Глава 70. Две женщины

Мы вышли на узкий, заваленный ящиками балкончик. Ночной воздух был холодным и трезвым. Отец ловко, привычным движением достал из кармана пачку сигарет, прикурил, глубоко затянулся и протянул её мне. Я взял одну, чиркнул зажигалкой. Первая затяжка обожгла лёгкие, заставив немного прийти в себя. — И давно ты в курсе? — спросил я, выпуская дым в чёрное небо. — С пятнадцати, наверное, — папа усмехнулся. — Ты думал, хорошо прячешься? От матери — да. От меня — нет. — С пятнадцати, — подтвердил я. — Мама... она знает? — Догадывается. Ты хорошо шифруешься. Павлик научил? — Да, — ответил я без задней мысли и тут же спохватился. — То есть, нет! Нет, я сам... — Я знаю, что он курит, — папа спокойно перебил меня. — Даже Нинка не знала, а я уже знал. Помню, как его спалил... Он у подъезда стоял, дул, как паровоз, а я как раз с ночного дежурства. Так испугался, что чуть сигарету не проглотил. Он засмеялся, и его смех в ночной тишине звучал как-то по-домашнему, по-свойски. Я смотрел на него — на этого могучего, несгибаемого человека, который всегда был для меня эталоном силы и непоколебимости. А сейчас он стоял, курил и вспоминал смешную историю про моего лучшего друга. И в этот момент он казался не отцом, а... почти что своим в доску. Почти что равным. — Почему ты никогда не говорил? — спросил я. — Не читал нотаций? Отец вздохнул, снова затянулся. Дым таял в холодном воздухе. — А что говорить? «Брось, это вредно»? — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли привычной суровости. — Я в твои годы и не такое творил. И дрался, и курил, и от занятий сбегал. Все мы через это проходим. Нотации... они только стену строят. А мне эта стена между нами... не нужна. Он помолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Сегодня ты видел, что такое наша работа. Настоящая. Не благостные картинки из сериала, а кровь, пот, боль, ответственность. Решение, от которого зависит, жив человек или нет. Ты видел страх в её глазах? И надежду? — Он перевёл на меня тяжёлый, пронзительный взгляд. — Вот это — важно. А сигареты... сам разберёшься. Когда поймёшь, что твоё здоровье — это не твоя личная прихоть. Что от него зависят те, кто будет на тебя рассчитывать там, на столе. Как та девушка сегодня рассчитывала на меня. И на тебя. Он бросил окурок, раздавил его каблуком. — Ты сегодня был молодец. Руки не дрожали. Глаза горели. Это главное. Всё остальное... приложится. В этот момент дверь на балкон с скрипом открылась. На пороге, залитая светом из коридора, стояла мама. Мы с отцом синхронно, как два провинившихся школьника, швырнули сигареты в темноту. — Марин, ну зачем так пугать? — папа сделал вид, что закашлялся. — Макс! — мама смотрела прямо на меня, её взгляд был укоризненным и в то же время усталым. — Что? — попытался я сделать невинное лицо. — Ты куришь! — она показала пальцем на мой окурок, лежавший в метре от меня. И тут во мне что-то щёлкнуло. После разговора с отцом врать и юлить казалось мелким и недостойным. — Да, — просто сказал я. — Курю. Мама замерла, явно ожидая отпоров и оправданий. Их не последовало. — Вот так просто «да»? — удивилась она. — А зачем врать? Ты же всё видела. Она секунду помолчала, изучая моё лицо. Кажется, она искала в нём что-то и... нашла. Её взгляд смягчился. — Ладно, — вздохнула она, махнув рукой. — Потом поговорим. А сейчас... кстати, о Свете. — Она попыталась сделать вид, что просто сменила тему, но лёгкая улыбка тронула уголки её губ. — Не хочешь рассказать? Я понял, что это не допрос, а предложение перемирия. Возможно, единственное на сегодня. — Если хочешь... то да. Она взяла меня под руку и повела в сторону своего кабинета. — А с тобой, — обернулась она к отцу, — мы дома поговорим. — Ну, Марин... — папа сделал жалобное лицо, но она уже не смотрела на него. Мы проговорили с мамой почти два часа. О Свете, о школе, о будущем, о сегодняшней операции. Без нотаций, без нравоучений, без её вечного «я же говорила». Просто говорили. Как взрослые. Как два близких человека, которые, наконец, заново учатся слышать друг друга. Я слушал её, а она слушала меня. И в эти минуты я с особой остротой понял, как же мне не хватало этого в Америке. Этой простой, безоговорочной поддержки. Этого знания, что меня любят не за что-то, а просто так. Потому что я — это я. Она — самая мудрая, самая красивая, она — самая-самая. И я поклялся себе, что никогда, ни за что не позволю вырасти между нами той стене, о которой говорил отец. В тот день я, конечно, прогулял школу. Потому что уснул прямо в кресле у мамы в кабинете, укрытый её белым халатом. И она не стала меня будить.