Последний снег Москвы | 1

На холодную Москву в который раз выпал снег, растаявший меньше чем за сутки. Вместо красивых улиц, засыпанных белоснежным покрывалом, на тротуарах лежала серая масса, мокрая, тяжёлая и унылая, та самая слякоть, которая к вечеру превращается в лёд и заставляет прохожих цепляться за поручни и стены домов, чтобы не поскользнуться. Она не вызывала никаких приятных ощущений, только раздражение и усталость, свойственную концу рабочей недели, когда даже дорога от метро до дома кажется бесконечной.

      Сидя в опустевшем офисе газеты «Вечерняя Москва», Анна наблюдала за прохожими из окна. Стёкла запотели от разницы температур, и ей приходилось время от времени протирать их рукавом, чтобы разглядеть улицу получше. Все куда-то спешили, поднимая воротники и пряча лица от ветра, будто одна общая усталость охватила весь город разом. Кто-то опаздывал домой после смены, устало волоча за собой сумки, кто-то торопился забрать ребёнка из детского сада, поглядывая на часы каждые несколько шагов, а кто-то, судя по букету в руках, спешил на свидание, которого ждал добрых полмесяца, и даже слякоть под ногами не могла испортить это ожидание.       Анна же ждала совсем другого, а точнее приглашения в кабинет начальницы, чтобы обсудить кое-что важное. Никто не сказал ей заранее, о чём пойдёт разговор, и эта неизвестность тревожила куда сильнее, чем сама предстоящая беседа. За два года работы в редакции она успела привыкнуть к внезапным вызовам, но каждый раз внутри всё равно что-то сжималось в ожидании.

      Почти все сотрудники уже разошлись по домам. В здании остались только она, Раиса Михайловна, уборщица, гремевшая ведром где-то в конце коридора, и охранник внизу, коротавший вечер за свежим номером газеты у входа.       Ах да! Под зданием, в кафе напротив, сидел Гриша, её ухажёр. Сказал, что подождёт на улице и заодно покурит, хотя на самом деле, как подозревала Анна, ему просто было скучно сидеть дома одному в такой вечер.       Они работали в одной газете, в одном отделе, за соседними столами, и виделись куда чаще, чем ей самой хотелось бы.       Не сказать, что Анна была по уши влюблена в Григория, скорее ей просто было неловко ему отказать. Он относился к ней хорошо, заботливо, настойчиво, ведь давно уже решил для себя, что они непременно будут вместе. Гриша был влюблён в Морозову с самого первого дня, как она появилась в редакции, тогда ещё смущённая, в строгом костюме не по размеру, но с той абсолютной уверенностью в глазах, что у неё непременно всё получится.       Дочь Филиппа Морозова, профессора философии в МГУ, чьё имя уважительно произносили на кафедрах, Анна с отличием окончила школу, поступила на факультет журналистики, отучилась пять лет и устроилась на работу своей мечты, не воспользовавшись, к слову, ни одной отцовской связью.       По советским меркам одевалась и выглядела Морозова безупречно. Густые каштановые волосы почти всегда были заплетены в тугой хвост или пышную косу, а строгие костюмы с длинными пиджаками и шпильками сидели на ней идеально, хотя большую часть этих костюмов она перешивала сама по вечерам, засиживаясь допоздна над старой швейной машинкой.       За два года в газете Анна успела сделать больше, чем многие успевали за пять. Её первая крупная статья о криминальных группировках наделала шуму на всю редакцию, а после публикации и далеко за её пределами. Продажи выросли в Москве, Хабаровске и Питере. За эту работу она получила премию, и теперь все подобные материалы, острые, рискованные, требующие смелости, поручали именно ей, а не кому-то из старших коллег.       Из закрытых окон в коридоре тянуло холодом, несмотря на работающее отопление. Анна сидела уже двадцать минут, ожидая, когда Раиса Михайловна наконец откроет дверь и пригласит её. Мысли крутились одна за другой, и ни одна не приносила успокоения. «Что же там такое произошло? — думала она, машинально теребя край рукава. — Неужели из-за того, что я проспала на прошлой неделе?»       Мысли девушки прервала резко открывшаяся дверь. На пороге появилась невысокая женщина лет пятидесяти. Это была Раиса Михайловна. В газете она работала ещё с шестидесятых, объездила полстраны в командировках, повидала не одну редакцию и не одного нерадивого журналиста.       Начальница старой закалки, строгая, сдержанная, курила Беломор и каждый день пила крепкий чай без сахара. Её можно было понять. Двадцать лет назад она потеряла мужа на стройке БАМа и осталась одна с маленьким сыном на руках. Денег не хватало, поддержки не было, ни от государства, ни от родни. Пришлось стать сильной, жёсткой, самостоятельной. И такой она осталась на всю оставшуюся жизнь. — Заходи, Морозова, — коротко сказала Раиса Михайловна, сразу направляясь к своему столу, заваленному газетами и старыми папками.       Анна вскочила со скамейки так резко, что чуть не задела сумку, закрыла за собой дверь и села напротив, сложив руки на коленях. — Я тебя вызвала не просто так, — начала женщина, усаживаясь в скрипучее кресло. — Я в чём-то провинилась? Или вы меня за то опоздание отчитывать будете? — с лёгкой улыбкой спросила Анна, пытаясь разрядить тишину, которая повисла между ними.

