох. Анна была рождена запятнанной.              Анна была рождена убивать.              Такие, как она — грешны, но даже среди обещанных преисподней душ найдутся те, что окажутся немного грязнее остальных. И для Анны, увы, искупления не существовало.              Она мало интересовалась другими эсперами, живя затворницей в маленькой квартире на окраине Санкт-Петербурга и изредка выходя в свет, чтобы своим появлением ознаменовать чей-то последний час. Но даже так ей было известно — не все способности были смертоносны, не все способности усугубляли грех, грузом лежавший на сердце.              Анна могла бы лечить, могла бы провожать обреченных в последний путь, даруя им спокойную и безболезненную смерть, но о, увы — небеса не дали ей и шанса на спасение души. Вместо утешения и упокоения ее Реквием являл собой созвучие всех самых терзающих человеческую сущность эмоций. Использовать его можно было лишь с одной целью.              «Реквием», — она произносила, и пробегающие перед ней неразборчивые буквы животным ужасом отпечатывались на лице жертвы. Анна видела, как тревога и уныние холодными тисками сжимают сердца, заставляя свет в глазах погаснуть и выбивая воздух из легких, не оставляя сил даже на крик. Она видела, как люди смиренно брали в руки револьвер и добровольно подносили его к виску, бросая на нее невидящий затуманенный взгляд. Никто никогда бы не предположил, что это не самоубийство. Ни единого следа борьбы, ни намека на насильственную гибель. Для скольких ее белое, как мел, лицо, обрамленное черными волосами — лицо смерти самой, не иначе — стало последним зрелищем перед тем, как их голоса замолкли навсегда? Для скольких она стала ангелом погибели? Анна не считала.       Реквием Анны был неправильным. Он не оплакивал кончину — он ее предрекал.       Она была упорна в своем стремлении не вредить невинным. Меньший грех — все еще грех, и тем не менее несущий гибель Реквием карал лишь подлецов, становясь наказанием за злодеяния. Анна не брала заказы, мотивацией которых служили зависть, конкуренция и далее по списку. Она старалась, честно старалась использовать свою греховную способность во имя справедливости — до той степени, до которой это было возможно с ее спецификой. Может, Анне и не спасти свою душу, но коли ее руки уже испачканы кровью, которую не отмыть ни раскаянием, ни молитвами, то она хотя бы сделает мир немного чище, немного правильнее. Ведь это то, как должны поступать хорошие люди, верно? Если зло неизбежно, выбирать меньшее.              Какой сладкий самообман.              Анна не была дурой, о нет. И сколько бы ни пыталась она убедить себя, что зло во благо может быть оправдано, в глубине души она все прекрасно понимала.              Кто она вообще такая? Разве имеет она право решать, кто «заслуживает», а кто нет? Кто дал ей свободу распоряжаться чужой судьбой?              Способность Анны давала ей власть, но не давала ни единого ориентира для ее правильного использования. Так она и жила — невольный жнец душ, терзаемый сомнениями.              Она пыталась какое-то время не использовать способность, но энергия требовала выхода. Если способность не забирала жизнь других, она отравляла ее собственной хозяйке. Было ли это нормально? Анна не знала. Да и не хотела почему-то.              Чем дольше Анна жила, тем более ясно понимала, что едет прямым маршрутом, ведущим к сумасшествию — единственной доступной ей конечной остановке. Если она не использовала способность, то убийственные мелодии словно пытались пробить ей череп изнутри — она не могла контролировать выплески, если слишком долго не давала силе свободы. Если же использовала…              После одного случая Анна взяла привычку всегда носить с собой пистолет. Сводящий с ума и толкающий в пучину отчаяния Реквием был безжалостен в своей смертоносности — попавшие под его влияние люди стремились покончить со своим бренным существованием любой ценой. Их целью была смерть — неважно, насколько болезненной она будет. Анна узнала об этом опытным путем, однажды не обнаружившая под рукой оружия и вынужденная наблюдать, как обезумевший от отчаяния мужчина метался перед ней в агонии, остервенело пытаясь перегрызть собственные вены и преуспевая. С тех пор она не выходила на задания без пули.              Она становилась бледнее и отстраненнее с каждым разом, кожа казалась полупрозрачной, а под глазами залегали синяки. Люди сторонились мрачной девушки, но и она к ним не тянулась — закрытая внутри старенькой квартирки на три замка, Анна даже не была уверена, вспомнит ли кто-то, что она еще жива.              