Там, где мало тепла

      Лив выдохнула, и воздух превратился в клубящееся облачко пара. Оно повисло перед лицом на мгновение, словно не желая расставаться с теплом живого тела, а потом бесследно растворилось. Ее угрюмый, отрешенный взгляд медленно пополз вверх, упираясь в свинцовое небо и следя за безмолвным, морозным танцем.       Назойливые снежинки кружились в воздухе, настырно устилая чёрные, всегда чуть взъерошенные кудрявые волосы. Холод уже не просто щипал кожу — он впивался в щёки стальными иглами. Мысли текли лениво и вязко, как смола. Сначала о тепле домашнего очага и чашке с обжигающим можжевеловым чаем. Потом о том, что до ужина оставалось несколько часов, а топать ей еще долго и долго.       Где-то совсем рядом, с мягким шелестом обрушилась с ветки шапка снега. Взгляд, ещё секунду назад бывший отрешенным, стал острым и внимательным, сканируя чащу, вглядываясь в каждую снежную пелену между стволами. Она глубоко вздохнула, заставив себя выпрямиться. Собрав волю в кулак, сделала шаг вперёд, протаптывая новую борозду. Зима в этом году, по словам форинга, выдалась на редкость суровой.              – Как будто что-то здесь вообще могло быть иным, – буркнула Лив, втягивая в себя колючий воздух, наполненный запахом хвои, мороза и гниющей под снегом древесины. Местные старики в Каупанге шептались, что в такие дни неприкаянные души утонувших викингов выходят из тумана, чтобы в последний раз взглянуть на берег.              Два года назад такие байки были для неё просто строчкой в отцовском учебнике по Древней Скандинавии. Пыльной главой под названием «Мифология и верования», которую можно было пробежать глазами перед сном, не боясь, что картинки оживут и придут за тобой. А этот самый исторический учебник теперь раскинулся вокруг нее во всей своей убогой, неприукрашенной реальности. И она сама стала частью этого текста — живой, дрожащей сноской под описанием кровавого ритуала, которую вот-вот сотрут навсегда. Словно кто-то вырвал страницы с иллюстрациями, вдохнул в них ледяное дыхание северного норвежского ветра и бросил к её ногам — разбирайся, выживай, дыши этим воздухом, пропахшим дымом, потом и кровью.       И после случившегося с ней, теперь она точно уверена, что в старых сагах была не только поэзия, но и горькая ужасающая правда. Мысленно она поблагодарила создателей термобелья, но даже передовые технологии, которые она притащила из будущего с собой, бессильны против пронизывающего до костей ветра. Он дул не из Арктики, он дул сквозь время, вымораживая душу.       Снег похрустывал под кожаными сапогами, а в ее голове невольно всплывали строчки из отцовских книг: Зимой духи мертвых блуждают среди живых, и разумный человек не станет оспаривать их дорогу.              – Спасибо, папа, – мысленно проворчала она, с силой отламывая колючую ветку от ели. Иголки впились в оголённые пальцы — перчатки она, как всегда, забыла, потому что они неудобные, а тут ещё этот ветер… – Прекрасное время и место для цитат. Прямо руководство к действию.              Она судорожно запихивала хвою в плетёную корзину, ворча себе под нос:              – А хвоя-то сама себя не соберёт. В двадцать первом веке был бы один клик, и тебе привезли бы целый вагон хвои с доставкой на дом…и горячий шоколад бы еще, – ее внутренний скулеж по прошлому, казалось, слышал весь мир, но эхом ему в ответ была лишь оглушительная, унизительная тишина.              Лив сгребла охапку хвои, чувствуя, как смола липнет к пальцам, холодя и сковывая движения. Смолистый запах напоминал ей о рождественских ярмарках в Осло, сиянии гирлянд, отражающихся в глазах прохожих, и густом паре глинтвейна, пахнущим корицей, апельсином и гвоздикой. Сейчас этот запах был запахом лекарства и тоски.              – Великолепно. Еще и отмываться потом часами, – пронеслось в голове. Мысль о душистом геле для душа с ароматом персика, ждущем ее в безупречно чистой ванной комнате, вызвала такую острую, физическую тоску, что в глазах потемнело. Здесь же о душевой лейке можно было только мечтать.              Она злобно дёрнула очередную ветку. Аромат свежей хвои на мгновение перебил запах страха, но тут же в ответ ветка, словно живая, резко хлестнула её по щеке, осыпав воротник колючим, обжигающе-холодным снегом, который тут же начал таять и стекать за шиворот ледяными каплями.              – Ах ты же…! – она едва не выругалась вслух, но сдержалась, лишь с силой тряхнула головой, словно пытаясь стряхнуть налипшие воспоминания вместе со снегом. Губы упрямо сжались в тонкую ниточку.              Она выпрямилась, пытаясь размять затекшую спину, и вдруг застыла. Среди густого ельника что-то шевельнулось. Не резко, не как хищник, а плавно и бесшумно, будто туман сгустился и обрел форму. Лив зажмурилась, потом снова открыла глаза. Призрак? Один из тех самых «неприкаянных», о которых шептались старики?              Но нет. Это был просто волк.              Огромный, серый, с мордой, покрытой старыми шрамами. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на нее. Желтые глаза буравили ее насквозь. Она медленно, очень медленно, стала пятиться к ближайшему дереву, не отрывая взгляда от зверя. Рука сама нащупала на поясе острый боевой нож, с высеченными на нем защитными рунами. Волк сделал шаг вперед. Снег под его лапой издал едва слышный хруст. И тут в голове у Лив прозвучала лекторская интонация отца: В скандинавском фольклоре волк — не просто зверь. Он страж границ, между миром живых и миром мертвых. Иногда — посланец богов.              – Посланец, – истерично усмехнулась она про себя. – Принес мне открытку с того света? Очень мило.              Волк оскалился, обнажив длинные желтые клыки. Глубокий, низкий рык вырвался из его глотки и пополз по застывшему лесу, заставляя ветки деревьев терять иней. Лив прижалась спиной к шершавой коре ели, чувствуя ее твердость. Корзина с хвоей с глухим стуком упала в снег. Она замерла, ожидая прыжка. Готовая вонзить клинок в горло зверя. Но прыжка не последовало.       Волк, не отрывая от нее своего желтого взгляда, медленно опустил голову. Он будто принюхался к воздуху вокруг нее, к самому ее страху, который витал плотным облаком. И в его глазах промелькнуло нечто, что Лив не могла объяснить.       Затем, с почти человеческим, невероятно уставшим вздохом, он развернулся. Его мощные лапы бесшумно утопали в снегу. Он уходил, не оглядываясь, растворяясь в лесу, из которого появился.       Лив простояла еще долго, прижавшись к дереву, не в силах пошевелиться. Воздух, который секунду назад казался колючим и обжигающим, теперь просто входил и выходил, и это было чудом. Она смотрела в пустоту, где только что был волк. Там теперь висела лишь морозная дымка и тишина, ставшая еще громче после его рыка.              – Он... ушел, – констатировал ее внутренний голос, плоский и ошеломленный. Никакой логики. Никакого смысла. Хищник никогда не уходит от легкой добычи. Разве что... разве что он понял, что она — не добыча.              Она медленно соскользнула по стволу дерева на снег, не в силах держать ноги. Рука разжалась, и нож с тихим стуком упал рядом. Лив подняла взгляд на начинающее понемногу темнеть небо. Здесь, в мире, где духи мертвых блуждают среди живых, где волки являются посланниками, ее собственная, фантастическая история уже не казалась такой уж невероятной.              – Вот честно, – ворчала она про себя, – мог бы мой айфон упасть хотя бы в заросли дикого укропа. Нет, именно в Древнюю Скандинавию. С доставкой на дом: суровые викинги, отсутствие канализации и вечная угроза быть съеденной заживо Берсерком, у которого плохой день после грибной настойки.       Лив тяжко вздохнула, уткнулась лицом в грубый мех воротника, встала на ноги, подобрала нож, повесив его обратно на пояс, и зашагала дальше, оставляя за собой цепочку следов. Раз пропускают — значит надо быстрее тырить эти чертовы еловые иголки и идти домой, прежде чем она превратится в человеческую сосульку.              – В двадцать пятом году за этим бы сходил в ближайшую «Зелёную аптеку», заплатил триста крон и забыл, — с тоской подумала она, сдирая с ветки очередную порцию хвои. — А здесь приходится в три погибели сгибаться, чтобы не помереть с голодухи от цинги.              Лив с силой тряхнула головой, сбрасывая с волос снежную фату, и снова принялась сгребать еловые иголки. Движения её были отточены и эффективны — не то что у местных в Каупанге, которые вечно норовили сорвать ветку с корой или набрать хвои с подгнившей нижней лапы.              – Вот бы им показать видео на YouTube «5 ошибок при сборе хвои». Набрали бы лайков, — горьковатая усмешка расползлась на губах. – А потом меня сожгли бы на костре за колдовство.              Лив на секунду представила, как достаёт из кармана зажигалку и подносит огонёк к ветке. Один щелчок и вместо трудоёмкого сбора был бы готовый костер. Но зажигалка лежала на дне её сундука, тщательно завёрнутая в тряпицу, вместе с остатками заряда на айфоне и другими вещами.       Мысль о костре заставила поёжиться. Доброта добротой, но инстинкт самосохранения был сильнее. Никто здесь не должен был знать, что она из будущего. Никто не должен был видеть, как она в первый месяц, рыдая от отчаяния, пыталась поймать сеть.       Холодный воздух внезапно показался ещё гуще, и каждый шелест ветки в чаще стал звучать как приглушённый шаг за спиной.       После той встречи с Драугром… ее рациональное, научное мироустройство разбилось вдребезги.       Осколки были повсюду — в дрожи собственных пальцев, в предательски учащенном ритме сердца, порой в неспособности сосредоточиться на простейших формулах, которые раньше казались ей единственной истиной. Логарифмы и законы термодинамики не могли объяснить гнилостного запаха из-под земли, который витал вокруг того существа. Теория вероятностей смехотворно отступала перед фактом его существования. Теперь мир был другим. Он был полон щелей, темных и влажных, куда можно было провалиться, даже не сходя с места.       Она не просто увидела ожившего мертвеца — она ощутила на себе его ледяное дыхание, его абсолютную, человеческую ненависть. И то, что она сейчас была здесь, дышала и шла вперед, было не подвигом как шептались старые берсерки, а чистейшей воды чудом. Та Лив, что когда-то верила в логику и факты, осталась там, в чаще, под грузом мертвецкого взгляда. А эта, что шла сейчас по снегу, была другой — с душой, на которой навсегда остался шрам от прикосновения потустороннего.       