Часть 1

      Свет в операционной был ослепительно-холодным, словно вымороженным. Он отражался в стальных поверхностях инструментов. В этом свете любая эмоция казалась инородным. Для Марины Владимировны это было привычным состоянием. Ее мир – это точные расчеты, тончайшие разрезы и безжалостная ясность скальпеля. Главный врач, нейрохирург, женщина, выковавшая себя из стали, а платой за это стала броня, которую она носила вместо кожи.       Но сейчас она была в приемном отделении, расположившись на диванчике, дабы немного передохнуть. Они только что закончили сложную операцию – сочетанная травма, требовавшая специалистов высшего уровня. Синхронность их работы была почти пугающей. Они понимали друг друга без слов, движения были отлажены, как у часового механизма. Но несколько недель назад эта синхронность перетекла в нечто иное. Сначала несколько жарких, стремительных ночей, украденных у усталости и одиночества. После никаких обязательств, никаких слов о будущем. Так было удобно им обоим. Двум одиноким с руинами прошлого за спиной. – Думаешь, выкарабкается? – поинтересовался Олег, снимая жёлтую шапочку с котиками, после чего закинул её в шкаф и потянулся, с хрустом разминая плечи. На его лице играла привычная, немного наглая ухмылка. Вот вроде взрослый человек, а ведёт себя как беспечный подросток, не верящий ни во что, кроме скальпеля и сиюминутного удовольствия. – Если не начнется отек мозга, перитонит избежали, шансы есть, – сухо ответила Марина, отходя к раковине. Она чувствовала его взгляд на своей спине, но не поддавалась. Привычка скрывать эмоции была ее второй натурой. – Оптимистично, – рассмеялся он. — Нарочинская, когда-нибудь ты скажешь что-нибудь жизнерадостное? Например, «Олег, сегодня замечательный день». – Сегодня отвратительный день, Брагин. Было два ДТП и один несчастный случай на производстве. Ваше определение «замечательности» нуждается в доработке. – А я считаю, день стал значительно лучше, — его голос стал тише, нарочито-томным. – Потому что он заканчивается. И у нас с тобой есть... ну, скажем, пара часов до утренней смены.       Марина повернулась к нему, готовая парировать колкостью, но в помещение вошла Лена, с настойчивым блеском в глазах, которые она устремляла исключительно на Олега. – Олег Михайлович, вы совсем ничего не ели! Я вам бутерброд принесла. С красной рыбкой. – она протянула контейнер, сладко улыбаясь.       Марина замерла, наблюдая за происходящим, она прекрасно знала, что Брагин терпеть не может эту назойливую девчонку, но ещё сильнее он ненавидел бутерброды с рыбой, однако сейчас мужчина не оттолкнул ее, а взял тарелку с той самой дурацкой, развязной ухмылкой, которую использовал для всех и вся. – Леночка, вы просто ангел-хранитель моего желудка. Спасибо. – Ой, да пустяки! Обязательно съешьте, ладно? – Лена бросила на него взгляд, полный обожания, и выпорхнула из ординаторской, стрельнув на прощание глазами в сторону Марины.       И вдруг внутри неё что-то щелкнуло, глухо, где-то под ребрами. Небольшой, но слышный щелчок сломанной шестеренки. Это было абсурдно. Ведь у них не было никаких отношений, никаких прав. Только ночи, тишина и взаимное, использование как прикрытие от одиночества. Но вид того, как он принимает ухаживания женщины, которую, как он сам говорил, «на дух не переносит», вызвал в ней резкую, жгучую волну… чего? Отвращения? Нет. Гнева. Да, именно гнева.       Олег поставил тарелку на стол, даже не взглянув на бутерброд. – Ну так что, Марина Владимировна? – он снова повернулся к женщине, но Нарочинская уже отошла к двери. Ее лицо было каменным. – У меня много работы. Иди поешь. Рыбка наверняка очень вкусная. – договорив это, она скрылась за дверью, исчезая в пространстве длинного коридора.

***

      С того дня все изменилось. Марина перестала задерживаться после совместных дежурств. Она отвечала на его немногочисленные смс сухими рабочими фразами. А потом в ее жизни появился он. Антон. Преуспевающий работник в сфере продаж оборудования, знакомство с которым состоялось на медицинской конференции. Он был красив, галантен и, что самое главное, стабилен. Он не был клоуном и не прятал страх за маской бабника. Он присылал цветы, звал в дорогие рестораны, забирал после смены и отвозил домой.       Марина принимала его ухаживания. Не потому, что испытывала что-то пылкое, а потому, что это было… правильно. Как правильный вариант ответа или верно выбранная тактика. Это была логичная реакция на щелчок, прозвучавший в ее душе.       Олег видел всё: эти цветы, видел, как она, собравшись после смены, поправляла макияж, как она звонит ему после операций. И его собственная маска начала трещать, привычные шутки стали отстраненнее. Он отбивался от Лены с раздражением, которого уже не скрывал: «Отстань, Лен, с едой я разберусь сам, не маленький!» Но назойливая медсестра была лишь фоном, мелкой неприятностью. Главное раздражение Брагина звалось Антон.