      Раиса Михайловна тяжело вздохнула, потёрла переносицу. Ей хотелось осадить молодую журналистку хоть парой колких слов, но усталость взяла верх над раздражением, день выдался долгим, и сил на препирательства уже не осталось. — Спасибо, что напомнила, но нет. Дело есть одно, — сказала она и потянулась за пачкой Беломора, щёлкнула спичкой.       Анна невольно подалась вперёд. Дым от сигареты тянулся между ними тонкой сизой нитью, и казалось, вдохни она слишком глубоко, и мысль начальницы тут же оборвётся, так и не долетев до слов. — В курсе, что там творится у Волги? — спросила Раиса Михайловна, затягиваясь и щурясь от дыма.       Конечно, она была в курсе. Анна давно уже выписывала газеты прямо из Казани и перечитывала каждую строчку про феномен малолетних группировок, жадно, будто искала там что-то личное. Люди в столице тоже слышали об этом краем уха, но там, у Волги, всё выглядело совсем иначе, куда серьёзнее, чем можно было представить по слухам. Каждый второй подросток, едва окончив младшие классы, уже состоял в какой-нибудь банде. Наказать за это было практически невозможно, в 1989 году закона против таких объединений всё ещё не существовало. — Я наслышана, — ответила Морозова. — Пыталась написать материал, но известно слишком мало, обрывки, слухи, ничего толком не проверишь. — Тогда у меня для тебя хорошая новость, — выдохнула начальница вместе с облаком дыма. — Хочешь поехать в командировку в Казань?       Брови Анны взлетели вверх сами собой. Казань? Конечно, да! С самого детства её тянуло к неизведанному и немного опасному, к тому, что взрослые обычно называют «не твоего ума дело». Казань с её тёмными дворами и слухами о шпане идеально подходила под это описание. — Но это надолго, — добавила Раиса Михайловна, внимательно наблюдая за тем, как меняется лицо девушки. — Насколько? — Минимум на три месяца, может, и больше. Тебе нужно будет завести знакомства, особенно среди девчонок, которые крутятся возле шпаны. И, — она усмехнулась краем губ, — если получится, начни встречаться с одним из них. Так быстрее войдёшь в доверие. — Отношений не обещаю, — улыбнулась Анна, — а вот со всем остальным справлюсь. — Тогда завтра выезжай. — Начальница выдвинула ящик стола и протянула плотный конверт. — Здесь билет на 19:35 и деньги на материалы. Купишь что надо, а остаток оставь себе, пусть будет как мотивация, — продолжила она, постукивая пальцем по конверту. — Внутри ещё бумажка с адресом. По приезде зайдёшь туда, скажешь, что ты из «Вечерней Москвы», они в курсе. Помогут с жильём и подскажут, как подступиться к людям.