Воспоминание изнутри раскаленной кочергой, заставив сжаться желудок и похолодеть кончики пальцев. Каждая тень между елями потенциальная западня, щель в мире, из которой могла выплыть та самая синеватая хтонь. Каждый хруст ветки под чьей-то невидимой лапой отзывался в висках навязчивым, паническим стуком:             БЕГИ-БЕГИ-БЕГИ       Но она лишь глубже вонзила ногти в ладони, заставив боль заглушить панику. Разум кричал, что это паранойя, но тело, помнящее леденящий душу ужас, не слушало. Лив ускорила шаг, и ее правая рука сама собой вцепилась в рукоять ножа, скрытого под плащом. Она сжимала его с такой силой, что боль от онемевших, побелевших суставов казалась сладким подтверждением — она еще жива, она еще может драться. Она вытеснила в своей голове абстрактные знания из учебников, заменив их простой, животной истиной: ты жив, пока можешь сжать рукоять оружия и почувствовать, как оно отвечает тебе жгучим приветствием.              – Они не настоящие, это просто ветер, играющий на обледеневших ветвях, – тихо бубнила она себе под нос, но тело, помнящее железную хватку Драугра, отказывалось верить. Тот случай оставил не только шрамы на душе, но и тонкий, серебристый след на левом предплечье, похожий на морозный узор. Он ныл на холоде, словно предупреждая об опасности. И сейчас он горел ледяным огнём.              Она крепче, до боли, сжала ручку плетёной корзины, чувствуя, как колючие иглы хвои цепляются за голые пальцы, и заставила свои ноги двигаться быстрее, не оглядываясь на навязчивое, липкое ощущение чужого взгляда, впивающегося ей в спину.       В наступившей звенящей тишине слух уловил низкий, протяжный звук. Он не был похож ни на вой волка, ни на скрип деревьев. Это был стон, идущий будто из-под земли, полный тоски и леденящей душу обиды. Воздух сгустился, став тяжёлым и маслянистым, а мороз, казалось, выжег из него последние крупицы кислорода. Каждый волосок на ее руках встал дыбом.              – Не оглядывайся, – заставила себя подумать Лив, повторяя как мантру наставление старого Хальвдана, одного из немногих берсерков, кто относился к ней с долей отеческой заботы. – Взгляд придаёт им форму. Тень питается вниманием.       Но шея, одеревеневшая до спазма, медленно, предательски, начала поворачиваться сама по себе, вопреки яростному приказу мозга. Из марева снежной пелены, в двадцати шагах от неё, начала проявляться фигура. Очертания были размыты, словно существо вибрировало на границе миров, но Лив ясно разглядела пустые глазницы, в которых плескался мерцающий свет, и скрюченные пальцы, длинные и костлявые, больше похожие на обледеневшие сучья. Оно не шло, а плыло над снегом, не оставляя следов, и струйки инея ползли по земле впереди него, спеша укрыться от его прикосновения.                     Ледяной комок страха застрял в горле, перекрывая дыхание.              Дух? Призрак? Моя раскачанная за два года шизофрения, наконец, довершила дело?              Черт его знает. Но.              Оно было здесь. И оно видело её. А она видела его.              Существо замерло, повернув в её сторону свою безликую голову. Тишина стала абсолютной, давящей. И в этой тишине Лив услышала голос. Не ушами, а внутри собственного черепа. Это был не язык, а сама суть тоски, шепот затонувших кораблей, крик замёрзших в ледяной воде воинов, отчаяние тех, кто никогда не достигнет пиршественных залов Вальхаллы.              Шёпот звал её имя.              Лив отшатнулась. Сердце не просто заколотилось — оно взорвалось в груди бешеным, неистовым молотом, выбивающим один и тот же примитивный ритм:       БЕГИ-БЕГИ-БЕГИ.       Адреналин ударил в виски сладковато-горькой волной, но ноги не слушались. Они одеревенели, вросли в снег, словно их намертво сковали ледяные кандалы. Холод проник сквозь термобельё, через кожу, прямо в кости, в самое нутро, пытаясь погасить оставшийся крохотный огонек жизни, горевший внутри неё.              – Двигайся, черт тебя дери, ДВИГАЙСЯ! – проорал в голове собственный голос, заглушая всё остальное.              И она рванула.              Резко, с рывком, от которого хрустнули позвонки. Бежала, не чувствуя под собой ног. Они были ватными, чужими, лишь механически перебирались, подчиняясь одной-единственной команде. Она не разбирала дороги, не видела ничего вокруг, кроме белой пелены снега и чёрных силуэтов деревьев, мелькавших по бокам. Ветки со свистом хлестали по лицу, оставляя на коже тонкие, горящие полосы. Какая-то часть мозга регистрировала боль, но она была далёкой, приглушённой, словно происходила не с ней. Единственной реальностью был леденящий ужас, пылавший в груди, и тот тихий, мерзостный шёпот, который не умолкал, плетясь за ней по пятам, просачиваясь прямо в череп.              «...Лив... вернись... здесь так... одиноко...»       – Отстань! – хрипло выкрикнула она, захлёбываясь морозным воздухом, но шепот лишь стал настойчивее, обрастая новыми голосами, новыми оттенками тоски и обиды.               И вот, когда казалось, что ещё немного и сердце разорвётся, а лёгкие взорвутся, между стволами мелькнуло что-то знакомое. Прямые линии, неестественные для леса. Заснеженные крыши лагеря.       Облегчение, острое и болезненное, ударило в голову, словно дурманящий яд. Оно не принесло сил, а наоборот, выбило последнюю опору из-под ног. В горле перехватило, мир поплыл перед глазами. Она не дошла, а доползла, рухнув грудью на шершавый, знакомый ствол старого дуба на окраине поселения. Пальцы, почти без чувств, впились в кору, цепляясь за неё.       И тут её накрыло. Волной. Судорожная, неконтролируемая дрожь выворачивала тело наизнанку. Зубы выбивали дробь, которую было слышно даже сквозь рёв крови в ушах. Она стояла, прислонившись к дереву, и давилась рыданиями — беззвучными, истеричными, выжимавшими из горла всё воздух. Слёзы тут же замерзали на щеках ледяными дорожками, смешиваясь с кровью от царапин. А в ушах, поверх собственного хриплого дыхания и бешеного стука сердца, всё так же стоял тот леденящий душу шёпот.              «...мы ещё встретимся...»              Она зажмурилась, пытаясь вытереть лицо рукавом, но руки тряслись с такой силой, что это было бесполезно.              – Лив?              Плеча резко коснулась чужая рука. Тело среагировало раньше сознания — она дёрнулась, отскакивая от дуба с таким диким, животным испугом в глазах, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из собственной кожи. Сердце, и без того бешено колотившееся, ушло в пятки. Прошла целая вечность, растянувшаяся в секунду, прежде чем сознание нагнало реальность.              – Флок? – имя вырвалось хриплым, сорванным шепотом. Она быстро, почти яростно, утерла ладонью слезы и уставилась на мужчину. От лисьего янтарно-зеленого взгляда нельзя было ничего утаить. Эти глаза видели всё: взлохмаченные, запорошенные снегом волосы, раскрасневшееся от мороза и бега лицо, увешенное тонкими алыми царапинами от веток и заплаканные и распухшие глаза, выдававшие её с головой.              – Ты бежала так, будто за тобой гнался сам Фенрир, – Флок не убрал руку, его взгляд, обычно насмешливый, сейчас был серьёзен и пристален. – Что случилось?              Его вопрос повис в морозном воздухе, простой и прямой, не оставляющий пространства для отмазок.       Лив попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук. Она покачала головой, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, все еще чувствуя на них ледяной ожог того прикосновения, которого не было.       Ничего — это был бы глупый и опасный ответ. Здесь никто не отмахивался от видений. Здесь они могли вспороть горло.              – В лесу... – голос сорвался, предательски дрогнув. Она сглотнула, пытаясь вернуть ему твёрдость. – Там что-то есть. Оно... говорило со мной. В голове.              Брови Флока медленно поползли вверх. Лицо Лив скуксилось от понимая того, как вообще прозвучали ее слова. Пожалуй, если мужчина и решил, что она ебнутая на голову, то тактично решил не выдавать свои мысли. Флок не стал спрашивать, не показалось ли ей. Не стал усмехаться. Его янтарные глаза лишь сузились, став похожими на глаза хищника.              – Говорило? – переспросил он. – Что оно говорило?              – Мое имя, – выдохнула Лив, и ей стало стыдно за этот страх, за эту детскую уязвимость. Она, пережившая Драугра, дрожала от шепота в собственной голове. Она ненавидела себя за эту слабость.              Флок нахмурился. Его лисья морда стала острее, глаза вылавливали каждую деталь на лице. Он медленно, не выпуская её из поля зрения, обвёл взглядом окраину. Лес стоял неестественно тихий. Даже ветер стих, и снег падал вертикально, густо, словно тяжёлый занавес. Флок резким, точным движением прижал обнаженную ладонь ко лбу Лив. Кожа его руки была мягкой и обжигающе горячей, будто раскаленный уголь. Лив вздрогнула, но не отпрянула. От этого прикосновения по ее телу пробежала судорога, и в ушах на мгновение воцарилась блаженная, оглушительная тишина. Навязчивый шепот отступил, смятый этой первобытной теплотой.              – Духи стужи. Они зовут тех, в ком мало тепла. Отчаяние — их пища. Иди, – он убрал руку, легонько взлохматил и без того растрёпанные волосы и подтолкнул ее по направлению к одной из дальних хижин, откуда валил дым. – К Адамине. Огонь очага и запах жизни отгонит их запах от тебя.              Он уже развернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался, бросивший на нее последний взгляд. Он был направлен точно вниз. На руку, на которой покоился подаренный шрам от Драугра. Не говоря больше ни слова, Флок двинулся по своим делам. Скорее всего готовится ко второму испытанию.       Прижав чудом не улетевшую в сугробы корзину с хвоей к груди, Лив побрела к Адамине, ноги были всё ещё ватными от страха. В голове стучало: Трикстер. Настоящий, коварный трикстер. От Флока всегда исходило это странное, беспокоящее ощущение. Он не казался откровенно плохим, порой его помощь была единственным, на что можно было опереться. Но иногда его взгляд... Слишком внимательный, слишком насмешливый. Он был скрытным, но при этом жаждал знать о других всё.       Когда она подошла к хижине, рука сама потянулась к косяку двери, и под пальцами она ощутила знакомую шершавую резьбу — защитные руны, вырезанные ею самой в очередном ночном приступе паники, когда тени за окном казались слишком живыми.       Тёплый воздух, пахнущий дымом и сушёными травами, обволок с головы до ног. На сундуке, покрытом теплой шерстью разместилась незнакомая побитая девушка. Под глазом цвел свежий, багровый синяк, нос был распухшим, а губа разбита в кровь.              Не уж то кто-то из местных постарался?              Лив прошлась внимательным взглядом по девичью лицу и большим, открытым голубым глазам. Взгляд скользнул по синей расшитой замысловатыми узлами-оберегами рубахе, свисающему на веревочке кулону и добротным штанам.       Адамина подняла на неё встревоженный взгляд, пробегаясь по исполосованному лицу и опухшим глазам.              – Лив? Что случилось?              Лив отряхнула с плеч снег, руки всё ещё предательски тряслись, и она с ненавистью наблюдала за этой мелкой дрожью.              – Ничего, – выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Просто…привиделось всякое. Не ходи в лес одна.              Взгляд Адамины стал ещё более обеспокоенным. Она тихо вздохнула, и её ладонь инстинктивно легла на округлившийся живот. Потом она перевела взгляд на притихшую, как мышь перед котом, фигуру на сундуке.              – Познакомься, это Дьяр, сын Бори.              Лив глупо моргнула, ощущая, как её мозг на мгновение отказался работать.              Сын?              Взгляд тут же метнулся на юношу. Да, черты лица были удивительно нежными, почти женскими, с высокими скулами и пухлыми губами. Фигура, скрытая просторной рубахой, все же выдавала в нем мужчину — не исполина, как некоторые берсерки, но воина. Да и не каждая девушка в суровом лагере Берсерков рискнула бы носить штаны, сшитые по мужскому крою, пусть и удобные. Такая упрямая здесь была она одна, и форинг давно смирился с этим, лишь покачивая головой.              Ой... Неловко получилось       Хорошо, что она не ляпнула эту догадку вслух. А то оскорбила бы этого тщедушного паренька, а он, чего доброго, в отместку прихлопнул бы её ненароком. Лив выдавила из себя самую приветливую и милую улыбку, на которую вообще была способна. Хотя, судя по тому, как нервно дрогнула бровь Дьяра, а его взгляд стал лишь настороженнее, вышло нечто перекошенное и неестественное, больше похожее на оскал.       Видел бы ее старший брат Эрик это зрелище — ржал бы как конь, не умолкая до самого вечера, захлебываясь собственным хихиканьем.              – Лив, – представилась она, пряча дрожь в кулаки. – Дочь Бьерна.              – Спасибо тебе, бабушка, за твое упрямство, – пронеслось в голове благодарной мыслью. – Что дала моему отцу самое что ни на есть скандинавское, укорененное в сагах и скальдических поэмах, имя на свете.              В этом мире, где каждое имя было либо клятвой, либо оберегом, «Бьерн» вызывало доверие и отсекало лишние вопросы. Это простое, грубоватое имя «Медведь» стало здесь ее единственным щитом, козырем, который она всегда могла бросить на стол, чтобы доказать свою, хоть и призрачную, принадлежность.       Дьяр медленно кивнул в знак приветствия, его пальцы с нервной силой сжимали край шкуры, на которой он сидел. В его глазах Лив прочла тот же животный, невысказанный ужас, что всего час назад гнал её по лесу. Только его страх пах не ледяным дыханием духов, а чем-то более приземленным и оттого не менее отвратительным — человеческой жестокостью. Наверняка его побили либо на испытании, либо за его женственные черты.       Адамина протянула к Лив руку и поддерживающе погладила предплечье.              – Дай-ка посмотрю на тебя, – сказала она, подходя ближе. Ее пальцы легли на подбородок Лив, аккуратно поворачивая ее лицо к свету. – Ветки тебя всю исхлестали. Садись к очагу. Отогрейся. А потом я тебе обработаю раны.       Лив хотела возразить, что все ерунда, но слова застряли в горле. Она слишком устала, чтобы спорить. Скинув промокший плащ, сапоги, верхнюю теплую накидку и шерстяную нижнюю рубаху, она осталась в тонкой льняной. Поставила корзинку на пол и подошла к каменному очагу, усевшись прям на пол, поджав колени. Жар от поленьев обжег заледеневшую кожу приятной болью. Она протянула к огню руки, глядя, как на них тают кристаллики инея, и пыталась не думать о том, что где-то там, за деревянными стенами, что-то бесформенное шептало ее имя, а в глазах юноши, сидевшего неподалеку, плескалась такая же, как и у нее, бездонная тоска по дому.       Пока Адамина заваривала чай, в комнату прибежал Мане с настойкой зверобоя.              – Лив, ты пришла! – мальчик радостно накинулся на нее, сжимая в своих крепких объятьях. Она обняла его в ответ, прижавшись щекой к его мягкой макушке, и на миг закрыла глаза, находя в этом простом прикосновении то самое, необходимое для жизни тепло, которого ей так отчаянно не хватало. Пожалуй, Мане — это второй человек после Адамины, что заставляет ее цепляться за это суровое существование. За два года, проведенные вместе, она прикипела к сыну Оддманда, как к младшему брату, которого нужно защищать.              – Угу, – Лив оставила на его макушке быстрый поцелуй. – Притащила целую корзину хвои. Будем настой делать.              Мальчик сияющее улыбнулся, хоть и его взгляд встревоженно прошелся по ее лицу, выпустил ее из своих объятий и тут же засуетился вокруг Адамины, пытаясь помочь.              – Может, я сам сделаю? – тихий, но упрямый голос Дьяра разрушил тишину, повисшую в хижине.              – Все в порядке, Дьяр, это моя работа. Иначе ты и ее заберешь! Что же я тогда буду делать? – Адамина мягко, с лёгкой улыбкой укоризненно покачала головой.              – И то верно... – тот с сожалением поглядев на её округлившийся живот, улыбнулся в ответ, и в его улыбке было что-то горькое, пронзительное. – Все же приятно побездельничать, пока другие работают.              Адамина звонко и мелодично рассмеялась. Лив отвернулась к огню, спиной ощущая как Дьяр с интересом разглядывает небольшой домик травницы. Его взгляд был тяжёлым и физически ощутимым. Он скользил по пучкам сушёных трав, развешанным под потолком, по глиняным горшкам на полках, по простой, но крепкой мебели.       Мысли вертелись вокруг Дьяра. Его горькая улыбка, его сломленная поза, его тихий, но упрямый голос. И это сочувствие в его взгляде, обращённом на живот Адамины...       