The Moon Represents My Heart

      Возможно, вы удивитесь, узнав, что в жизни Хорнет были времена, когда она не была воплощением прагматизма.       Времена, когда её поступки были безрассудны, времена, когда она действовала, повинуясь желанию. Времена, когда она могла бы сжать весь мир в кулаке, расплющить его в тонкий диск и зашвырнуть далеко за холмы, словно игрушку, просто потому, что могла.       Хорнет перекатывает в лапах связку булавок. Позади неё Выпускной орган исторгает из своих стальных лёгких облака смога, что тяжело разлетаются в общем шуме. Булавки холодят кожу, металл ласкает её ладонь ледяным поцелуем.       В ту пору она бы ни за что не прикоснулась к этой затхлой, покрытой коркой запёкшейся крови вещи. Тогда она была слишком самонадеянной, ребёнком и телом, и душой. Она верила, что пока при ней игла и острый ум (каким бы скудным он ни был в то время), ей подвластно всё на свете.       Какая же она была глупая. Впрочем, она не может винить себя за подобную браваду, ведь что есть дети, если не предвестники начала? У любого начала должны быть какие-то просчёты, какие-то ошибки, иначе совершенство не придёт, если не извлекать уроки из собственных неудач.       По правде говоря, с тех пор она не так уж сильно изменилась. Её желания всё так же велики и громогласны, пульсирующая в жилах кровь подбивает её на каждое эгоистичное действие. Протяни лапу, — умоляют они, — и сожми ладонь Квиррела. Склонись, — нашёптывают они, — и положи голову ему на плечо.       Но возраст дисциплинирует. Утраты закаляют. Они заставляют быть жёстче, доблестнее. Они научили Хорнет ценить практичность так, как влюблённый ценит прикосновения своей любимой — как неизгладимое, навеки запечатлённое чувство.       На самом деле в глубине души она вовсе не так практична. О да, её поступки всегда продиктованы рассудком, но это лишь стены, возведённые в тревожные времена, зацементированные и окрепшие за годы робких привязанностей, которые возникали и рушились. Рушились не по воле случая, а из-за смерти.       Эта связка булавок — странное сплетение Хорнет прежней и Хорнет нынешней. У неё не было причин подбирать их — лишь трата драгоценных секунд на то, чтобы наклониться и поднять их, — но в то же время в Белых покоях они сияли такой значимостью, которую невозможно было игнорировать. Юная Хорнет, быть может, прошла бы мимо. Но Хорнет нынешняя — та, что существует в это самое мгновение, что дышит, чьё сердце бьётся, а разум мыслит, — она их взяла. И теперь этот жест спас жизнь той, что не желала для себя ничего, кроме конца.       Хорнет обрывала жизни многих. Многих великих и многих не очень. Но, кажется, прошло уже много времени с тех пор, как она держала жизнь врага в своих ладонях и решала не опускать иглу. От этой мысли по шее невольно пробегает холодок, словно её коснулись призраки.       Хорнет прячет находку в карман, услышав своё имя сквозь очередной выброс смога. Квиррел стоит на краю Выпускного органа, уперев лапы в бока, и вглядывается в бурлящую воду внизу. На его лице застыла горькая гримаса.       — Что ж, — произносит он, — прости за эту монументальную трату времени. Я и подумать не мог, что мушки приведут нас… сюда.       «Сюда» — это в Выпускной орган со всеми его омерзительными стоками. Они оба заглядывают за край причала, на котором стоят, изо всех сил стараясь не дать зловонию окончательно въесться в чувства. Впрочем, скорее всего, уже поздно. Они провели здесь слишком много времени.       Хорнет следовало бы злиться. Честно говоря, она и злится, но разве это не её вина в той же степени, что и Квиррела? Он лишь шёл по следу любопытства, а она была той, кто уступила его желаниям. Уступила добровольно. Как цветок тянется к свету или корни великого древа уходят вглубь почвы в поисках воды, так и потребность в нём заставляла её следовать за его шагами. Как бы приторно и романтично это ни звучало.       Поступок крайне непрактичный. К счастью, из всей этой ситуации вышло нечто такое, на что она может опереться. С этим она сумеет логически оправдать своё легкомыслие и предстать перед Квиррелом той самой обычной Хорнет, которую он привык видеть.       — Не думаю, что это было такой уж пустой тратой времени, как тебе кажется. По крайней мере, мы получили новую информацию, — произносит она. Хорнет всегда помнила о высшей касте наверху, ведь то, что пробудило Наваждение, должно обладать поистине божественной мощью. Мать, как выразились шёлковые сёстры. Та, что пребывает в вышине.       — Верно, верно, — кивает Квиррел. — Ах да, ты так и не упомянула ту маленькую вещицу, которую применила к Фантом. Связка булавок?       Хорнет снова достаёт связку и подбрасывает её Квиррелу.       — Я собиралась рассказать тебе о ней раньше, но недавние события вытеснили это из головы. Я раздобыла её в Белых покоях.       На вид в этой связке нет ничего впечатляющего. Пластина из затвердевшего хитина скрепляет четыре булавки, направленные остриями вниз; внутрь можно заправить шёлк, который затем впрыскивается под панцирь. Будет это сделано силой или нет, шёлк в любом случае распространится под панцирем и пропитает всё тело жука. Это полезный инструмент для Ткачей и сущий кошмар для всех остальных.       — Она сослужила добрую службу, — говорит Квиррел, возвращая вещь Хорнет. Их пальцы соприкасаются, и если бы прежняя Хорнет поддалась инстинкту и бросилась в погоню за электрической искрой, пробежавшей между их прикосновением, то нынешняя Хорнет отстраняется, придавая лицу нейтральное выражение. Квиррел, напоминает она себе, — это друг. Хороший друг.       Танцуют ли друзья, прижимаясь грудью к груди? Сидят ли друзья вместе в саунах? Испытывают ли друзья влечение друг к другу? Возможно, эти друзья — да. Мать Хорнет никогда не делилась мудростью о том, что делать, если тебя тянет к тому, кого ты считаешь просто добрым другом, так что на сей раз она в замешательстве. Хорнет пытается представить, что сказала бы Херра, но в голову не приходит ничего путного, кроме одной отчётливой мысли: «Да действуй уже, дочь моя!»       Нет, воображаемая Херра. Хорнет этого не сделает. Она слишком уважает Квиррела, чтобы осквернять их дружбу подобными выходками, тем более не зная, взаимны ли её чувства. И даже если бы они были взаимны, она… она не уверена, что самым мудрым решением будет следовать зову природы. Её юная версия, должно быть, сейчас заходится в крике. Что ж, хорошо, что она давно мертва и погребена под грудами обломков и несбывшихся грез.       Впрочем, мертвецы порой имеют привычку возвращаться из могил.       — Нам лучше вернуться в Уголок песни и прийти в себя, — предлагает Хорнет. Квиррел кивает и достаёт карту, придвигаясь к ней и задевая её плечом. Он разворачивает карту так, чтобы Хорнет тоже было всё видно.       Хорнет держит лапы при себе, к большому неудовольствию той части её разума, которая так и не повзрослела.

***

      — Это не весёлая история.       — И всё же, это история.       — Раз ты того желаешь, брат, я поведаю её тебе, ибо ты был мне столь же верным союзником, как и любой другой.       Хорнет улавливает начало рассказа Гармонда. Уголок песни всё так же полнится звоном, и суетно здесь как никогда после того, как Квиррел в очередной раз уговорил Хорнет выполнить пару поручений для местных. От пожертвований и одеяний до иголок — она назанималась общественными работами больше, чем когда-либо в жизни, ради этого сборища жуков и не слишком-то благодарного хранителя. Было бы славно сказать, что она не понимает, почему стала такой покладистой (ну, по крайней мере, согласной на просьбы; нельзя сказать, что она говорит да с улыбкой), но причина ей прекрасно известна.       Она просматривает Стену желаний в поисках последних поручений, просто на случай, если Квиррел захочет выполнить их перед тем, как официально — и она говорит это со всей серьёзностью, поскольку им и впрямь пора поторопиться со сбором оставшихся Мелодий — вернуться к их основной задаче. Но Квиррел, как обычно, куда-то запропастился и отошёл в сторонку, где их прежние союзники, Гармонд и Заза, примостились на небольшом одеяле. Вид у них утомлённый, но они не отказываются от своей цели — отомстить и получить ответы.       Хорнет слушает историю наполовину. Она не уверена, что вправе её слышать, и уж тем более не знает, хочет ли этого. Гармонд плетёт рассказ о своей родной деревне — о безмятежных днях на полях и у озера, о родных и друзьях, чьи улыбки были благодарностью за дарованную жизнь. Гармонд был кем-то вроде стража. Старый рыцарь, некогда защищавший свой дом. Но при всей его доблести на поле брани, он оказался бессилен перед Наваждением. Шёлк обладал безграничной мощью, подчиняя жуков своей воле.       