      Глаза Анны загорелись почти по-детски. Неужели всё это происходит на самом деле, а не в одной из её фантазий по дороге домой? — Как закончишь со статьёй, сразу возвращайся, — добавила Раиса Михайловна. — И запомни, если кто-то узнает, зачем ты там на самом деле, случиться может всё, что угодно. Интерес и страх слились в Анне в одно тугое, почти физическое ощущение. Внутри одновременно затянули узел и отпустили пружину. — Я согласна, — тихо сказала она.       Раиса Михайловна усмехнулась и стряхнула пепел с сигареты прямо в жестяную банку из-под кофе, служившую пепельницей. — А у тебя и выбора особого не было. Кто, если не ты, Морозова?       Забрав конверт, Анна попрощалась и направилась вниз, туда, где в кафе ждал Гриша. На лестнице она уже мысленно собирала чемодан.       Единственная проблема — жильё. Вдруг квартиру не выдадут? Но это она решит на месте. Открыв дверь, вдохнула морозный воздух. Несколько месяцев без столицы. Без пробок, без длинных очередей за хлебом. Казалось, там, у Волги, всё будет спокойнее. Она ещё не знала, насколько ошибалась. В Москве школьники бежали в школу, а в Казани они бежали от шпаны с арматурой.       Гриша снял пальто, аккуратно повесил его на спинку соседнего стула и сел у окна, поглядывая на дверь в ожидании Ани. Он не сомневался, что они с Анной идеальная пара. Их мамы работали в одном издательстве, дружили ещё с молодости, и для Гриши это было почти доказательством, что судьба сама расставила всё по местам задолго до того, как они познакомились.       Отца у Волкова не было, и, видимо, именно это сделало его таким мягким, бесхарактерным, слишком домашним, привыкшим, что решения за него принимают женщины, сначала мать, а теперь и Анна. Морозова часто думала об этом с лёгкой усмешкой: случись на них напасть хулиганам, отбиваться пришлось бы именно ей, а Гриша, скорее всего, бросился бы бежать по тротуару, крича во всё горло: — Убиваюююют!       Настойчивости у парня, однако, было хоть отбавляй, той самой, немного щенячьей настойчивости, которая быстрее раздражает, чем трогает.       Он влюбился в неё ещё в первый день, как она пришла к ним на работу, и с тех пор не       отставал, звонил, ждал у подъезда, заводил разговоры ни о чём, лишь бы услышать её голос. В конце концов Анна сдалась и согласилась на отношения, не потому, что полюбила, а потому что отказывать было неловко, да и что, в сущности, она теряла?       Не сказать, что всё было ужасно, просто интересы у них были разные.       В старших классах Анна зачитывалась Достоевским, Горьким, Селинджером и мечтала писать о людях, которых никто не слушает. К двадцати двум годам она закончила университет, нашла работу мечты и уже четыре года жила на свои деньги.       А вот Гриша… В свои двадцать четыре всё ещё жил с мамой, слушал галимую музыку и рассуждал о жизни, будто только что изобрёл философию. Не плохой, просто странный, неотёсанный, живущий в своём собственном мире.       Настоящих отношений между ними, впрочем, не было. Аня его не любила, вместе они не жили, просто иногда встречались. Гриша считал это большой любовью. На деле это ею никогда не было. — Ну наконец-то. Почему так долго? — заныл Гриша, взглянув на часы на руке с таким укором, будто ждал её не двадцать минут, а все два часа. — Разговор с Раисой Михайловной был, — ответила Анна, садясь напротив и стягивая перчатки, палец за пальцем. — И что она сказала? — Гриша подался вперёд, чуть не опрокинув чашку с остывшим чаем.       Анна помедлила, устало выдохнула, заранее зная, что за этим последует, и всё же произнесла. — Меня отправляют в Казань. Минимум на три месяца.       Гриша замер с чашкой в руке, потом резко поставил её на блюдце, так что звякнула ложка. — Ты никуда не поедешь! — почти выкрикнул он, и пара человек за соседним столиком обернулась на шум.       Анна закатила глаза, спокойно снимая шарф. Этого и стоило ожидать. — Какие три месяца? А я что делать буду? — не унимался он, ёрзая на стуле, будто сама эта мысль причиняла ему физическую боль. — Может, я с тобой поеду? Договорюсь с начальницей, объясню, что…       Он говорил и говорил, размахивая руками, то придвигаясь ближе, то откидываясь обратно на спинку стула, будто спорил не только с ней, но и сам с собой. Речь текла про их совместные планы, про то, что скажет мама, про то, как он будет каждый вечер сидеть у телефона в переговорном пункте и ждать звонка.       Анна слушала вполуха, разглядывая узор на скатерти, водя пальцем по краю чашки, пока наконец не подняла голову и не сказала твёрдо, отчеканивая каждое слово, глядя ему прямо в глаза. — Я. Еду. Сама.       Гриша ещё что-то пробормотал себе под нос, резко накинул пальто и вышел, громко хлопнув дверью так, что звякнула посуда на соседних столиках. Анна проводила его взглядом, а потом тихо усмехнулась. — Детский сад, — прошептала она себе под нос, поднимаясь и оставляя на столе мелочь за кофе.