Глава 58. Двойная жизнь

Прошло две недели. Две недели этого нового, сюрреалистического кошмара, в котором я научился существовать, как заключённый в камере с тигром. Привыкнуть было невозможно, можно было лишь выработать рефлексы — молчать, прятать взгляд, не выдавать себя ни единым словом или движением. Мы спали с Реджиной. Эта мысль врезалась в сознание огненной червоточиной, от которой по утрам тошнило. Сначала был пьянящий, самоубийственный азарт — ответить на её вызов, доказать что-то самому себе, забыться в её холодной, бездушной страсти. Но с каждым разом похмелье становилось тяжелее. После неё на коже оставался не только запах её дорогих, ядовитых духов, но и липкое, въедливое чувство стыда. Мы сразу, без лишних слов, договорились: секс, и ничего больше. Никаких намёков в школе, никаких лишних взглядов. Она была в этом безупречна. На уроках — строгая, собранная мисс Реджина, заставлявшая меня зубрить неправильные глаголы с ледяной вежливостью. А вечером, у неё дома... Та самая, с хищной улыбкой и пустым взглядом. Легкости в общении, о которой я мог бы соврать в дневнике, не было и в помине. Между нами было напряжённое, злое молчание, которое мы заполняли только телом. Никаких разговоров «за жизнь», никаких вопросов. Она делила личное и работу с пугающей, машинной точностью. Встречались у неё. Пару раз я оставался на ночь, лежал без сна и смотрел в потолок её безупречно-стерильной спальни, чувствуя себя не lover'ом, а вещью, которую использовали и забыли убрать. Один раз, в припадке какого-то затмения, это случилось прямо в школе, в пустом кабинете физики после допозания. Я потом долго оттирал ладонью пыль с локтя. Это было унизительно. И самое ужасное — часть меня находила в этом отвратительном унижении какое-то извращённое удовлетворение. Наказание для самого себя. Единственный плюс — Пашка ничего не знал. Врать ему, смотреть в его простые, честные глаза было бы последним подлым рубежом, через который я пока не готов был переступить. Для родителей я выдумывал отчаянные басни про дополнительные курсы и ночные библиотеки. Мама смотрела на меня с лёгким беспокойством, но верила. От этого ком в горле становился только больше. И на фоне всего этого ада — Света. Настоящая, живая. Мы и правда стали чаще видеться. Гуляли, болтали ни о чём, пили кофе в знакомых до слёз забегаловках. С ней было легко. Спокойно. И в этом спокойствии прорастало что-то новое, хрупкое и пугающее. Не та безумная, всепоглощающая буря, что была раньше, а тихое, тёплое чувство, которое грело изнутри даже в самые паршивые дни. Я звал её гулять, и она не отказывалась. Смотрела на меня своими ясными глазами, в которых уже не было прежней боли, а было... понимание? Надежда? Или мне так только казалось? Я боялся. Боялся, что вся эта грязь с Реджиной всплывёт и отравит это хрупкое всходы. Света не поймёт. Не должна понять. Это разрушит всё. А ведь наши отношения — если это можно так назвать — продвинулись за эти недели дальше, чем за весь прошлый год. Мы стали ближе. Доверяли друг другу. Иногда мне казалось, что она чувствует то же самое. Что в её улыбке, в том, как она случайно касалась моей руки, была та самая, давно забытая нежность. Но я тут же гнал эти мысли прочь. Не смел на это надеяться. Не смел торопить. Если в её сердце что-то ко мне осталось — она сама даст знать. А если нет... что ж, я буду рядом. Как друг. Как тот, кто когда-то её любил и, возможно, никогда по-настоящему не разлюбил. А пока — курсы. Неожиданное спасение. Два раза в неделю я погружался в мир, где были формулы, логика и ясные цели. Преподаватель — немолодой, увлечённый своим делом мужчина — горел медициной и зажигал других. После его лекций в голове наступала благословенная пустота, вытесняя весь внутренний хаос. В выходные как раз был мастер-класс по хирургическим швам. Я позвал Пашку — отвлечься, посмеяться, почувствовать себя нормальным парнем с нормальным лучшим другом. Он, конечно, согласился, предварительно поинтересовавшись, «не будут ли там резать ничего живого». Идя по улице навстречу ветру, я ловил себя на мысли, что впервые за долгое время ждал чего-то с простым, немудрёным предвкушением. Без страха, без стыда, без этой вечной, гнетущей тяжести на душе. Возможно, это и был тот самый, крошечный лучик в конце туннеля. И я, чёрт возьми, готов был за него цепляться изо всех сил.