Он бежал. У него не было выбора. Оседлав Зазу, он мчался в бесконечную ночь и молил о спасении, если уж не о мире. Какая-то часть его знала: покой не вернётся, пока не случится нечто грандиозное — нечто большее, чем он сам, лишь одинокая душа в этом растерзанном мире.       Эта история мало чем выделяется на фоне рассказов других пилигримов. Все они жили в мире, перевёрнутом Наваждением, протащенные сквозь его грязь и опасности. Но Гармонда отличает от большинства то, что у него когда-то была тихая гавань. Место, куда он мог вернуться в конце дня с твёрдой уверенностью, что ни с ним, ни с его близкими не случится беды. То была жизнь, какой она и должна быть.       — Пожалуй, боль лишь сильнее от утраты подобного счастья, — печально произносит Квиррел. Хорнет наблюдает, как он опускается на колено рядом с Зазой и проводит лапой по спине существа; в ответ раздаётся негромкая трель.       — Истинно так, брат. Я стараюсь не поддаваться меланхолии, но времена нынче слишком тревожные! Я радуюсь доброму обществу и бодрому духу везде, где нахожу их, а вы со своей спутницей дали мне и того, и другого сполна. Рассказать свою историю — это меньшее, что я могу сделать.       Когда Хорнет моргает, мир на долю секунды погружается во тьму. В это короткое мгновение, прежде чем веки вновь откроются навстречу реальности, она видит за ними свою мать, держащую на лапах крохотный красный свёрток. Он прижат к груди, и весь мир кажется совсем крошечным по сравнению с Фарлумом или Халлоунестом. Видение сужается, замирая на лице Херры, чьи многочисленные глаза теплеют, устремлённые на воркующий комочек.       Мгновение проходит, Хорнет открывает глаза. В них не скапливается влага. Она давно утратила эту способность.       Она подходит к Квиррелу, Гармонду и Зазе, и разговор оживляется, едва тяжёлая атмосфера рассеивается. Квиррел и Гармонд увлечённо спорят о достоинствах роговых копий и гвоздей, выясняя, что лучше подходит для суровой жизни в пути. У одного огромная останавливающая мощь, другой легче и маневреннее. Квиррел замечает, что наличие верного скакуна сильно упрощает жизнь, и Заза издаёт одобрительный клич.       — Я на этом свете уже очень давно, Гармонд, — смеётся Квиррел. — Полагаю, я знаю одну — а может, две или три вещи — о гвоздях.       — О, но доводилось ли тебе когда-нибудь держать в лапах могучее роговое копьё? Нет? Если бы довелось, ты бы понял, почему я так привязан к этому оружию!       Эти слова задевают что-то в памяти Хорнет. Что-то, чему она позволяла покоиться на самом дне сознания, подобно илу в озере, всплывает на поверхность.       — Признаю, годы практики сделали меня немного предвзятым в пользу гвоздя.       — И сколько же это лет?       Годы, годы и годы. Столько же, сколько и Хорнет, пожалуй.       Десятилетия. Эпохи. Вечности.       — Достаточно. Более чем достаточно, я бы сказал.       В жилах Квиррела нет Бледной крови. Хорнет даже не знает, кто его родители и есть ли у него семья, кроме уз «ученик-наставник» с Мономоной, которая, очевидно, не производила его на свет. Единственное, что отделяло его от мира смертных, — это маска Мономоны. Хорнет до сих пор живо помнит, как её игла отскакивала от этой маски и как вспышка силы слепила её, проходя сквозь клинок. Маска оберегала его дольше, чем должна была, хранимая какой-то потусторонней волей.       Теперь маски у него нет. Теперь он носит только свой платок. Хорнет гадает, не болят ли у него колени? Не ломит ли спину? Не пронзает ли его каждый раз, когда он тянется к гвоздю, чувство изнеможения, словно натянутая нить, что грубо тянет его назад, на зов битвы, когда всё, чего он на самом деле хочет, это просто присесть и передохнуть?       Что-то ударяется о затылок Хорнет. Она оборачивается на это вторжение и видит Хранителя, который хмуро взирает на неё снизу вверх, сжимая в лапе посох.       — Посмотрите на неё, заняла тут всё место! — восклицает он, бесцеремонно отталкивая Хорнет в сторону. Толчок был настолько неожиданным, что Хорнет, на которую это совсем не похоже, вырывает из собственных мыслей. Она оказалась застигнута врасплох, а такое неизменно случается всякий раз, когда Квиррел становится центром её внимания, как бы ей ни претило это признавать.       