Глава 45. Создавая свое пространство

Прошло ещё две недели. Четырнадцать дней, которые смешали в кучу запахи утреннего кофе, звуки гитары из гостиной, разбросанные по полу альбомы по искусству и мои конспекты по биологии. Не просто смешали — спрессовали в плотную, живую материю, в новую реальность. Две недели жизни наедине с Аней. Не в гостях, не в походе, не в условиях вынужденного, игрового соседства — а в самой что ни на есть настоящей, взрослой, хоть и временной, бытовухе. В той самой, где важны не только поцелуи, но и то, кто вынесет мусор, а где стирается грань между «моим» и «нашим». Просыпаться стало проще. Раньше будильник был врагом, с которым нужно было бороться до последнего вздоха, до пятого повтора сигнала, в состоянии, граничащем с животной яростью. Теперь же я часто просыпался сам, за несколько минут до звонка. От звука закипающего в кухне чайника, от скрипа половицы в коридоре, от неуловимого изменения света за веками или просто потому, что внутренние часы, сбитые с толку годами одиноких подъёмов, наконец-то нашли новый, верный ритм. Первое, что я видел, распахнув глаза — это солнечные зайчики на потолке, пляшущие от соседской машины, или, если день был пасмурный, ровный, серый, уютный свет из окна, который не будил, а мягко выводил из сна. А потом доносился запах. Не один, а целый букет, слоями: тоста, слегка подгоревшего по краям, сливочного масла, омлета с сыром или просто холодного, свежего воздуха, если Аня уже успела открыть окно на микро-проветривание. Она оказалась тем ещё жаворонком, существом, для которого шесть утра — не пытка, а возможность спокойно выпить чай, почитать, посмотреть в окно. Для меня это было сродни магии. Я выползал из своей комнаты — она выделила мне гостевую, аккуратную, почти стерильную, но большую часть времени я всё равно проводил либо на кухне, либо в гостиной, либо у неё, так что моя кровать чаще оставалась нетронутой, идеальной, как в отеле — и брел на кухню, как зомби, волоча ноги в растоптанных носках. Она уже стояла у плиты, поворачивая на сковороде ломтики бекона, или сидела за столом, поджав под себя ноги, с книгой в тонких пальцах, и бросала на меня взгляд, смешанный из насмешки, умиления и какой-то спокойной заботы. Этот взгляд говорил: «Я тебя вижу, я здесь, и всё в порядке». — Ну что, сонное царство, оживаешь понемногу? — говорила она, протягивая мне кружку с кофе. Густым, чёрным, каким я люблю, без сахара, таким горьким, что первый глоток прочищал не только горло, но и остатки сна в голове. — Помаленьку, — бурчал я, делая этот первый, обжигающий, спасительный глоток и чувствуя, как тепло разливается по груди. — Ты как, выспалась? — Я-то? Да я уже собралась, — кивала она на свой рюкзак, аккуратно стоящий у двери на старом дубовом стуле. — Жду, пока ты в себя придёшь, бука. Мир без тебя слишком скучен. Утренняя возня в ванной, где наши зубные щётки уже стояли в одной стаканчике, а её шампунь пах миндалем, смешиваясь с запахом моего геля для душа; быстрые, почти автоматические сборы — и вот мы уже вываливаемся на улицу, в морозное, хрустальное утро Коннектикута. Холодный воздух, острый как лезвие, окончательно прогонял остатки сна, заставляя вздрогнуть и глубже втянуть его в лёгкие. Мы шли до лицея пешком — недалеко, минут двадцать неспешным шагом по тихим, припорошенным снегом улицам. Эти прогулки стали нашим утренним ритуалом, не менее важным, чем кофе. Сначала мы болтали, строили планы на день, вспоминали смешные моменты вчерашнего вечера. Потом, ближе к концу недели, когда усталость накапливалась, могли просто молча идти, держась за руки в толстых перчатках, слушая, как хрустит под ногами утрамбованный снег, как где-то вдали заводится машина, как стучит наш собственный пульс в соединённых ладонях. Мне с ней не нужно было заполнять тишину пустыми словами. Она и так была наполненной — нашим синхронным дыханием, превращающимся в пар, шелестом голых, чёрных ветвей над головой, скрипом фонарного столба на ветру и этим странным, новым, глубоко