***

      Вечером, после долгого и тяжелого дежурства, Марина вышла из отделения, ненадолго останавливаясь на ступеньках. Воздух был прохладным, пахло мокрым асфальтом и приближающейся осенью. Она чувствовала себя выжатой, как лимон. Неподалёку ее ждал Антон на своем темно-синем седане. Он вышел навстречу, улыбаясь, после чего открыл ей переднюю дверцу.       В этот самый момент из-за колонны появился Олег. Он шел курить. Его взгляд скользнул по Марине, по элегантному мужчине рядом с ней, по машине, ради которой ему бы пришлось горбатиться лет сто. И на секунду в его глазах, обычно насмешливых, мелькнуло что-то острое, дикое и болезненное. Не удивление, а что-то отдалённо похожее на ревность, в существовании которой мужчина верил с трудом. Но помимо ревности, он ощутил что-то на подобии поражения. Он проиграл, ведь она выбрала другого, того, кто по всем параметрам лучше его, того, кто подходил ей лучше.       Он не сказал ни слова. Просто закурил, отвернувшись к стене, сделав вид, что не замечает их. Но напряжение ощущалось физически, как статическое электричество перед грозой.       Марина села в машину, дверца захлопнулась. Антон завел двигатель, и они плавно тронулись с места, а в боковое зеркало заднего вида она увидела, как Олег стоит, повернувшись к ним спиной, и струйка дыма от его сигареты резко дёргается на ветру. Одинокая, напряженная фигура на фоне огромного, погружающегося в ночь здания Склифа.       Она отвернулась, предпочитая не видеть этой картины. Щелчок в груди больше не звучал. Теперь там была тихая, ледяная пустота. Но почему-то именно в этой пустоте было слышно, как где-то там, позади, пальцы сжимаются в кулаки, а лёгкие наполняются очередной порцией никотина.

***

      Антон вел машину плавно, почти бесшумно. В салоне тихо играла ненавязчивая музыка, пахло дорогой кожей и его парфюмом – древесным, сдержанным, ничего общего с едким спиртом запахом больничных коридоров. – Кажется, ты очень устала, – его голос был спокойным, убаюкивающим. Он колебался около секунды, после чего устроил руку на ее колено. Тепло кожи к коже не согревало, а скорее наоборот, оставляло ледяной, обжигающий след.       Марина смотрела в окно на мелькающие огни, но вместо них она видела спину Олега, его напряженные плечи, резкий взмах руки с сигаретой. – Дежурство тяжёлое было, – отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Тогда тем более не будем никуда заезжать. Отвезу тебя домой, примешь горячую ванну и отдохнешь.       Антон был идеальным воплощением того, что она должна была хотеть после всех своих мимолётных ухажёров и разочарований, но его правильность вызывала лишь опасения.       Она кивнула и закрыла глаза, притворяясь, что дремлет.

***

      Олег затушил окурок о край урны, после чего потянулся за следующей, вторую закуривал уже с трудом — пальцы не слушались. Эта чертова пустота, которую он всегда заполнял шутками, флиртом и работой, зарождалась внутри него с новой силой. И виной всему был тот самый щелчок, который он увидел в глазах Нарочинской тогда, после дурацкой тарелки с бутербродами, тогда мужчина не придал этому значения. А зря. – Олег Михайлович, вы еще здесь? – снова этот сладкий, приторный голос Михалевой. – Уже ухожу, — буркнул он, отворачиваясь. – А вы можете мне сумку помочь донести, уж очень тяжёлая. – В ее глазах читалась такая наивная, такая глупая надежда, тем более в руках у неё была небольшая дамская сумочка, и больше ничего. – Нет, не могу, меня приятель ждёт. – Это прозвучало резче, чем он хотел, видел, как она помрачнела. Какая-то часть естества, та, что привыкла быть «хорошим», шевельнулась, но тут же разбилась о стену ревности, представив, как этот ухоженный тип везет Марину к себе в квартиру, как он касается ее кожи своими идеальными руками... Как она целует его... Олег резко тряхнул головой, дабы прогнать неприятные кадры.        Он пошел прочь, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Холодный ветер бил в лицо, но он почти не чувствовал его.

***

       На следующее утро в приемном отделении царила привычная суета. Марина уже в белом халате диктовала медсестре распоряжения по послеоперационным больным. Олег же появился позже, с помятым лицом и тенью щетины. Он прошел в ординаторскую, хлопнув дверью. Первые пару часов они работали, старательно избегая друг друга, но старания закончились, когда привезли молодого парня с аппендицитом, осложненным подозрением на перитонит. В операционной они снова стали единым. Команды Марины были краткими, его ответы — такими же. Ни одного лишнего взгляда, ни одного случайного прикосновения. Но воздух между ними трещал от напряжения. Когда самое страшное было позади и осталось только наложение швов, Олег не выдержал и, не отрываясь от работы, тихо произнес, так, чтобы не слышали остальные: – Видел твоего красавчика. Марина не подняла глаз от раны. – У Антона стабильный бизнес. И он умеет зарабатывать, а еще вести себя в обществе, это, знаешь ли, большая редкость. Олег фыркнул: – Ну да, ну да. Она наконец посмотрела на него, взгляд был ледяным и Олег замер, игла в его руке застыла. Вдруг появилось непреодолимое желание крикнуть, что это была не его идея, что он эту Лену на дух не переносит, что все это — дурацкая игра, но вместо этого его маска клоуна снова сползла на лицо, он язвительно ухмыльнулся.