Глава 27. Сквозь время

Яромир не смог бы потом сказать, как именно закончилась эта странная ночь. Они с Мартой почти не говорили о том, что лежало в маленьком свёртке. Гораздо больше говорили о Яне. Вернее, говорила она, он слушал. Слушал о том, каким Ян умел быть смешным, как однажды принёс целую охапку полевых цветов и торжественно объявил, что в цветочных лавках торгуют бездушными букетами, а настоящие цветы нужно собирать самому. Как уговаривал её читать книги, которые сам забывал у неё в комнате. Как уверял, что человек не становится хуже от прошлого, если однажды решил жить иначе. Как без конца строил планы, которых, казалось, хватило бы на несколько жизней. Яромир лишь изредка улыбался. Всё это было безумно похоже на Янку. Тот всегда умудрялся оставлять после себя ощущение, будто впереди ещё бесконечно много времени. Пожалуй, именно поэтому так трудно было поверить, что этого времени больше нет. Когда разговор наконец иссяк, Марта уже почти успокоилась. Только глаза её оставались красными от слёз. Яромир молча поднялся. На пороге он задержался. — Спасибо, — неожиданно сказал он. Девушка растерянно посмотрела на него. — За то, что сохранили его последнее поручение. Она ничего не ответила. Только коротко кивнула, снова с трудом сдерживая слёзы. Внизу всё ещё бодрствовала Мадам. Она встретила его с прежней безукоризненной вежливостью, словно за дверью комнаты ничего необычного не произошло. Яромир молча расплатился, и не только за себя. — И за Адмирала Железного Клыка тоже, — спокойно добавил он. Мадам понимающе улыбнулась. — Не извольте беспокоиться, пан Лютый Кракен, Ваше Сиятельство. Ваш прославленный флотоводец уже совершил успешную высадку и отдыхает в одной из лучших кают. Я распорядилась, чтобы его не тревожили до самого утра. Яромир невольно усмехнулся. — Благодарю. Когда он вышел на улицу, ночной холод сразу прогнал тяжёлый запах духов и табака, но не мысли. Он долго шёл, почти не разбирая дороги. Наверное, именно поэтому Яромир и не заметил, как оказался на мосту через Свислочь. Ноги будто сами принесли его сюда, пока мысли бродили совсем в другом месте. Лишь остановившись посреди моста, он поднял голову и понял, где находится. Ночная Захарьевская почти опустела. Лишь изредка по широкому проспекту бесшумно проносились редкие автомобили, отражаясь в чёрной воде длинными золотыми полосами. Внизу возле реки темнели кроны темных деревьев Поплавского парка, а через дорогу полукругом возвышалось здание цирка. Его купол едва угадывался в ночном небе, подсвеченный мягким дежурным светом. Вдоль Захарьевской ровным строем тянулись знаменитые декоративные вазы. В начале лета архитектор, затеявший очередную реконструкцию, приказал перекрасить их в ярко-жёлтый цвет. Полгорода тогда едва не передралось. Одни уверяли, что теперь Минск наконец приобрёл европейский вид. Другие называли вазы позором столицы и требовали немедленно вернуть прежний белый. Газеты спорили неделями, художники писали язвительные карикатуры, Верховная Рада собирала комиссии, а сами вазы, казалось, совершенно не интересовались произведённым ими общественным расколом. Ночью же весь этот спор терял всякий смысл. Под холодным светом фонарей они снова казались белыми и почти светились над чёрной гладью Свислочи, будто ряд старых мраморных стражей, молча наблюдавших за городом. Яромир долго смотрел на них, ни о чём не думая. Потом машинально сунул руку в карман пальто. Пальцы сразу коснулись маленького ключа. Тот оказался удивительно тяжёлым для своей величины. Казалось, он весил гораздо больше обычного металла. Будто вместе с ним Ян умудрился передать брату ещё и все свои недосказанные вопросы. Яромир крепче сжал его в ладони. Домой не хотелось, совсем. В усадьбе сейчас, наверное, уже давно спали. Только отец, возможно, ещё не ложился, просматривая какие-нибудь бумаги у себя в кабинете. Нужно было возвращаться, а сил не осталось. Он медленно сошёл с моста и направился к парку по круговой лестнице. Среди деревьев и лавочек сразу стало удивительно тихо. Яромир знал, что парк заложили только в сорок девятом году, после второй мировой. Раньше, у самой реки, находились обычные дома среди вековых дубов и лип. Война прошла по этой части Минска огненным