Ей не нравилось ходить мимо зеркал — потускневшие глаза улавливали размытые линии силуэтов, словно играющих с ней, то появляясь у нее за спиной, то растворяясь и дымкой окутывая комнату, то пропадая и вовсе.              Ей не нравилось спать. Они всегда звали ее во снах. Они простирали к ней свои объятия, умоляя присоединиться к ним в раю, вознестись на небеса, но нет, о нет — это ложь, Анна знала — это грязная, гнусная ложь. Никого из тех, кто наложил на себя руки под влиянием Реквиема, не пустили бы на небеса — ни единого из них. Она никогда не лишала смысла жизни невинного. Все они были грешниками, грязными грешниками — и такой же была она. Но ее время еще не настало.              Ей не нравилось… быть.              Тишина, так нежно любимая раньше, теперь становилась невыносимой, оглушительной. Анна не знала, где ей скрыться, чтобы смутные видения перестали терзать ее и без того изувеченный разум. И тогда на помощь пришли таблетки.              Она уже вряд ли вспомнит, как и от кого впервые их заполучила. Не напоминающие ни одни из тех, о которых она слышала, похожие и одновременно разительно отличающиеся от любого препарата, что можно купить в аптеке, таких не прописал бы доктор. Обычные ее уже давно не пронимали. Кажется, их производством занимался какой-то эспер? Вероятно. Анна уже не помнила. Она в принципе мало что помнила после того, как начала их принимать — сначала понемногу, затем горстями. Некоторые побочные эффекты напоминали уже знакомые, от «реальных» лекарств, другие же немного… тревожили. Но Анна готова была принять каждый из них с безмятежной улыбкой и расслабленным взглядом — ведь голоса в голове наконец затихали.              И каждая безжалостно затолканная в глотку горсть пилюль заглушала ставший белым шумом хор погубленных ей душ.              Только вот ее собственный голос тоже стал замолкать.        ***       Фёдор вновь прикусил палец до крови — капельки рубинами проступали на бледной коже. Его это не заботило. Он невозмутимо слизнул красное пятнышко и прислушался, на мгновение отворачиваясь от экрана компьютера, устремляя расфокусированный взгляд в угол комнаты, в темноту.       Он слышал фортепиано. На втором этаже кто-то неистово и самозабвенно бил по клавишам. В случае Анны — явный признак просветления рассудка. А это значит, что незначительная авантюра Фёдора вновь увенчалась успехом.       Анна была прекрасно осведомлена о маленькой хитрости Достоевского, но никогда не препятствовала. Кто знает — может, она считала это бессмысленным, может, не хотела утруждать расслабленный разум. А может, в глубине души ей хотелось этого — ненадолго вновь почувствовать себя в рассудке, на мгновение потерять контроль над собственными эмоциями, получив при этом возможность ясно мыслить, даря возможность ее незаурядному уму хотя бы немного посиять. Кто знает? Как бы то ни было, итог был один — сегодня, аккурат через пять дней после того, как Фёдор провернул ставшую привычной эскападу, как он и рассчитывал, Анна наконец начала выходить из состояния апатичной сонной тени.       На ближайшую неделю у Достоевского есть в известной степени интересный собеседник.              Молодой человек поднялся из-за компьютерного стола. Шаги его были бесшумны — и если бы не на мгновение прокравшийся тонкой чертой в комнату свет из коридора, свидетельствующий, что дверь все же открывалась, то было бы невозможно определить момент, в который он покинул кабинет.              Делу время… ***       Демон явился к Анне в обличье юноши. Облаченный в белые одежды, он вкрадчивым голосом рассказывал ей о мире, очищенном от греха способностей — о мире, в построении которого она могла сыграть роль. Крестное знамение, изображенное ей по наитию и лишь для надежности, никак его не напугало — то ли оттого, что он все же был человеком, то ли оттого, что Господь давно лишил Анну своего покровительства.       — Поверь, Анна, я понимаю.       Анна слушала его с отстраненным, безмятежным выражением лица. Слова юноши лились как мед, звучание бархатного голоса окутывало спокойствием, и, вероятно, он смог бы ее заговорить, если бы голос две недели назад испустившего последний, волей Анны, вздох, не был громче.       — Возможно, таков и был замысел Творца — твоими руками вершить правосудие. Возможно, вверенная тебе ответственность — не проклятие… Она уже у тебя в руках, так используй же ее во благо лучшего будущего.       Анна запретила себе даже на минуту задуматься над этими бесовскими речами. Такие мысли были опасны.       — Вы ведь просто хотите использовать мою способность, верно?       Молодой человек не был удивлен вопросом, бесцеремонно заданным в лоб, его губы тронула легкая, отчасти довольная ухмылка.       — Твоя способность была бы нам полезна. Но было бы несправедливо нас в этом обвинить. Ты выслушала мое предложение, теперь сделай милость и ответь — не то ли это, чего и ты сама хочешь? Ты ведь знаешь, что это так.       Усталое лицо Анны не дрогнуло. Она в очередной раз отметила про себя, насколько быстро он перешел на «ты» — может, хочет дать чувство ложного сближения и расположить к себе? Или она слишком глубоко в это вдумывается?       Голова болела.       Он был прав и не прав одновременно. Ей этого не хотелось. Ей не хотелось убивать, не хотелось всю жизнь глотать таблетки в попытках заглушить чувство вины и не думать больше н и о ч е м, не хотелось продолжать делать это во имя организации, преследующей свои, не до конца ясные девушке цели. И все же…       Ей хотелось ухватиться за ту ускользающую надежду, что у нее была. Что где-то когда-то будет мир, где она родится без скверного благословения и будет счастливой. Где она не будет одержима энергией, требующей убить кого-то для того, чтобы она не сошла с ума окончательно.       У Анны не было никаких гарантий, и особых ожиданий она не имела. Он мог использовать ее как заблагорассудится и потом избавиться, как от пешки — и она не была бы удивлена. Может, у организации и цели вовсе не те, что он ей так детально и заманчиво описал. Но сотая доля шанса — все еще шанс, а она уже давно безнадежный случай. Так какая в конечном итоге разница?       Довольная ухмылка расплывается на лице гостя, когда безэмоциональная девушка кивает и протягивает ему руку. Он знал, что так будет. И даже приятнее, что не пришлось искать рычаги давления — ее сознание справилось с задачей без него. Бледные, по-паучьи длинные пальцы аккуратно касаются полупрозрачной женской ладони в рукопожатии.       — Позволь, я представлюсь, как следует. Меня зовут Фёдор Достоевский. ***       Фёдор открывает дверь, и Анна чувствует его присутствие без нужды обернуться и взглянуть.       — Фёдор.       Она произносит утвердительно, просто чтобы обозначить, что заметила. Голос звучит не так тихо, как обычно. Глаза, обычно мутные и однородно серые, словно затуманенные, теперь кажутся живее и чище. Вероятно, лишь из-за того, что их взгляд теперь более осознанный.       — Верно.       Ее реплика не требует ответа, но Фёдор все равно его дает, зная, что последует дальше.       — Ты снова заменил мои таблетки на афобазол. — Анна не звучит раздраженно или испуганно. Слова произносит почти скучающе — просто констатируя факт.       — Ты снова позволила мне это сделать.       Диалог, происходящий уже не в первый и не в десятый раз, оба считают в высшей степени бессмысленным — он озвучивает очевидные вещи и никогда ни к чему не приводит. Но и Фёдор, и Анна из раза в раз повторяют одни и те же фразы, не заботясь. «Торжественное открытие» ее «сознательной» недели. Маленькая негласная традиция.       — Что сыграть?       — Рахманинова.       Фёдор часто просит именно Рахманинова, и тогда Анна неизменно играет Прелюдию до-диез минор — не самый оригинальный выбор, но горячо ею любимый и оттого не менее удачный. А после этого, как повелось, берется за что-то более жизнеутверждающее.       На улице смеркается, и на душе ее — странно-то как — спокойно. Вместо шепота голосов ей чудится убаюкивающий шелест листьев за окном — слышать которого она, конечно, не может, потому что окно прямо сейчас плотно закрыто, а клавиши инструмента под ее руками послушно превращают каждое касание в мелодию, — но она все равно слышит. Анна молчит, но уверена, что если захотела бы сказать что-то — слова перестали бы играть с ней в кошки-мышки. Ветеран в ее голове сейчас не становится ветеринаром, а «переходный пешеход» кажется забавной шутливой фразой — вовсе не тем, во что склонен превращать усердно выговариваемые ею фразы ее предательский язык, когда она в состоянии «помутнения».       Она мыслит ясно, и ей хорошо.       А Фёдор сидит рядом и слушает, как она играет… И от этого, кажется, еще лучше.       Ускользающие моменты безмятежности всегда вызывают у нее одно и то же чувство. Анне страшно дышать — страшно спугнуть, развеять эфемерное спокойствие, хочется насладиться им как можно дольше. Но она дышит, играет, ходит и даже улыбается — и оно не пропадает. От этого еще страшнее — ведь она знает, что это закончится. Не думать об этом не получается, и упоение кажется не таким сладким, когда оно перемешано с гадкой тревогой. Может, проще было бы оставить все, как есть, не прерывая покой ее аморфного существования и не тревожа рассудок ни на мгновение? Ведь нет глубоких раздумий — нет и терзаний. Стоит ли недолговечная неомраченность разума тех мук, которые она испытывает при осознании, что для нее это не норма, как для большинства, а благостыня?       