В ней, в самой глубине, где тлели застарелые угли её обид, с шипением и треском вспыхнула знакомая, едкая ярость. Не слепая, не мгновенная, а та, что копилась месяцами густая, как смола, и горькая, как полынь. Ярость к Сигвальду. Это была ярость не только за Адамину, сколько за её будущего ребенка, обреченного на клеймо «безотцовщины».              Сигвальд.              Имя отзывалось в памяти горьким осадком. Она помнила те первые дни в лагере Берсерков, когда они с Адаминой были как две перепуганные птички в чужом гнезде. Помнила, как Сигвальд входил в их хижину большой и молчаливый. Он приносил с собой запахи леса, дыма костра и холодного железа. Сначала он был просто тенью на пороге, безмолвным стражем, чье присутствие было одновременно пугающим и странно успокаивающим. Потом тень обрела привычки. Он стал приносить дичь, аккуратно сложенную у входа. Починил скрипящую дверь, его крупные пальцы ловко управлялись с инструментами. А потом... потом Лив поймала его взгляд на Адамине.       Это был не просто взгляд. В его обычно суровых, как скала, глазах таял лёд, и в глубине плескалось что-то тёплое, почти робкое. Адамина в ответ опускала глаза, и по её щекам разливался нежный румянец.       Он казался им якорем в бушующем море, крепостной стеной, которая наконец встала между ними и всем ужасом этого мира. Она позволила себе расслабиться, позволила себе поверить в эту сказку, что нашла свой счастливый конец если не для себя, то для самой Адамины. Она видела, как Адамина расцветает, как в её глазах снова появляется жизнь, и была благодарна ему за каждый лучик этого света. Лив тогда, наивная, думала — вот он, защитник. Настоящий. Как отец, которого бы она хотела. Чтобы ходить на рыбалку, строить вместе дом на дереве, а не видеть если повезет раз в полгода.       А потом были эти завтраки, обеды, ужины... Он вплетался в их жизнь медленно и неотвратимо, как плющ, оплетающий стену. Принес ей, Лив, тщательно оструганную доску и крепкую веревку, смотрел куда-то в сторону, смущенно бормоча: Слышал, ты качели любишь. Это было так неожиданно, так лично, что у нее внутри что-то дрогнуло. Он видел ее. Не просто чужую девчонку, прибившуюся к Адамине, а ее, Лив, с ее тоской по чему-то легкому и простому, по свисту ветра в волосах на раскачивающихся досках. А Адамине... Адамине он принес первые подснежники. Хрупкие, белые, пробивающиеся из-под слепящего снега. Суровый берсерк, пахнущий кровью и потом, с цветами в своей могучей, иссеченной шрамами руке.       Но всё рухнуло в один миг. Не с грохотом, а с тихим, беззвучным стоном. Тот самый обморок. Белая, как снег, Адамина на полу. Собственный визг, застрявший в горле. Паника, бег по улице к старшей травнице. И потом оглушительный, как удар топора по черепу, вердикт: Беременна.       Лив помнила, как сжалось собственное сердце, не от радости, а от страха. Потому что взгляд Сигвальда после этих слов стал отстранённым, каменным. Не было ни предложения руки, ни клятв перед богами. Только молчаливое решение, принятое где-то в глубинах его упрямой головы. Позор. Позор для Адамины, для него, для будущего ребёнка. И её, Лив, ярость, бессильная и жгучая, как раскалённое железо. Как он смел? Как он смел втереться в их доверие, подарить надежду, а потом отступить, спрятавшись за кодекс берсерков, который выглядел как обыкновенная трусость?       Он, конечно, продолжал заботиться, обеспечивал деньгами. Но для Лив это было не искуплением, а напоминанием. Каждый взгляд на Адамину, чей живот становился всё круглее, каждый шепок за спиной — всё это было его виной. Как он ни пытался заговорить, принести ягод или дров, ответом было молчание, холодное и густое, как туман над фьордом.       Адамина стала заботиться о Мане, потому что форингу порой времени не хватает на сына, и им втроем не особо хватало места в маленьком, но уютном доме, когда мальчонка порой приходил ночевать. Да и Сигвальда, заглядывавшего к ним время от времени она видеть не желала. В итоге Лив решила съехать в единственное тогда свободное домишко, да наведываться к Адамине с Мане каждый день. Порой мальчонка ночевал даже у нее. Форингу это пришлось по душе. За ребенком смотрят. Два дома заняты и в них живут травницы. Ну ладно. Одна полноценная травница и та, кой можно поручить что-нибудь такое легкое. Раны обработать, настойки и мази сварить, травки собрать, буйному врезать чтоб вырубился. Форинг никогда не требовал с Лив чего-то такого эдакого. Из-за этого весь день у нее оставался свободным, если ей не нужно было пополнять запасы трав.       Мысленно она вернулась в настоящий момент, в тёплую хижину. Взгляд упал на корзину с хвоей, часть из которой осталась все-таки в лесу. Цель была достигнута, но цена... Она снова почувствовала тот леденящий ужас.              «Духи стужи. Они зовут тех, в ком мало тепла. Отчаяние – их пища».              Слова Флока прозвучали в памяти с новой, обжигающей ясностью.              Дух стужи? Что за бред. Не помню таких персонажей в скандинавской мифологии. Похоже, Флок реально решил мне просто что-нибудь сказануть, чтобы я потом не чувствовала себя на голову повернутой…А если это реально правда? Человеку, жившему в этом времени виднее, чем человеку из будущего и возможного параллельного мира.              И она начала судорожно, с внутренней паникой, перебирать последние месяцы. Разве в её собственном сердце не поселилось отчаяние? Не та ли ледяная горечь, что поднималась каждый раз при виде Сигвальда, при мысли о его предательстве, медленно, но верно вытесняла из неё тепло? Она думала, что защищается.       