Хранитель, впрочем, это замечает. Более того, он окидывает её на редкость осуждающим взглядом и выдаёт:       — О-хо! Кажется, я понимаю, что тут происходит.       — Вы ничего не понимаете, — отрезает Хорнет.       — Ты… ты ревнуешь! — не унимается Хранитель. Он взмахивает посохом, снова ударяя Хорнет по затылку. Волна гнева подступает к её горлу, и она перехватывает древко прежде, чем оно вновь опускается на её голову. Она дёргает его на себя, потянув за собой и Хранителя.       — Советую вам держать своё мнение при себе, сударь.       Хранитель с пыхтением отдёргивает посох обратно. Он разворачивается и, ворча, шагает вглубь Уголка песни, где пилигримы поют песни, а Шерма танцует.       — Что ж, я не стану давать советы тем, кому они не нужны! Брысь, пошла вон! Ступай по своим делам и не смей больше нарушать мой покой и тишину!       Какой бы совет Хранитель ни собирался ей дать, Хорнет рада, что не услышала его. Она проводит взглядом его спину, пока подол его одеяний не теряется среди грязных бурых плащей пилигримов; из-за коротких ножек он кажется почти невидимым на фоне возвышавшихся над ним жуков. Хорнет позволяет себе усмехнуться, вспомнив слова матери о том, что маленьким жукам всегда нужно что-то компенсировать.       Однако Хорнет не уверена, что Хранитель так уж сильно ошибся в своих выводах. Ревность это не то слово, которым она описала бы это чувство, но оно не так уж далеко от истины. Квиррел, несмотря на то что прожил на свете столько же, сколько и она, всё ещё сохраняет в себе ту искру восторга. Он любопытен. Он энергичен. Он обожает заглядывать за каждый угол, бродить по неведомым тропам и записывать всё, что видит. Как будто все те столетия, что пронеслись мимо него, были лишь вступлением, и только сейчас он наконец осознал, что на самом деле значит жизнь.       Но это не означает, что и его не перемололо и не выплюнуло машиной смерти. Он тоже прошёл через жернова, однако вышел из них куда более цельным, чем Хорнет когда-либо была.       (Правда ли это? Голубое озеро, тягучие воды… Так ли он цел, как она думает?)       Она снова перебирает пальцами связку булавок. Подушечка когтя задевает остриё одной из них, оставляя небольшой кровавый след. Хорнет размазывает его по плащу — кровь всё равно сливается с тканью.       Она прибавляет шагу, двигаясь вперёд. Пересекая Уголок песни, она добирается до места привала Гармонда и Зазы как раз вовремя, чтобы застать их за рассказами о детстве. Гармонд плетёт замысловатую историю о том, как однажды забрался на дерево так высоко, что едва не сломал шею при падении, если бы не Заза, поймавший его на спину. Не самое мягкое приземление, надо сказать, но всё же более безопасное. Квиррел подхватывает эту шутку собственным рассказом о том, как они с Мономоной целых сорок восемь часов синтезировали какой-то белок, только чтобы в итоге обнаружить, что он дефектен и из него ничего путного не получится. Гармонд слушает его с недоумением.       — Я знал, что ты умён, но исследователь! Боже мой! — восклицает он.       — В некотором роде.       — Он скромничает, — вмешивается Хорнет. — В нашем королевстве он был первым помощником главы академии.       Её слова это вторжение в их разговор, но ей всё равно, ведь Квиррел тут же начинает запинаться, не в силах совладать с обрушившейся на него похвалой. От этого зрелища её переполняет нежность. Она словно сама застыла на острие гвоздя, наблюдая за тем, как он м-м-м и э-э-э под любопытными взглядами Гармонда и Зазы, которые переводят глаза с одной на другого.       Она гадает о том, какими они предстают в глазах окружающих. Никогда Хорнет не заботилась о тщеславии, ведь ей нет дела до того, как её воспринимают посторонние, и она ненавидит лезть в чужие дела. Но лишь раз — только в этот единственный раз — она позволяет себе ненадолго поступиться своими моральными принципами и пытается взглянуть на себя с Квиррелом со стороны. Одна — не совсем Ткач в красном одеянии, с иглой в лапах и ледяным ликом; другой — учёный с гвоздём в одной лапе и журналом в другой. Она хвалит его, и он краснеет. Она оступается в бою, и он спешит ей на помощь.       Он смотрит на Голубое озеро и позволяет волнам накрывать себя с головой, а она спасает его.       Спасает, потому что должна? Потому что может?       Нет. Потому что хочет.       А «хотеть» — опасная штука для столь долгоживущего существа, как Хорнет.