въевшимся чувством покоя. Это был не просто покой отсутствия тревоги. Это было чувство прибытия на место. В школе мы расходились по своим классам — она на искусство, в царство запаха скипидара, акварели и старой бумаги, я на медицину, в мир формул, пластиковых макетов и строгой логики. Но теперь школа воспринималась иначе. Раньше это была просто обязательная повинность, место, где надо было отбывать время, стараясь не выделяться. Теперь же это стало общим пространством, которое мы негласно делили. Между парами я ловил себя на мысли, что высматриваю её в длинных, шумных коридорах, жду момента, когда мы пересечёмся у столовой, у библиотеки, у окна на втором этаже, откуда видно голубей на крыше. Её улыбка, короткое, незаметное для других прикосновение руки к моей, шепоток «Как дела, Брагин?» на бегу, когда её волосы пахнут графитом и кофе из автомата — и мир вокруг на пару секунд терял свою школьную серость, становился ярче, чётче, понятнее. В нём появлялся ориентир. После занятий мы возвращались вместе, сбрасывая с плеч груз уроков, как тяжёлую, мокрую шинель. Иногда забегали в то самое местное кафе с зелёными столиками за кусочком чизкейка, который Аня, после тщательных исследований, объявила лучшим в штате (или, по крайней мере, в радиусе пяти миль). Иногда просто шли домой, обсуждая прошедший день, смешных или нелепых учителей, дурацкие задания, строя гримасы и передразнивая особо занудных преподавателей. Дорога домой перестала быть просто дорогой. Она стала переходом в нашу общую вселенную. Дом. Это слово всё чаще стало ассоциироваться у меня не с тихим, идеально чистым особняком тёти Эммы, где каждый звук гулко отдавался в пустоте, и не с московской квартирой, полной воспоминаний, но уже такой далёкой. Оно накрепко прилипло к этому самому, пахнущему красками, скипидаром, старыми книгами и вчерашней пастой, жилищу. Здесь на полке мои учебники по биологии стояли вперемешку с её альбомами по импрессионистам. Здесь в холодильнике лежал её любимый йогурт рядом с моим запасом энергетических батончиков. Здесь был наш беспорядок, наша система, наш уют. Мы вместе делали уроки. Я — за большим деревянным столом на кухне, уткнувшись в конспекты и исписывая поля формулами. Она — развалившись на полу в гостиной, на мягком ковре, окружённая своими скетчбуками, карандашами, ластиками в виде зверюшек. Иногда я отрывался от сложной задачи по химии, от строения бензольного кольца, и смотрел на неё. Она, сгорбившись над большим листом, выводила что-то тонким, почти волосяным карандашом, губы её были поджаты в тонкую ниточку, а на лбу, у самого начала роста волос, собиралась маленькая, трогательная складочка концентрации. Ресницы отбрасывали тень на щёки. В такие моменты вся химия, вся биология, всё на свете улетучивалось. Мне хотелось подойти, встать на колени рядом с этим тёплым, сосредоточенным существом, обнять её сзади, прижаться щекой к её плечу, поцеловать в то самое, уязвимое место на шее, под собранным в пучок хаосом каштановых волос. И я это делал. Не всегда, но часто. Она вздрагивала, сначала от неожиданности, потом растворялась в этом прикосновении, откладывая карандаш и прислоняясь головой к моей. С каждым днём этих маленьких, почти интимных, бытовых жестов становилось больше. Они вплетались в ткань дня, становясь его неотъемлемой частью. Она могла, проходя мимо, пока я резал овощи к ужину, запустить пальцы в мои волосы, легонько потянуть за чуб и так же беззвучно скрыться в гостиной. Я — положить руку ей на талию, пока мы стоим у плиты плечом к плечу, и она, тыча ложкой в сотейник, учит меня своему фирменному, «секретному» соусу, в котором, как я уже выяснил, не было никакого секрета, кроме щепотки мускатного ореха. Мы всё чаще засыпали вместе — не для чего-то большего, нет. Секс оставался где-то там, за горизонтом, важный, но не торопящийся. Мы просто смотрели фильм на её широкой кровати, под одним одеялом, и я оставался, потому что засыпать под тихий, ровный звук её дыхания, под мерный подъём и