смерчем, и в память о тех, кто когда-то здесь жил, заложили парк. Но сейчас почему-то казалось, что эти деревья, тихо покачивающие голыми осенними кронами, смотрят на него из глубин веков. Где-то над головой шелестели последние листья. Ветер неторопливо перебирал ветви, словно перелистывал страницы огромной городской книги. Яромир медленно шёл по аллее, не выбирая дороги. Ключ всё ещё лежал в кармане, словно постоянно напоминая о себе. В голове роилось слишком много вопросов и не было ни одного ответа. Он сел на какую-то скамью и вытянул ноги. Свислочь лениво несла тёмную воду между гранитных берегов. Где-то далеко негромко прошумела машина. Потом снова наступила тишина. Холодный осенний ветер приятно остужал лицо. После душного тепла «Ласточки» этот воздух казался почти целебным. Яромир откинулся на спинку скамьи. Он долго сидел неподвижно, слушая, как течёт река. Где-то далеко, в районе Красной, прозвенел ночной трамвай, видимо, отправился собирать водителей на новую смену. Листья негромко зашуршали над головой. Княжич вообще не заметил, как закрыл глаза. Сон пришёл неожиданно. Так же, как приходил уже не раз после тех странных вечеров, когда Вейни позволял себе выпить больше обычного. Будто кто-то осторожно коснулся самой ткани Плетения. И мир вокруг начал медленно растворяться. Сознание Яромира провалилось сквозь землю и мгновенно обрело плоть. Он вновь ощутил себя внутри чужого тела, но оно было вообще другим, не похожим на все предыдущие: легче, короче, пахнущее едким потом, сыромятной кожей и железом. Под ним хрипел и мелко дрожал всем крупом вороной конь. В правой руке, закованной в простую кожаную поручь, до боли привычно топорщился тяжелый меч. Настоящий, из грубой кричной стали, без шляхетской позолоты. Ему было четырнадцать зим. Его звали Ратибор... Яромир смутно, сквозь наплывающий морок, осознавал: «Кажется, я — Ратибор». Это знание не принадлежало его памяти из двадцать первого века, оно шло из самой крови этого тела. Вокруг бушевала первородная, зловещая пуща века тринадцатого. Воздух был пропитан горьким дымом пожарищ и железистым запахом крови. Позади, на топком берегу Свислочи, лежали его погибшие гридни. Они проиграли этот бой. В груди колотилось сердце, чужое и одновременно его собственное. Юный княжич был магом. Он ощущал Плетение так же естественно, как собственное дыхание. Привычные нити силы отзывались на его волю, вспыхивали в ладонях, но стоило направить их навстречу приближавшимся всадникам, как они начинали расползаться, растворяться в холодном осеннем воздухе. Не гасли, просто исчезали, будто сама земля не желала принимать эту магию. Она не была слабой, она была бессильной. За спиной высился огромный дуб. Не просто старое дерево, а тот самый Священный дуб. Ещё ребёнком Ратибор слышал от волхвов, что, пока стоят такие деревья, стоит и сама земля. Тогда эти слова казались красивой сказкой, одной из тех, которыми старики любят пугать или утешать детей. Но сейчас, оглянувшись через плечо, он вдруг понял, что верит в них так же безоговорочно, как знает собственное имя. И только теперь до него дошёл замысел врагов. Тяжёлый рыцарский клин не преследовал остатки разбитой дружины. Крестоносцы почти не смотрели на него. Передние всадники уже держали в руках факелы, и вся эта железная лавина двигалась вовсе не за людьми. Она шла к дубу. Они пришли не добивать побеждённых. Они пришли уничтожить то, что считали сердцем этой земли. У Ратибора болезненно сжалось горло. Конь под ним тяжело хрипел, вязнул копытами в размокшей земле. Где-то глубоко внутри сознания Яромира отчаянно звучала чужая, невозможная для этого времени мысль: беги, магия не помогла, ты ничего уже не изменишь. Но почти сразу её заглушила другая. Если Плетение отказалось отвечать, значит, остаётся только он. Ратибор медленно натянул поводья. Вороной конь тяжело развернулся навстречу железной лавине. Юный княжич остановился прямо перед широким стволом Священного дуба, один, между деревом и надвигавшимися рыцарями. — Не пущу... — сорвалось с его губ. Голос прозвучал хрипло, почти по-мальчишески, но он даже не попытался отступить. Первый удар обрушился на щит. Доски разлетелись в щепки, словно были высохшей корой. Левую руку