Глава 41. Приговор

Неделя ожидания растянулась в вечность. Каждый день был похож на предыдущий: я просыпался с одной мыслью — «результаты», и засыпал с ней же. Внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. Школа в Америке, Аня, моя новая жизнь — всё это отошло на второй план, стало каким-то размытым и нереальным. Поездка была через неделю, и я отчаянно надеялся, что к тому времени в старой жизни будет поставлена жирная, ясная точка. Любая. Лишь бы точка.   Наконец, на восьмой день, на телефон отца пришло долгожданное сообщение из лаборатории. Всё готово. Конверт можно забрать.   Встреча была назначена в том же кафе «У Анны» на Чистых прудах. То самое, где мы уже однажды рубились с Леной на словесных клинках. Ирония судьбы, чёрт возьми. На этот раз собрался весь наш шапито-труп: я, отец, мама, и, по моей просьбе, Артём с его мамашей. Нужно было разобраться при всех. Чтобы больше не осталось ни намёка, ни тени.   Мы пришли раньше. Я сидел, сжимая в кармане холодный ключ от квартиры, и смотрел в окно. Мама была бледной, но спокойной, её рука лежала на столе, и отец, после секундного колебания, накрыл её своей ладонью. Она не отдернула её. Это был маленький, но важный знак. Артём сидел напротив меня, он пытался казаться невозмутимым, но по тому, как он постоянно менял позу и глотал слюну, было видно — парень на нервах. Лена прибыла последней, с видом королевы, идущей на казнь недостойных подданных. Она бросила на стол сумочку и уставилась на отца.   — Ну, Олег? Готов признать сына? — её голос прозвучал сладко и ядовито.   Отец лишь молча достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, ничем не примечательный коричневый конверт. Он положил его на середину стола. Все замерли. В кафе внезапно стало очень тихо, будто сама жизнь затаила дыхание.   — Конверт будет вскрывать Максим, — твёрдо сказал отец. — Это его право.   Лена фыркнула, но не стала спорить. Все взгляды устремились на меня. В горле пересохло. Я почувствовал, как по спине бегут мурашки. Взял конверт. Бумага была прохладной и гладкой. Я медленно, чтобы руки не дрожали, надорвал край.   Внутри лежал один-единственный листок. Я вытащил его и развернул. Глаза сразу побежали по строчкам, выискивая главное. И вот оно. Чёрным по белому.   Я поднял глаза. Посмотрел на отца, потом на маму, на Артёма, и, наконец, на Лену.   — Ну? — нетерпеливо бросила она. — Доказывайте, что вы не верблюды.   Я откашлялся. Голос прозвучал хрипло, но чётко.   — Согласно результатам генетической экспертизы, — начал я, глядя прямо на неё, — вероятность того, что я и Артём являемся полнородными братьями, равна нулю. Общих сегментов ДНК, указывающих на родство, не выявлено.   Лена замерла с глупой, непонимающей ухмылкой.   — Что? Что это значит? — её брови поползли вверх.   Я вздохнул, чувствуя, как на губы просится саркастическая улыбка. Настало время объяснять на пальцах.   — Это значит, дорогая Лена, — сказал я максимально просто, растягивая слова, будто разговариваю с ребёнком, — что у нас с ним разные отцы. Совершенно разные. А раз я — стопроцентный сын Олега Брагина, следовательно, — я сделал эффектную паузу, — Олег Брагин не является отцом Артёма. Всё. Точка. Камень за пазухой вы можете благополучно выкинуть. Или, если уж на то пошло, пойти нахуй со своими сказками.   Тишина в нашем углу кафе стала оглушительной. Лена сидела с широко раскрытыми глазами, её лицо постепенно багровело. Она смотрела то на меня, то на бумажку, то на отца.   — Это... это подлог! — выкрикнула она, резко вскакивая. Стул с грохотом упал назад. — Вы все сговорились! Ты! — она ткнула пальцем в отца. — Ты подкупил лабораторию! И ты! — палец полетел в мою сторону. — Ты его выродок! И ты... — её взгляд, полный ненависти, упёрся в собственного сына, — ты... ты ничего не можешь, тряпка! Помогал им против родной матери!   Артём съёжился, его лицо исказилось от боли и стыда.   — Хватит! — отец поднялся. Его голос, тихий, но стальной, прозвучал как хлыст. — Хватит нести этот бред. Всё кончено, Лена. Ты сама запуталась в своих же выдумках. Требуешь уважения? Начни с себя. И не смей больше никогда обращаться к моей жене, к моим детям или ко мне. Слышишь? Никогда.   — Вы ещё пожалеете! — завопила она, хватая свою сумку. — Я вас всех по судам затаскаю! Я вас уничтожу!   — Попробуй, — холодно парировал я. — Только теперь у нас на руках официальный документ, опровергающий твои фантазии. И мы подадим за клевету. И за моральный ущерб. Уверяю тебя, мы вытянем из этого процесса всё. Тебе мало не покажется.   Она постояла ещё секунду, трясясь от бессильной ярости, потом с силой швырнула на пол упавший стул, развернулась и, громко цокая каблуками, выбежала из кафе. Все вокруг смотрели ей вслед.   Я перевёл дух и посмотрел на Артёма. Он сидел, опустив голову, и было видно, как ему горько и стыдно.   — Извини, — пробормотал он, не глядя ни на кого.   — Не за что, — тихо сказал я. — Ты здесь ни при чём.   Он кивнул, поднялся и, не прощаясь, быстро пошёл к выходу. Наверное, догонять свою мать. Или просто сбежать от этого позора.   И мы остались втроём. Я, отец и мама. Воздух снова сгустился, но теперь в нём не было напряжения вражды, а лишь тяжёлое, щемящее ожидание.   Олег Брагин медленно повернулся к жене. Его лицо, всегда такое сильное и волевое, сейчас было беззащитным и полным муки.   — Марина... — его голос сорвался на шёпот. Он сделал шаг к ней. — Прости меня. Прости, что вообще допустил всё это. Прости, что ты столько недель... — он сглотнул комок, и я увидел, как блестят его глаза. — Прости, что из-за какой-то ерунды, какого-то навета... наша семья была на грани. Я не виноват, но я виноват, что позволил этому чудовищу ворваться в нашу жизнь и причинить тебе такую боль. Я должен был... я не знаю, что я должен был сделать, но я не смог защитить тебя. И Ксюшу. И Максима. Прости...   Он не мог больше говорить. Он просто стоял перед ней, сгорбленный, с мольбой во взгляде, готовый принять любой её приговор.   Мама смотрела на него. Молча. Слёзы медленно текли по её лицу, но она не вытирала их. Потом она медленно подняла руку и коснулась его щеки.   — Дурак... — прошептала она, и в этом слове не было упрёка, а лишь бесконечная усталость и та самая, неизбывная нежность. — Мой глупый, честный дурак... Я же всегда знала... Умом я всегда знала, что ты не мог. Но это было так больно... так страшно...   — Я знаю, — он схватил её руку и прижал к своей щеке, закрыв глаза. — Я знаю, родная. Я всё исправлю. Я верну тебе всё. Я буду дышать тобой, как в двадцать лет. Только прости. Пожалуйста, прости.   — Я прощаю, — тихо сказала она, и эти два слова прозвучали громче любого оркестра. — Я прощаю тебя, Олег.   И тогда он обнял её. Обнял так, будто боялся, что её унесёт ветром. Прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, и его плечи задрожали. Она обвила его руками, прижимаясь к его груди, и они стояли после кафе, не обращая внимания на окружающих — двое седых, уставших титанов, которые прошли через ад и, наконец, нашли друг друга в пепле.   Я сидел и смотрел на них, и в горле встал такой ком, что стало трудно дышать. Я видел, как падают слёзы по щеке отца, как мама гладит его по спине, что-то тихо шепча. Видел, как эта ледяная стена, что стояла между ними все эти недели, рассыпалась в прах, и осталась лишь та самая, настоящая, прочная любовь, которую не смогли убить ни время, ни чужие интриги.   Я отвернулся, глядя в окно, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами. Я не должен был реветь тут, как малыш. Но чёрт возьми... это было сильнее меня. Видеть их такими — сломленными, но бесконечно родными и любящими — было одновременно и больно, и невыразимо прекрасно.   Через несколько минут они наконец разомкнули объятия. Отец вытер лицо, стараясь придать ему привычную строгость, но это плохо получалось. Мама улыбалась сквозь слёзы, и в её глазах снова был тот самый свет, который я не видел целую вечность.   — Ну что, — сказал я, поднимаясь, чтобы скрыть своё волнение. — Пойдёмте домой. Ксюша одна. И, кажется, нам всем нужно выпить чаю. Очень крепкого.   Они посмотрели на меня, и в их взглядах читалась одна и та же мысль — благодарность. Безграничная и тихая.   — Пойдём, сынок, — сказал отец, обнимая маму за плечи. — Пойдём домой.   Мы вышли из кафе. Снег валил густой, пушистой кружкой, застилая грязный асфальт чистым белым покрывалом. Символично, чёрт возьми. Я шёл чуть позади них, глядя, как они идут, прижавшись друг к другу, и впервые за долгое время в груди было не тяжко, а светло и спокойно.   Битва была окончена. Война выиграна. А впереди... впереди был дом. И самолёт в Америку. И жизнь, которая, наконец, снова могла стать просто жизнью.