Глава 77. Школьные будни

Первое утро в школе после всего этого ада. Я шел по знакомой улице, вдоль серых панельных пятиэтажек, мимо тополей, которые помнили меня еще первоклашкой, и чувствовал себя новеньким. Воздух был холодным, прозрачным, и каждый вдох отдавался в боку легкой, ноющей болью — напоминанием о том, что нормальность дается не сразу. В рюкзаке за спиной лежали учебники, которые я не открывал больше месяца, а в кармане куртки — записка от мамы с инструкциями, когда принимать таблетки. Она вручила мне ее на пороге, и я видел в ее глазах тревогу, которую она тщательно маскировала под деловитость. Школа встретила меня запахом хлорки, капусты из столовой и той особой, ни с чем не сравнимой атмосферой места, где ты провел одиннадцать лет жизни. В раздевалке было шумно — первоклашки носились с рюкзаками, старшеклассники лениво перекидывались фразами, где-то играла музыка из чьего-то телефона. Я задержался у вешалки, разглядывая знакомые до последней царапины стены, и вдруг понял, что скучал по этому хаосу. Даже по запаху капусты. Как только я переступил порог второго этажа, где располагались наши кабинеты, на меня обрушился шквал. Вопросы сыпались со всех сторон, как из рога изобилия, и я не успевал на них отвечать. Одноклассники хлопали меня по плечу, по спине, трясли за руку, и каждое прикосновение отдавалось в еще не зажившем шраме, но я терпел, потому что в этом было что-то живое, настоящее. Девчонки из параллели, которых я раньше знал только в лицо, вдруг проявляли невероятный интерес к моей футболке — им не терпелось увидеть шрам, и я едва успевал отбиваться от любопытных пальцев. — Брагин! Живой! — голос Витьки из 11-Б перекрыл общий гул. — Говорят, ты там всех раскидал! — подскочил ко мне какой-то парень из младших классов, которого я вообще в первый раз видел. — Да ну, врать-то не надо, — отмахнулся я, но внутри было приятно. Не от того, что меня считали героем, а от того, что я снова здесь. Что я снова часть этого шумного, бестолкового, но такого родного мира. Я отшучивался, разводил руками, говорил что-то вроде «да ерунда, не валяйте дурака», но чувствовал, как по лицу расплывается глупая, неконтролируемая улыбка. Даже Боря, вечный скептик, с которым мы спорили по любому поводу начиная с пятого класса, выдал что-то вроде: — Ну ты и контуженый, Брага. Всех нас пережил. — Он покачал головой, но в его глазах я увидел что-то новое — уважение, что ли? Или просто признание того, что я теперь не такой, как все. В любом случае, это было неожиданно. Толпа постепенно рассосалась, когда прозвенел звонок, но я не торопился в класс. Я знал, что она будет ждать. Света стояла у моего шкафчика, прислонившись плечом к металлической дверце. На ней была школьная форма — темно-синий сарафан поверх белой блузки, волосы собраны в высокий хвост, из которого выбилась непослушная прядь. В руках она держала стопку тетрадей, и я заметил, что она слегка нервничает — пальцы чуть заметно барабанят по обложке. Увидев меня, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой до сих пор сносит крышу. Свет падал из высокого окна, золотя ее волосы, и на секунду мне показалось, что весь коридор исчез, остались только мы. — Ну как, герой? — она взяла меня под руку, и я почувствовал, как тепло ее ладони просачивается сквозь ткань куртки. — Жив-здоров, — я улыбнулся, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь чем-то легким и теплым. — Соскучилась? — Может быть, — она сделала вид, что задумалась, поджав губы и уставившись в потолок. Но глаза — эти голубые глаза, в которых я мог утонуть, — выдавали всё. Они смеялись, блестели, и в них плескалось что-то такое, от чего мое сердце пропускало удар. — Ладно, признаюсь. Очень. Она сказала это тихо, почти шепотом, и я вдруг понял, что она смущается не меньше моего. Это открытие было таким неожиданным, таким новым, что я на секунду растерялся. Света — всегда уверенная, дерзкая, бесстрашная — стояла сейчас рядом, и на ее щеках играл едва заметный румянец. Мы дошли до класса, и я почти забыл о всех проблемах. Почти. Потому что в конце коридора маячила дверь кабинета английского, и я знал, что сегодня мне не удастся ее миновать. --- Английский был последним уроком. Я специально зашел в класс позже всех, дождавшись, пока коридор опустеет, пока стихнут голоса и хлопанье дверей. Я хотел избежать лишних взглядов — не одноклассников, нет, их внимание я уже пережил. Я хотел избежать ее взгляда. Того особого, тяжелого, который раньше заставлял мое сердце биться быстрее, а теперь вызывал только глухое раздражение. Реджина вела урок как ни в чем не бывало. Она стояла у доски, в идеально отглаженной блузке, с мелом в руке, и объясняла времена английского глагола своим ровным, поставленным голосом. Ни одного лишнего взгляда в мою сторону, ни одной заминки, ни одного намека на то, что между нами вообще что-то было. Она смотрела на меня ровно так же, как и на остальных — строго и профессионально. Я уже начал думать, что всё само собой рассосалось, что она поняла, приняла, отпустила. Я почти поверил в это. Я сидел за последней партой у окна, делал вид, что слушаю, но на самом деле смотрел, как за стеклом медленно темнеет ноябрьское небо, как по карнизу бегают голуби, как на подоконнике собирается конденсат. Тетрадь передо мной была чистой, ручка замерла в пальцах. Я думал о том, как странно возвращаться в нормальную жизнь — словно надеваешь старую, удобную одежду, которая вдруг стала чужой. Вроде бы твоя, а сидит не так, натирает в новых местах. Когда прозвенел звонок — резкий, металлический, разрывающий тишину — я не вскочил вместе со всеми. Я задержался, делая вид, что ищу ручку в рюкзаке. Одноклассники потянулись к выходу, их голоса постепенно затихали в коридоре. Кто-то крикнул мне «пока, Брагин», кто-то хлопнул по плечу на прощание. Я кивал, улыбался, но не поднимал головы. Ждал. Когда класс опустел, она подошла ко мне. Я услышал ее шаги — уверенные, с четким стуком каблуков по линолеуму. Она остановилась рядом, и я почувствовал знакомый запах ее духов — дорогих, сладковатых, от которых у меня раньше кружилась голова. — Максим. Кабинет. Сейчас, — ее голос не допускал возражений. В нем не было той теплоты, что была раньше, только холодная, деловая нотка, за которой угадывалось напряжение. Я вздохнул, медленно застегнул рюкзак и поплелся за ней. Коридор был пуст, только в дальнем конце мелькнула чья-то тень, и эхо наших шагов отражалось от стен. В кабинете английского было тихо — тишина, какая бывает только в пустых классах, наполненная запахом мела, старых учебников и чужого присутствия. Как только дверь закрылась, ее маска учителя упала. — Где ты был? Почему не отвечал? Я звонила! — она шагнула ко мне, и я увидел в ее глазах что-то, что раньше принимал за страсть, а теперь видел — собственничество, граничащее с одержимостью. Ее рука потянулась к моему лицу, пальцы коснулись щеки, и это прикосновение, которое раньше вызывало дрожь, теперь было просто неприятным. Я отстранился, сделал шаг назад, и моя спина уперлась в парту. — В больнице, Реджина. Меня чуть не прикопали, — я смотрел на нее холодно, спокойно, чувствуя, как внутри поднимается волна усталости от всего этого. — Пуля, потеря крови, реанимация, всё такое. Ты хоть раз позвонила не для того, чтобы назначить встречу? Хоть раз спросила, как я? Она на секунду опешила. Ее рука замерла в воздухе, глаза расширились — я видел, как она лихорадочно перебирает в голове оправдания. Но длилось это недолго. Реджина быстро взяла себя в руки, расправила плечи, и на ее лице снова появилось то самое выражение, которое я так хорошо знал. — Не превращай это в драму, — сказала она, и в ее голосе послышались металлические нотки. — Я волновалась. Я думала о тебе постоянно. Мы не можем просто так закончить. — Мы уже закончили, — я покачал головой, чувствуя, как