Сколько бы она ни рассуждала, в глубине души Анна знает — это все потехи ради, ведь даже эти, казалось бы, жалкие несколько дней, с регулярностью озаряющие ее жизнь, она не променяет ни на что. Позволит и дальше периодически менять сильные эсперовские медикаменты в ее банке на случайные успокоительные, делая вид, что не замечает. Будет пытаться отвлечься от неоднозначных мыслей, ни к чему, кроме беспокойства и тоски, не приводящих и потому не имеющих ни смысла, ни веса.        Анна знает — у нее есть еще некоторое время, вероятно, несколько дней, пока все не вернется на круги своя и она не потребует таблетки обратно с исказившимся от головной боли и навязчивого, преследующего ее шума лицом. Чувство вины скоро снова проснется, а воспоминания станут четче. Как за летом неизменно следует осень, так и ее ясность неизбежно сменится наваждением. Но это будет потом.       А пока она играет.       — Я могу попросить послушать виолончель завтра?       Ответом ей служит едва заметный кивок. ***       Головная боль с каждым днем все ощутимее. Четыре дня приятной и непривычной активности пролетели, как в тумане, и из отведенного ей на действенность времени осталось от силы дня три — Анна знает, что не продержится дольше, ведь знакомые мрачные мысли посещают ее все чаще, но и раньше сорваться она себе не позволит.       Как и обычно, это время Анна проводит славно — гуляет на природе, не боясь заблудиться, читает, играет на фортепиано, пьет кофе перед открытым настежь окном, вглядываясь в сумерки и вдыхая едва уловимый запах сирени (а может, и не сирени, но значения этому девушка не придает). Единожды выбирается в кафе, даже умудряется написать-таки пару стихов. А когда у обоих находится время и желание, разумеется, беседует с Достоевским.       Прощаться с трезвостью будет привычно мучительно-сладко — это неизбежно. Но так же неизбежно однажды последует за этим и очередная неделя жизни, а потому ей не так тоскливо.       Обветренные губы невесомо касаются ее виска, пока она стоит на крыльце, и Анна прикрывает глаза. Она немного крепче кутается в платок — ветер теплый и приятный, но даже от него едва ощутимо знобит. Анна всегда сильно мерзнет, когда не принимает таблетки — с чем это связано, объяснить она не может, да и не пытается.       Мужская рука заправляет прядь черных волос ей за ухо, после чего Анна осторожно перехватывает ладонь, сплетая пальцы.       Это стало такой же неотъемлемой частью ее «осознанных», как она их называла, недель, как прогулки и стихотворство. Анна не помнит, как и когда это началось и не хочет думать, как и когда закончится — это не имеет значения. Ей достаточно того, что прямо сейчас Фёдор наклоняется ближе и его губы аккуратно касаются её.       Поцелуй длится лишь несколько мгновений, но Анне кажется, будто даже головная боль утихает. Ей хорошо и так, так спокойно.       — Замерзла?       — Не очень.       — Пойдем. Можем обсудить ту книгу, которую ты упоминала… или твои стихи.       — Еще пять минут. Здесь так хорошо.       Никто не возражает.       Вечером красиво и свежо, дышать легко. Они обязательно побеседуют после этого — за чаем или кофе, или без ничего вовсе, но пока просто постоят здесь. Совсем немного.       Анна не знает, что ждет ее в будущем, какую роль она играет в разворачивающихся сейчас столкновениях и каков будет итог. Может быть, ей просто пользуются, не посвящая и в половину деталей, но ей, как ни странно, все равно. Если это не так, то опасаться нечего, если так — бежать поздно. Она знала, на что шла, с самого начала, ни на что не рассчитывая. Потому она позволяет себе смириться и наслаждаться тем, чем в этой жизни еще способна наслаждаться, позволяет себе верить и испытывать что-то, кроме чувства вины. Предательский голос шепчет, что она лишь усугубляет свой грех, позволяя себе даже малейшую толику счастья, в то время как жертвы ее Реквиема никогда не смогут его ощутить. Но красивый вечер, ясность мыслей и Фёдор рядом будто несколько укрепляют ее волю, и она не слушает. Она обязательно во всем покается и смиренно примет свое наказание, но ее время еще не пришло, а терять ей нечего.       Анна, наверное, когда-то умрет. Все когда-то умрут, но она, должно быть, раньше, чем позже — во всяком случае, так ей кажется. И однажды она примет смерть, как старую подругу.       Анна не позволяет развиваться сомнительным мыслям о том, что она имеет право на то, что делает. Она наверняка получит за все сполна. Серебряный крестик у нее на шее служит подтверждением готовности рабыни Господней безропотно принять кару.       А пока она целует Фёдора и думает, что если он — демон, как его называют, то она готова отправиться в Преисподнюю прямо сейчас.