***

      Вопрос всплывает в разговоре, пока они пробираются сквозь бесконечные залы Шепчущих катакомб.       Хорнет и Квиррел уже на верном пути к тайнику скрытного Смотрителя Катакомб: их направил в нужную сторону один ворчливый жук из комнаты у самого входа на крыше, что соединяет катакомбы с Уголком песни. Впрочем, сказать, что он их направил, было бы преувеличением. Скорее, он описал того, кто владеет Мелодией, и упомянул, что тот обитает в самых глубинах катакомб.       Неважно. Им удалось проложить путь сквозь петляющие коридоры катакомб; их шествие зажато между вздымающимися ввысь стеллажами, а в воздухе плотно застыл дух старого пергамента. Кажется, каждый вдох Хорнет пропитан древними воспоминаниями. Это заставляет её собственные мысли карабкаться к свету, подобно жуку, погребённому заживо и пробивающемуся сквозь грязь и кровь, чтобы выбраться наверх. И когда они наконец находят это утешение на поверхности, их первый вдох сродни возвращению домой. Далёкое воспоминание, словно тот самый момент, когда они впервые пришли в этот мир.       Это и толкает Хорнет задать Квиррелу тот самый пугающий вопрос — тот, который ей, вероятно, следовало бы оставить при себе.       — Сколько тебе лет, Квиррел?       — Хорнет! — отзывается Квиррел, прижимая лапу к груди. — Неужели тебя не учили, что спрашивать джентльмена о возрасте — дурной тон?       Квиррел смеётся над собственной шуткой, и, надо признать, она забавна. Будь Хорнет настроена более игриво, она бы добродушно покачала головой и позволила смеху окатить её мягкой волной. Но не сейчас. Тяжёлая смесь раздражения и тревоги камнем ложится на дно её желудка, и если бы она не опиралась на стены катакомб, то наверняка почувствовала бы, как земля уходит из-под ног.       — Ты против вопроса?       Квиррел моргает. Пожалуй, он не ожидал такого. Он переминается с ноги на ногу, чешет подбородок, притопывает. Всё это его привычки, те самые, что наверняка остались у него с детства, с юности, с тех пор, как он перешагнул порог взрослой жизни и стал тем, кто он есть сегодня. Маленькие признаки того, что он жив и существует.       — Ах, ну… Вообще-то, я не уверен! Думаю, немного старше тебя. Мы ведь проводили время вместе в детстве, если помнишь.       Да. Проводили. Моменты посреди хаоса, крупицы детства, прожитые не зря, полные радости. Хорнет с нежностью вспоминает те времена, хотя с тех пор они покрылись пылью забвения. Разговоры и картины прошлого в лучшем случае туманны, но она точно знает, что Квиррел был их частью, и помыслы его были благородны даже в ту пору, когда он был совсем мал.       Это было давно. Слишком давно для обычного жука вроде Квиррела, у которого больше нет той магической маски Грезящей, принадлежавшей Мономоне.       На языке у Хорнет вертится ещё один вопрос. Часть её готова сорвать повязку с раны и спросить его, но другая, более рациональная, практичная и прагматичная, твердит, что этот вопрос может её уничтожить. В этом не было бы ничего нового: утрата матери, наставницы и почти всей семьи уже пустила корни в её истории. И всё же это не значит, что те потери в своё время не сокрушили её, не разорвали в клочья, не выкрутили суставы и связки, пока она не почувствовала себя куклой, которую тянут в разные стороны.       Любовь и долг.       (Хорнет прежняя, Хорнет нынешняя.)       Долг и любовь.       Как спросить того, к кому томится сердце, как долго он ещё проживёт?       — Пожалуй, — соглашается Хорнет. — Ты на редкость долговечен для того, в ком нет ни капли Бледной крови.       Ответ прост: ты обходишь это стороной. Ты не спрашиваешь. Ты позволяешь ответу самому найти тебя и убить — медленно.       — Полагаю, мне стоит благодарить за это Мономону, — отвечает Квиррел, касаясь головы. — Маска поддерживала во мне жизнь все эти годы.       — Но теперь её у тебя нет.       — Верно, верно. Ох, Хорнет, что это за выражение? Я не собираюсь умирать в ближайшее время!       Проклятье. Словно пекарь, она разминает и разглаживает своё лицо, превращая его в ровный пласт без морщинок и изъянов. Никаких эмоций. Она — принцесса Хорнет, благоразумная и прагматичная до самого конца света.