опускание её груди, и просыпаться среди ночи от того, что она ворочается, прижавшись ко мне спиной, ища тепла, было… правильно. Это было самой естественной вещью на свете. Той осью, вокруг которой вращался весь этот новый мир. Однажды вечером, когда мы оба устали от учебников и мозг требовал простой, детской разрядки, мы устроили «битву подушками». Началось с дурацкого, совершенно абсурдного спора о второстепенном персонаже из старого комикса, чьё имя я уже не помню. А закончилось тем, что мы, как два десятилетних ребёнка, гонялись друг за другом по всему дому, хохоча до слёз, до боли в животе, до полного изнеможения. Мы носились из комнаты в комнату, спотыкаясь о разбросанные вещи, роняя (к счастью, не разбивая) безделушки с полок, прячась за дверями и устраивая засады. В конце концов, я загнал её в угол в гостиной, между книжным шкафом и большим креслом, и прижал, обнимая одной рукой, а второй угрожающе тряся подушкой, из которой летели перья (оказалось, она была пуховой). — Сдаёшься? — спросил я, запыхавшись, чувствуя сквозь одежду, как учащённо и громко бьётся её сердце о мою грудь. — Ни за что, предатель! — фыркнула она, задорно ткнувшись лбом мне в плечо, но даже не пыталась по-настоящему вырваться. Её щёки горели румянцем, глаза сияли влажным, смеющимся блеском, губы были приоткрыты, чтобы ловить воздух. Я отпустил подушку, и она с глухим, мягким стуком упала на пол, подняв облачко пыли. Мы стояли, обнявшись, в полумраке гостиной, освещённой только светом бра из коридора. Смех постепенно стих, растаял в тишине дома, оставив после себя звон в ушах и это странное, щемящее чувство в груди. Осталось лишь тихое, натянутое, как струна, почти осязаемое напряжение. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом старой бумаги, яблока от её шампуня и нашего общего возбуждения. Я смотрел на её губы, влажные, немного припухшие от смеха. Она — на мои. Наше дыхание, ещё не успевшее выровняться, сплелось в одно, тёплое, живое облако в прохладе комнаты. Я наклонился. Она потянулась навстречу, закрыв глаза. Исчезла последняя дистанция. Этот поцелуй был не таким, как раньше — не нежным, робким, пробным, какими были первые. Он был глубоким, уверенным, жадным. Полным того самого взаимного понимания, накопленного доверия и желания, которое копилось и вызревало все эти четырнадцать дней, во всех этих взглядах, прикосновениях, в совместных молчаниях. В нём был вкус вечера, смеха, лёгкой солёности пота на её верхней губе и чего-то неуловимо-сладкого, миндального, только её. Мои руки скользнули ниже, на её спину, прижимая её ещё ближе, стирая последние следы условностей. Её пальцы вцепились в волосы на моём затылке, нежно и в то же время требовательно. Мы стояли так, кажется, целую вечность, вне времени, пока у меня не закружилась голова от нехватки кислорода и от этого головокружительного ощущения падения в неё. Я оторвался, глядя на её распахнутые, тёмные в полутьме глаза, на её разгоревшееся, озарённое изнутри лицо. — Вау… — выдохнула она, и её губы, блестящие, тронула лёгкая, смущённая, почти детская улыбка. Это было самое искреннее и прямое «вау», которое я когда-либо слышал. — Ага, — только и смог выжать я, чувствуя, как жар поднимается к моим собственным щекам, как дрожат колени. — Вау. Мы снова поцеловались, уже медленнее, не так отчаянно, как будто изучали друг друга заново, прочитывая по губам и дыханию целую историю этих двух недель. Потом я просто прижал её к себе, чувствуя, как она вся, от макушки до пят, ко мне прилипла, обмякла, доверилась полностью, и мы стояли, слегка качаясь на месте, как два уставших, счастливых дурачка, в глубокой, благодатной тишине большого, тёмного, ставшего вдруг бесконечно родным дома. До секса мы ещё не дошли. Казалось, мы оба понимали без слов, что это — следующий, огромный, красивый и пугающий шаг. И нам не хотелось торопиться, сломя голову нестись к нему, рискуя споткнуться. Нам и так было хорошо, до щемящей боли в груди. Эти долгие поцелуи в полутьме кухни, когда