пронзила такая боль, что Яромир закричал внутри чужого тела, хотя губы Ратибора лишь крепче сжались. Меч сам взлетел навстречу. Тяжёлый, простой, выкованный из грубой кричной стали, он описал короткую дугу и сбросил первого факельщика с седла. На одно короткое мгновение показалось, что ещё можно устоять. Потом пришёл второй удар. Третий. Копьё пробило кольчугу на плече. Чужой меч рассёк бедро. Настоящая боль, живая, невозможная для сна, ослепила Яромира, наполнив рот горячим медным вкусом крови. Теряя силы, Ратибор рухнул с седла, но упал не навзничь. Последним усилием он развернулся и прижался спиной к тёплой, шершавой коре, будто всё ещё пытался закрыть её собой. Горячая княжеская кровь потекла по древним корням, уходя в землю. Рыцари уже окружали его. Комтур медленно поднял меч. Факел сорвался с чьей-то руки и, вращаясь, полетел к сухой листве у подножия дуба. Яромир невольно зажмурился. И вдруг всё исчезло. Не стало звона железа, не стало криков, не стало ветра. Даже боль оборвалась. Капля крови, сорвавшаяся с его ладони, застыла в воздухе. Смоляной огонь замер в нескольких вершках от земли. Конь так и остался с открытой пастью, не успев закончить хриплый выдох. Наступила тишина. Не обычная лесная тишина, а какая-то иная. Настолько глубокая, что Яромиру вдруг показалось: до этой секунды он никогда в жизни её не слышал. И тогда земля вздохнула. Не дрогнула, а менно вздохнула. Так тихо, что этот звук невозможно было услышать ушами. Его можно было только почувствовать всем существом. Что-то менялось у самых корней дуба. Нет... не менялось. Скорее, проявлялось. Будто там всегда что-то было, просто человеческий взгляд прежде не умел этого видеть. Яромир пытался смотреть туда, но взгляд всё время соскальзывал, словно человеческие глаза отказывались удерживать увиденное. Казалось, перед ним одновременно были переплетённые корни, покрытые мхом валуны, густая тень, сырой туман и чей-то силуэт. Стоило попытаться рассмотреть корни — исчезал силуэт. Стоило увидеть силуэт — он распадался на туман и камень. Человеческий взгляд никак не мог решить, что именно находится перед ним. Он не смог бы потом сказать, было ли это существо выше векового дуба или едва достигало человеческого роста. Оно словно не подчинялось привычным размерам. От него не веяло ни угрозой, ни милосердием. Оно просто было. Так же естественно, как сама земля. Существо долго смотрело на Ратибора. И вдруг Яромир ощутил не взгляд даже, а странное, почти невозможное чувство. Будто что-то бесконечно древнее, жившее под этой землёй ещё до людей, впервые за многие века остановило на нём свой взгляд. В мире что-то изменилось. Не в существе, не в земле, гораздо глубже. Словно где-то вновь прозвучала клятва, о которой давно уже никто не помнил. Яромир не увидел, что произошло с крестоносцами. Он не заметил ни удара, ни вспышки, ни магии. Ещё мгновение назад они были здесь, окружая дуб сплошной стеной стали. Теперь их не стало. Будто сама пуща молча закрыла за ними дверь. Существо вновь повернулось к Ратибору. И тогда произошло то, что испугало Яромира сильнее всего. Оно начало меняться. Сначала показалось, что сознание меркнет от потери крови, но ощущение не исчезало. Огромная, непостижимая сущность словно уходила сама в себя. Не исчезала, а складывалась, сворачивалась, позволяя человеческому взгляду удержать хотя бы крошечную часть своего истинного облика. Не потому, что хотела этого. Казалось, иначе она просто не могла прикоснуться к человеку. Камень постепенно становился плотью. Корни — руками. Мох превращался в волосы. Что-то бесконечно древнее, никогда не знавшее человеческого облика, медленно ломало собственную природу, принимая форму, которую человеческий взгляд ещё был способен выдержать. Только после этого оно протянуло руку, коснулось щеки Ратибора. И в этом прикосновении Яромир почувствовал такую невыносимую тоску, словно кто-то добровольно навсегда расставался с частью самого себя. Черты лица постепенно становились человеческими, но всё ещё оставались неуловимыми, постоянно менялись, будто взгляд не мог удержать их до конца. И лишь глаза оставались прежними. Ратибор поднял на них взгляд, Яромир поднял его вместе с ним. Лица он не узнал. Да и невозможно