тяжесть спадает с плеч. — Ещё до всей этой истории с больницей. Ты просто не хотела слышать. — Но между нами есть связь! — она наступила на меня, и я инстинктивно отступил еще на шаг, упершись в подоконник. За спиной было холодное стекло, за которым сгущались сумерки. В ее глазах горел тот самый огонь, что сводил меня с ума раньше. Теперь он казался фальшивым. Дешевым. — Ты же чувствуешь? Я знаю, ты чувствуешь! — Была связь, — сказал я тихо, но твердо. — Секс. И ничего больше. Мне это больше не интересно. У меня есть другая. Я сказал это, и впервые за все время нашего разговора почувствовал себя спокойно. Не виновато, не зло, не растерянно — просто спокойно. Потому что это была правда. — Эта девочка? Света? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что я едва сдержался, чтобы не ответить тем же. Она сложила руки на груди, и я заметил, как побелели ее костяшки. — Она же ребёнок. Она не знает, чего хочет. Она не знает, как... — А мне с ней хорошо, — перебил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. — И она не забыла спросить, как я себя чувствую, когда я был при смерти. Она была рядом. В больнице. Дома. Каждый день. А ты? — я посмотрел ей прямо в глаза, и она отвела взгляд. — Давай не будем портить друг другу нервы. Всё кончено. Я развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. В спину мне летела тишина — тяжелая, звенящая. Я уже взялся за ручку двери, когда услышал глухой удар — что-то тяжелое упало на пол. Книга. Или, может быть, она просто ударила кулаком по столу. Мне было всё равно. Я не обернулся. В коридоре было темно и пусто. Горели только дежурные лампы под потолком, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Я остановился на секунду, прижался лбом к холодной стене и глубоко выдохнул. Воздух вышел со свистом, и вместе с ним, казалось, вышло всё, что держало меня последние месяцы. Вся эта ложь, все эти тайные встречи, все эти обещания, которые я давал себе и нарушал. Я чувствовал себя так, будто сбросил тяжелый, грязный груз. В конце коридора, у лестницы, стояла Света. Она ждала. Ее фигура вырисовывалась в полумраке, и я видел, как она нервничает — пальцы сжимают лямку рюкзака, плечи напряжены, голова чуть наклонена, словно она прислушивается к чему-то, что происходит за закрытой дверью. Увидев меня, она сделала шаг вперед, и в свете лампы я разглядел тревогу в ее глазах. — Всё нормально? — спросила она, и в ее голосе была такая искренняя, неподдельная забота, что у меня что-то сжалось в груди. — Абсолютно, — сказал я и взял ее руку. Ее пальцы были теплыми, и я сжал их, чувствуя, как реальность возвращается на свои места. — Пошли домой. Соскучился по тебе за эти пять уроков. Она рассмеялась — звонко, легко, и этот смех разогнал остатки темноты в моей душе. Мы пошли к выходу, и я чувствовал ее плечо рядом с моим, тепло ее ладони, сплетенной с моей. Наша походка была неторопливой, и я не оглядывался на кабинет английского. Там, за закрытой дверью, осталось что-то, что когда-то казалось мне важным, а теперь выглядело чужим и ненужным, как старая одежда, которая больше не влезает. Мы вышли на крыльцо, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, заставив меня сделать глубокий вдох. Над школой висели редкие звезды, пробивающиеся сквозь облака, и я смотрел на них, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Света шла рядом, и я знал — она не спросит, что там было. Не сейчас. Она просто будет рядом, и этого достаточно. Впереди была новая жизнь. Та, которую я выбрал сам. Не для родителей, не для учителей, не для тех, кто что-то от меня ждал. А для себя. Для нее. Для нас. По крайней мере, я на это надеялся. И впервые за долгое время надежда казалась не обманом, а чем-то настоящим, прочным, на что можно опереться. Как ее рука в моей. Как затихающие за спиной шаги прошлого, которое осталось там, за дверью кабинета английского, и больше никогда не догонит.