вода в чайнике уже остывала; эти объятия сзади, когда она что-то рисовала; это растущее с каждым днём, почти мистическое чувство, что я начинаю знать каждую её родинку, каждую веснушку на плечах, а она — каждую мою колючку, каждую мою невысказанную тревогу… Это ощущение медленного, но верного взаимного прорастания было ценнее любой стремительной страсти. Мы строили фундамент. Кирпичик за кирпичиком. Из запаха кофе, из смеха под подушками, из молчаливых прогулок. В ту ночь мы так и заснули в её кровати, не раздеваясь, просто обнявшись, как две ложки в ящике, её спина к моей груди, моя рука — на её талии. Я проснулся среди ночи от того, что она тихо ворочалась, пытаясь устроиться поудобнее. Приоткрыл глаза, затуманенные сном. Лунный свет, холодный и резкий, пробивался сквозь щель в шторах и падал на её лицо, лежавшее рядом на подушке, делая его почти нереальным, серебряным, как на старом фото. Её глаза были открыты, и она смотрела на меня. Не спала. Просто смотрела. — Что? — прошептал я хрипло, голосом, пропавшим где-то между сном и явью. — Ничего, — так же тихо, почти беззвучно ответила она. Её губы едва шевельнулись. — Просто смотрю. Ты храпишь, кстати. Тихо, но храпишь. Я потянулся, не отрываясь от подушки, и поймал её губы своими в этом призрачном лунном свете, коротко, по-свойски, без страсти, но с такой бездонной нежностью, что у меня самого заныло под ложечкой. — Спи, — сказал я, проводя большим пальцем по её щеке. — Завтра вставать. Опять этот дурацкий тест по биохимии. Она кивнула, уткнулась носом и лицом мне в грудь, в складки моей футболки, вздохнула глубоко и почти сразу засопела ровным, спокойным дыханием. А я ещё долго лежал, не в силах уснуть, слушая это дыхание, чувствуя под ладонью ритм её сердца сквозь ткань, и внутри меня бушевала странная, противоречивая смесь тихого возбуждения, разливающейся по жилам теплоты, острой нежности и абсолютного, всепоглощающего спокойствия. Как будто я, после долгого плавания по бурному морю, наконец-то бросил якорь на тихой, неизведанной, но своей гавани. Этот опыт — жить с кем-то, по-настоящему, делить быт, пространство, тишину и смех, усталость и утренний кофе — был для меня новым и оглушительным по своей интенсивности. Я всегда был либо один в своих четырёх стенах с книгами и мыслями, либо в кругу семьи, где все роли, границы и сценарии были давно расписаны, отпечатаны, как географическая карта. Здесь же, с Аней, мы были и картографами, и первооткрывателями. Мы создавали свои правила, свой распорядок, свою микро-вселенную с чистого листа, методом проб и ошибок, невинных щекоток и серьёзных разговоров. И с каждым днём, с каждой совместно прожитой мелочью, это получалось у нас всё лучше, органичнее. Мы узнавали не просто привычки друг друга, а их корни. Я узнал, что Аня не может заснуть, если дверь в комнату не приоткрыта на пяточку, потому что в детстве она боялась темноты, а щель под дверью означала свет, присутствие других, безопасность. А она узнала — и тут же безжалостно надо мной подшучивала, — что я, оказывается, мурлыкаю себе под нос какую-то бессмысленную мелодию, когда очень сосредоточен на задаче, совсем как её старый кот. Мы учились. Учились жить вместе. Не просто существовать в одном пространстве, мимоходом, как корабли в ночи, а строить это пространство, этот маленький мир, вместе, из наших вещей, наших запахов, наших ритуалов. И чёрт возьми, это было, наверное, самым сложным и в то же время самым потрясающим делом, за которое я когда-либо брался. Сложнее любой олимпиады, любого экзамена. Потому что здесь не было учебников с готовыми ответами. Потому что впервые в жизни я делал это не из-под палки, не потому, что «так надо», «так принято» или «так ждут». А потому, что очень, до дрожи в коленках, до тупого замирания сердца где-то в горле, хотел. Хотел, чтобы у нас получалось. Хотел просыпаться под звук её чайника и засыпать под звук её дыхания. И эти две недели стали бесценным доказательством — пока получалось. Больше чем получалось.