было узнать то, что ещё продолжало меняться. Но глаза... Спокойные, бесконечно древние. И исполненные такой тихой, невозможной преданности, которую нельзя вызвать ни кровью, ни клятвой, ни самой сильной привязкой. И только тогда Яромир понял то, чего никак не мог понять разумом. Он уже видел эти глаза, каждый день, все последние месяцы: перед ним был Вейни. И мир с тихим звоном треснул, словно зеркало, по которому ударили изнутри. Яромир открыл глаза. Кто-то осторожно коснулся его плеча. Холод пробирал до самых костей. За время сна осенний ветер успел выстудить одежду насквозь. Прямо над ним возвышалась знакомая фигура в шляпе и темном пальто. Яромир непроизвольно несколько раз моргнул, словно отгоняя морок странного сна, но фигура не исчезала. Явич выглядел как всегда, только взгляд был непривычно неподвижным, словно он тоже ещё не до конца вернулся из какого-то далёкого места. — Ты почему здесь, а не в общежитии? Не доехал? — хрипло спросил Яромир. Явич покорно склонил голову. — Не знаю, пан Яромир, но если позволите, у меня к вам тот же вопрос. Яромир хмыкнул и с трудом встал, ступая на затекшие ноги. Поёжился, несколько раз подпрыгнул, растирая ладонями плечи. Кровь медленно возвращалась в затёкшее тело. Ночь еще не закончилась, но вдалеке, за качающимися верхушками деревьев уже пробивался холодный рассвет. До ушей доносился всё более отчётливый шум автомобилей. Город просыпался, не смотря на выходной день. Яромир долго молчал. Потом всё-таки спросил: — Ты видел то же самое? — Яромир смотрел в такие знакомые глаза Вейни, но теперь они как будто вмещали нечто большее, чем мог себе представить человек. Вейни ответил не сразу. Он посмотрел куда-то поверх деревьев, словно пытался поймать ускользающее воспоминание: — Да. И, предвосхищая ваш вопрос, для меня это тоже было как сон. Я не знаю, откуда он пришёл, и что из этого правда. Я не помню этого места, я не помню... себя. И если позволите, пан Яромир, вам надо срочно домой. — Вейни был абсолютно невозмутим, но что-то все равно изменилось, но Яромир никак не мог понять, что. До усадьбы они доехали молча. Яромир не стал завозить Вейни в общежитие. Такси остановилось у ворот, и они вместе вошли во двор. К удивлению Яромира, Ратмир встретил их совершенно спокойно. Не было ни привычного неприязненного взгляда, ни молчаливой ревности, которую их родово явич неизменно испытывал к Вейни. Просто принял пальто, аккуратно повесил его на вешалку и спросил: — Молодой господин желает позавтракать? — Нет. Только горячего чаю ко мне в комнату. — Будет исполнено. Ратмир коротко поклонился и бесшумно исчез. Яромир проводил его взглядом и только потом повернулся к Вейни. — Если хочешь, можешь пойти в мою комнату, или... – Яромир не договорил. — С вашего позволения, пан Яромир, я пойду в парк. — В парк? Там же холодно, тебе мало было ночи? Если тебе так не комфортно у нас, могу отвезти в общежитие. Ну, или иди в парк, если так надо. Вейни посмотрел ему прямо в глаза, и в тот же миг мир вздрогнул. Острая боль полоснула по незрячему глазу так неожиданно, что Яромир невольно схватился за лицо. Перед глазами вспыхнули тысячи нитей Плетения. Они стремительно переплетались, расходились, складывались в незнакомые узоры, словно кто-то пытался показать ему сразу слишком многое. Пол качнулся. Где-то совсем рядом прозвучал голос Вейни: — Пан Яромир. Потом ещё раз, уже гораздо дальше. Последнее, что он успел почувствовать, — чьи-то руки, не позволившие ему удариться о пол. Когда Яромир открыл глаза, он уже лежал в собственной постели. Он был переодет, укрыт одеялом. На прикроватной тумбочке тихо дымился чай. Рядом, прямо на полу, сидели Вейни и Ратмир. Дворецкий первым заметил, что княжич пришёл в себя. — Вам лучше, молодой господин? Я позову доктора. — Ратмир недовольно покосился на Вейни. — Ваш явич запретил обращаться к кому-либо до вашего повеления. — И правильно сделал. Спасибо, Ратмир. Ты можешь быть свободен. И я попросил бы тебя не говорить никому об этом внезапном недомогании. Видишь, как плохо влияют ночные прогулки на здоровье? Скоро стану почти как Казик. Он улыбнулся и попытался встать. — Не стоит. — Голос Вейни прозвучал уже в голове. Вам надо отдохнуть и поспать. Я посижу рядом.