Глава 16. Цена свободы

Первый учебный день после этой бесконечной каши из ада, тюремных камер и больничных коек. «Отдых», блин, так себе получился. Школа встретила меня как героя-изгоя: кто-то кивал с одобрением, кто-то спешно отводил взгляд, а большинство просто пялились, как на экспонат в музее восковых фигур. Приятного мало, если честно. Чувствовал себя аквариумной рыбкой, которую выставили на всеобщее обозрение после того, как её чуть не сожрала акула. Первый урок прошёл более-менее терпимо, если не считать взгляда Сергея Петровича, в котором читалась сложная смесь гордости и жалости. Второй — тоже. Я пытался врубиться в тему, но мысли витали где-то далеко. В основном в том моменте у полицейского участка и вчерашнем утре на кухне. На большой перемене я сидел в столовой, механически ковыряя вилкой пресную гречку, когда ко мне подсела Света. Сердце ёкнуло с дурацкой, наивной надеждой. — Макс, можно с тобой поговорить? — голос у неё был тихий, деловой, без привычных тёплых ноток. — Да, конечно, — я отложил вилку, внутренне готовясь к чему-то. — Что случилось? Я машинально потянулся было к ней, чтобы по-свойски чмокнуть в щёку, но она буквально на сантиметр отвела голову. Моя рука повисла в воздухе, и я её убрал, будто обжёгшись. В животе похолодело. — Макс, я насчёт того поцелуя. У участка. Ну вот, началось. — Что-то не так было? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тебе не понравилось? — Нет, всё нормально... Ты... неплохо целуешься, — она произнесла это так, будто делала комплимент безвкусному мороженому. — Но давай договоримся: поцеловали случайно, с перепугу, и всё. На том и закончим. Больше никогда. Меня будто обухом по голове ударили. В ушах зазвенело. Всё? Вот так просто? После всего, что было? После её дрожи в участке, после ночёвки, после этого тёплого, смущённого «пока» у подъезда? Мозг отказывался это переваривать. Нужно было как-то реагировать, чтобы не показать, насколько меня это добило. Включил режим шута горохового, по-другому просто не умел. — Никогда! — пафосно воскликнул я, поднимая руку к небу, как на присяге. — Чтоб мне провалиться на этом самом месте, если я когда-нибудь посмею повторить! И, сделав самое трагикомичное лицо, на какое был способен, я сделал вид, что проваливаюсь сквозь табурет. Это был идиотизм, но хоть какая-то реакция. Света фыркнула, и на её лице на секунду мелькнула знакомая улыбка. — Дурак! — сказала она уже мягче. — Ладно, пошли на урок, скоро звонок. Она встала и пошла, не оглядываясь. А я остался сидеть, чувствуя, как по лицу разливается противный, колючий жар. Губу, блин, раскатал, как последний романтик. Настроил себя на какой-то красивый сценарий, а получил... вот это. Отличный старт. И тут, словно по заказу свыше, чтобы добить меня окончательно, подвалил Боря. Плюхнулся на свободное место напротив, смотря на меня своим оценивающим взглядом. — Ну что, Брагин? — начал он, понизив голос. — Насобирали тебе деньги? Я тупо уставился на него. — Чего? — в голове не складывалось ни одной логической цепочки. — Это ты про что? — Ну, выкуп за тебя, — Боря говорил так, будто обсуждал погоду. — Твой капитан, ну, который твоё дело вёл, тот, с залысиной... Он за тебя полтора лимона запросил. Мы тут всем классом, да и не только, скидывались. А ты чего, не в курсе был что ли? Он посмотрел на моё абсолютно пустое лицо, и до него, похоже, наконец дошло. — Бля... — выдохнул он. — Ты правда не знал? Внутри у меня всё оборвалось. Словно кто-то выдернул штепсель из розетки, и всё погасло. Шум столовой, гул голосов, звон тарелок — всё это ушло в белый шум. Я сидел и не мог издать ни звука. Полтора миллиона. Капитан. Скидывались. Всем классом. Мои одноклассники. Учителя. Все они... платили за мою свободу? А я-то думал... Я думал, что правда восторжествовала, что тётя Нина с папой что-то там наюрили, нашли адвоката... А оказалось... всё было так грязно и просто. Меня не оправдали. Меня ВЫКУПИЛИ. Как какую-то вещь на чёрном рынке. — Я... — мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я в первый раз об этом слышу. Боря что-то ещё говорил, но я уже не слышал. Я встал, поднялся из-за стола, и ноги сами понесли меня прочь. Мимо столов с одноклассниками, которые, наверное, скидывались на моего тюремщика. Мимо Светы, которая уже «никогда». Мимо учительницы по литературе, которая смотрела на меня с таким сочувствием, что теперь оно вызывало только тошноту. Я вышел в пустой коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна. В глазах стояла какая-то белая пелена. В груди клокотало. Это была не благодарность. Это было чувство унизительной, тошнотворной несправедливости. Я был им должен. Всем. И этот долг висел на мне тяжёлым, позорным грузом, который, казалось, сейчас проломит пол. — Надо спросить у родителей, — прошептал я сам себе, сжав кулаки. Но внутри я уже всё понимал. Правда всегда оказывалась горче и грязнее, чем можно было представить. И моя новая, «счастливая» реальность только что дала мне это почувствовать на полную катушку.