***

      Они стоят перед великим понтификом, который, по всей видимости, скончался много лет назад. Его тело напоминает Кардиниуса: длинная вереница панциря, обвитая вокруг нагромождения цилиндров, в окружении книг, журналов и свитков. Комната переполнена знаниями, которые некому хранить и некому читать. Некому даже передать их другим.       Квиррел в раю. Он старается этого не показывать, но его рот приоткрыт, и он кружится по комнате, словно юная дева на балу, чью лапу перехватили в танце. Совсем недавно он точно так же кружил Хорнет в алтаре, и тогда она позволила нежности просочиться сквозь трещины в своей броне. Да, теперь она может признать, что её чувства к нему — нечто большее, чем дружба или союзничество. В каком-то смысле их трудно описать — как один-единственный жук может воплощать в себе столько разных граней отношений? Но, как и в необработанном драгоценном камне, который ещё предстоит отполировать, в нём таится красота, которую ещё предстоит раскрыть.       Говоря предельно просто, Хорнет нравится Квиррел. Даже очень. Жизнь была бы прекрасна, если бы этот ответ можно было упростить ещё сильнее, но сложности и злосчастные обстоятельства — это ритм самой жизни Хорнет, такт, от которого она не в силах отклониться. И потому эта мысль должна быть вынесена на передний план, как это бывало со всеми остальными узами в её долгой жизни.       Готова ли она встретить последствия? Неизбежный финал?       Ради других она бы ответила «да». Когда-то она наслаждалась мимолётностью чужих жизней, засыпала в чужих объятиях и без остатка отдавала себя чувствам. И когда наступало время прощаться, она делала это, будучи подготовленной. То была роскошь, которой ей прежде недоставало, и до чего же упоительно было ею обладать.       Но Квиррел… Она… Что ж. Она не знает, что сотворила с ним маска Мономоны. Она не знает, как дальше закрутится спираль его жизни. В его существовании слишком много неизвестных. Хорнет понимает, что не стоит связывать себя с кем-то столь призрачным.       Раньше, — шипит её предательское «я», — тебе было бы плевать. Ты бы цеплялась за него до последнего и окружила бы такой приторной нежностью, от которой плавится даже кость.

***

      Хорнет юна.       Её мать фактически мертва.       Её брат закован в цепи в храме, а другие сородичи сгинули в бездне.       Бледный Король проводит когтем по полке. Он больше не улыбается — впрочем, улыбался ли он когда-нибудь по-настоящему? — но в библиотеках Белого дворца он позволяет едва заметному изгибу тронуть его лицо. С изяществом и королевским достоинством он вытягивает шею, взирая на исполинские стеллажи, уходящие под самый купол потолка.       Он без конца рассуждает об истории. Это его очередная «лекция дня», одна из тех, что Хорнет привыкла ждать с содроганием всякий раз, когда её призывают в его кабинет, в сады или в любое другое место, где он решит появиться. Почти всегда он держит лапы сцеплёнными за спиной, отчитывая Хорнет за любой проступок, совершённый ею за день, и утверждая, что из каждого её деяния должен быть извлечён урок, даже если ему самому придётся взять на себя все последствия. Хорнет слышит каждое слово, но не утруждает себя тем, чтобы слушать.       Неясно, почему именно сегодня она решила прислушаться. Быть может, потому, что на этот раз на лице её отца улыбка, а не фирменное хмурое выражение, которое он приберегает для своей своенравной дочери.       Бледный Король монотонно вещает о мире прошлом, настоящем и о том, каким он станет в будущем. Он рисует прекрасные картины мира и могущества их семьи, рода, чей путь будет долгим и плодотворным, а богатства прольются на королевство и его подданных. Это высокая мечта, но в конечном счёте — лишь мечта.       — Дочь моя, — произносит он, предваряя слова, которые навеки останутся в памяти Хорнет. — Что есть прошлое?       Хорнет щурится в замешательстве.       — В буквальном смысле, отец?       — В любом, о котором ты думаешь.       — Тогда, — говорит Хорнет, — это события, которые случились до настоящего момента. То, что было, а не то, что есть.       Бледный Король кивает, проводя когтем по корешку книги. Название не разобрать, оно стёрлось за годы то ли от любви, то ли от забвения.       — Этот мир не исцелится, если мы будем так отчаянно цепляться за былое. Ущерб, что мы нанесли, опасность, на которую обрекли… Если мы будем слишком долго раздумывать об этом, то лишь глубже погрузимся в отчаяние. Не позволяй теням предков определять тебя; пусть тебя определяет будущее, ибо настоящее всегда неуклонно движется вперёд.       В ту ночь Хорнет, лёжа в своей постели, решает, что на сей раз отец сказал нечто стоящее. Несмотря на всю боль, что она познала в своей жизни, действительно лучше отбросить эти чувства и принять то, что грядёт. Она определит себя через свою волю.       Она будет жить. Она двинется дальше. Она встретит новый день.       С призраками прошлого или без них.

***

      Мелодия Смотрителя Катакомб — это пугающий звук, который кажется и вовсе потусторонним из-за треска граммофона. Хорнет закрывает глаза и запоминает мотив, перенося ноты на свою иглончель. Она перебирает шёлковые струны и сосредотачивается на песне.       Теперь это официально: очередной этап их пути завершён. В лапах у них две из трёх мелодий, необходимых, чтобы раскрыть тайны наверху, но Хорнет не чувствует удовлетворения от этого свершения. Ей кажется, она должна была бы гордиться. Должна быть довольна. И всё же в груди разверзается гложущая пустота в тот миг, когда она открывает глаза и видит Квиррела, стоящего у входа в покои Кардиниуса и заворожённо смотрящего на стеллажи.       — Эти катакомбы так напоминают Архивы в Халлоунесте, тебе не кажется? — спрашивает Квиррел. — Пусть это не исследовательская станция, но в этих залах запечатана сама история.       Хорнет отвечает едва слышно:       — Да, — шепчет она.       — В ведении летописей есть своё искусство, — продолжает Квиррел. — Когда наш разум ветшает, словно обтрёпанные нити, всё ещё остаётся место, которое помнит; и даже если эта бумага обратится в прах, наши воспоминания продолжат жить в осколках. В эхе наших поступков и в тех, кто помнит нас самих.       Измятые простыни. Пятна на ткани. Пролитая кровь.       Воздух наполняется гулом: граммофон Кардиниуса вновь воспроизводит Мелодию Смотрителя Катакомб, и в сознании Хорнет она причудливо переплетается с воспоминаниями. Она слышит голос матери, принесённый несуществующим ветром.       Мы существуем повсюду и во все времена. Настоящее вечно, дочь моя.       От этой мысли к горлу Хорнет подкатывает всхлип. Она подавляет его, впиваясь взглядом в лицо Квиррела, столь полное восторга вопреки всему, через что он прошёл. В этом есть красота, которую, как ей кажется, мало кто способен оценить — по крайней мере, не те, чья жизнь проста и мимолётна. Для жуков, чей возраст исчисляется эпохами, искра в глазах Квиррела дороже глотка чистого воздуха после долгих лет в пучине захлёстывающего отчаяния и утрат.       Квиррел оборачивается и улыбается. Среди пылинок и мягкого света, льющегося сверху, он сияет.       — Разве это не прекрасно, Хорнет?       Хорнет ловит его взгляд своим. Она замирает, позволяя этому мгновению захлестнуть её, словно они герои старого портрета на обветшалой стене.       Они будут здесь вечно.       Их никогда здесь не было.       Они здесь.       — Да, — отвечает она. — Это невероятно прекрасно.