А на деле... она сама превращала себя в идеальную жертву. От этой мысли стало физически плохо. Её собственная защита оказалась ловушкой.       – Ага! Если причесать и намазать краской, сойдешь за фрекен! – звонкий голосок Мане выбил ее из мыслей.              Лив обернулась, встретившись с настороженным, изучающим взглядом Дьяра, и с легкой, уставшей ухмылкой пожала плечами, мол, возможно и так. И теперь было совершенно неважно, что она сама всего час назад думала, что он побитая девица. Настороженность на лице Дьяра мигом спала, и тот, ухмыльнувшись, сказал:              – А ты почему такой приставучий, малявка?       – Я не малявка! – тут же вспыхнул Мане, выпрямляясь во весь свой невысокий рост. Его детское лицо исказила маска подлинного возмущения. – Я воин…Так что лучше тебе со мной дружить.              Наступила короткая пауза, напряженная, как тетива. Лив видела, как дрогнули веки Дьяра, как его взгляд на мгновение ушел внутрь себя, в какое-то темное место, о котором никто не знал.              – Мне не нужны друзья, – прозвучало тихо, но так резко и окончательно, что слова, казалось, оставили царапины на воздухе. Они резанули по ушам своей беспощадной прямотой.              Лив яростно скосилась на Дьяра, взгляд на мгновение стал тяжёлым и осуждающим, мысленно бросив ему: А не мог помягче отказать ему? Эта внезапная грубость к добродушному мальчишке больно задела её. Но боль тут же сменилась острой, щемящей жалостью, когда она увидела лицо Мане.              – Врёшь! – глаза Мане, только что полные огня, сделались вдруг большими и печальными, как у затравленного зверька. – Они всем нужны. Вот родится у Адамины малыш, и мы с ним будем играть. А ты станешь моим напарником, будем вместе убивать драугров и троллей!              Мальчишка сделал паузу, его взгляд стал вдруг не по-детски оценивающим, сканирующим.              – Ты не такой сильный. Тебе напарник точно нужен!              Лив мысленно прыснула, едва сдерживая улыбку. Как ни грубо это прозвучало, но Мане, как всегда, угодил пальцем в самую суть. В этом мире быть дохляком против хтони — это не просто неудача, это смертный приговор. Без надежного плеча тебя просто прихлопнут в первом же столкновении, и поминай как звали.              Дьяр, казалось, на секунду остолбенел от такой прямолинейности, а затем по его лицу пробежала волна возмущения, смешанного с невольной, сдавленной усмешкой.              – Чего? Да знаешь ли ты, какой я сильный! – попытался он надуть щеки и улыбнуться мальчонке, но в этой улыбке было больше уязвленного самолюбия, чем истинной уверенности.              Но Мане был неумолим. Он подошел ближе, его большие глаза смотрели на Дьяра с безграничной, обезоруживающей серьезностью.              – Давай будем дружить?              В воздухе повисла пауза. Дьяр взглянул на Лив, потом на Адамину, ища хоть какую-то поддержку, но нашел лишь молчаливое ожидание. Он проиграл. Проиграл детской логике, которая не оставляла места для взрослой брони.              – Ладно, – Дьяр сдался, коротко вздохнув.              И Мане, словно маленькое солнце, весь засиял от счастья, его предыдущая печаль мгновенно забыта.              – Обещаешь?!              – Э, ну, наверное, – пробормотал Дьяр.              – Адамина, Лив, будете нашими свидетельницами? –Мане обернулся к ним, одарив обеих такой сияющей, безоговорочно доверчивой улыбкой, что сердце Лив сжалось.              – Почту за честь, – мягко сказала Адамина, и ее взгляд скользнул к Лив. Та молча кивнула, и в этом кивке было что-то большее, чем просто согласие.              – Клятвы нарушать нельзя. Давай поклянемся! – Мане по-взрослому протянул теплую ладонь Дьяру. Лив спрятала зарождающуюся улыбку, полную нежности и гордости, уткнувшись лицом в колени. Хоть один нормальный мужчина вырастет на ее глазах. Старший брат-тупица к своим двадцати семи годам до сих пор не умел решать свои дела самостоятельно. Да поди и сейчас не умеет. С ее пропажей, его вечный халявный в помощи рай, рухнул в бездну.              – Ну и чтобы это значило? – Дьяр скептически приподнял бровь, все еще пытаясь играть роль умудренного жизнью воина.              – Обещание, Дьяр! – терпеливо, словно объясняя что-то очевидное маленькому ребенку, сказал Мане. – Взрослые очень часто обещают, но не выполняют…Вот как папа. Хотел сводить меня на речку ловить рыбу, но постоянно занят. Поэтому пообещай, что мы будем дружить. Нет, принеси клятву перед свидетельницами.              Лицо Дьяра перекосило, когда до него дошло озарение, что Мане от него точно не отцепится. Лив усмехнулась, смотря как рука юноши обхватила ладонь мальчишки.              – Я, Дьяр, сын Бори, в присутствии свидетельниц Адамины и Лив, даю клятву Мане, сыну Оддманда, что буду с ним дружить отныне и до смерти.              – И даже после смерти встретимся в Вальхалле! – добавил Мане.              – Ну ты и загнул, конечно, – усмехнулся Дьяр, и ухмылка его резко спала, когда он подумал о чем-то своем.              – Я Мане, сын Оддманда, принимаю твою клятву! Мы будем как папа и Сигвальд, да?              От этого имени Лив передернуло, будто от удара током, и ее лицо на мгновение исказила гримаса чистой, немой ненависти. От Дьяра, с его обостренным восприятием чужих ран, это не ускользнуло.              – Старыми и ворчливыми? – с натянутой легкостью пошутил он.              Мане захихикал.              – Посмотрим, если доставать меня не будешь, – на его потрескавшихся губах дрогнула теплая, почти что родственная улыбка. – Теперь то отстанешь?              – Да! – торжествующе провозгласил Мане.              – Милый, я видела, у крыльца снова вороны собрались…Прогонишь? – Адамина по-матерински и ласково улыбнулась Мане.              – Да! Ни одна ворона от меня не улетит! А потом я помогу Лив сделать настойки, – Мане, обрадованный новым поручением, тут же сорвался с места и вылетел из хижины, как вихрь.              Адамина, держась за спину, с трудно опустилась на одно колено и потянулась воротнику рубахи Дьяра, чтобы помочь ему снять верхнюю одежду. Юноша резко дернулся назад, будто от прикосновения раскаленного железа.              – Нет. Тело не трогай. Только лицо, – от его недавнего, почти дружелюбного тона не осталось и следа. Голос стал низким, огрубевшим, отрезающим любые возражения.              – Почему? Я умею аккуратно, – губы Адамины поджались от тихой обиды и непонятной ей резкости.              – Потому что я так сказал, женщина. Делай свою работу, – его грубость, резкая и неспровоцированная, повисла в воздухе, как пощечина.              Лив медленно повернула голову и уставилась на Дьяра. Ее взгляд был не просто осуждающим, он был холодным и уничтожающим, обещающим долгую и мучительную боль. Их взгляды скрестились, и она одними своими нахмуренными бровями, без единого слова, дала ему понять: Ты сейчас перешел грань. Следующее слово – и ты покойник.       – Твоя фру против, чтобы чужая женщина прикасалась к тебе? – Адамина, не в силах унять любопытство и желание помочь, снова попыталась до него достучаться.              – Просто делай свою работу, – пробормотал он, уже не глядя ни на кого.              – Ты бы поаккуратнее со словами, Дьяр, – Лив с полуоборота бросила ему едкое, шипящее предупреждение. – Будешь сильно выпендриваться в сторону Адамины, не посмотрю, что ты мужик — отмундохаю так, что твои собственные предки в Хельхейме не узнают. Понял?              Адамина покачала лишь головой, но в ее глазах так и стояла благодарность за защиту.              – Силенок то хватит? – Дьяр фыркнул, пока Адамина, стараясь не делать резких движений, начала обрабатывать ссадины на его лице.              Ответа Дьяр ждал в том же язвительном ключе, но не дождался. Лив не стала усмехаться в ответ. Она медленно повернулась к нему всем корпусом. Ее лицо было абсолютно спокойным, глаза – темными и непроницаемыми. Она смотрела на него не как на обидчика, а как на проблему, которую нужно решить.              – Хватит, – произнесла она ровным, без единой нотки сомнения, голосом. В этом одном слове было столько холодной, уверенной силы, столько неоспоримой правды, исходящей от всего ее существа, что Дьяр невольно сглотнул. Он вдруг с предельной ясностью осознал, что эта хрупкая с виду девчонка не блефует. Она действительно могла, и, более того, была готова это сделать. И он, чего доброго, эту драку проиграет. Дьяр резко кивнул, отводя взгляд, и в хижине снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге.              – Ох, бедный твой нос! – встревоженно воскликнула Адамина, ее пальцы, обрабатывавшие ссадины, на мгновение замерли. Она пыталась не только продезинфицировать рану, но и сгладить ту напряженность, что все еще висела в воздухе после словесной перепалки – Еще чуть-чуть, и точно бы сломали…Ну как же опасны эти бои.              – Ага. Видимо, у меня сильные духи предков, раз так везет, – Дьяр иронично хмыкнул, стараясь придать своему голосу легкость, которой не было в душе. Но его взгляд, острый и настороженный, метался между мягким, полным сочувствия лицом Адамины и спиной Лив. Та, казалось, была целиком поглощена теплом очага, но он угадывал в ее позе готовность в любой миг обернуться и снова встретить его тем испепеляющим, холодным взглядом.              – Мальчик прав. У тебя и вправду очень красивое лицо! – продолжила Адамина, и в ее голосе прозвучала неподдельная нежность.              Со стороны очага донеслась беззвучная усмешка. Лив не оборачивалась, но с этим утверждением спорить не могла – Дьяр и впрямь был одним из самых красивых парней, которых она видела в этой дыре. Черты его лица, несмотря на синяк и ссадины, были удивительно гармоничными, почти изящными.              – Ну да, симпатичный, – мысленно признала она. – Но если хоть раз еще позволит себе хамить Адамине, я эту симпатичную мордашку быстро приведу в божеский вид.              – Спасибо, что не оттолкнул Мане, – голос Адамины понизился до шепота, в нем зазвучала тихая, щемящая грусть.              – О чем ты говоришь? – Дьяр нахмурился, его брови сошлись в одну напряженную линию.              – Сам понимаешь: детям не место среди Берсерков. Лив и Мане – исключение, а не правило.              – Эй, я не ребенок! – Лив возмущенно забухтела. В ее прошлой жизни в этом возрасте уже сдавали экзамены на права, выбирали вузы, целовались на выпускном... Здесь же ее до сих пор порой воспринимали как несмышленыша.              – Ребенок! –Адамина повернула к ней уставшее, но теплое лицо, и в ее улыбке была такая бездонная, материнская любовь, что весь протест внутри Лив растаял, как снег под мартовским солнцем. – Пока я дышу, ты всегда будешь моей девочкой. И будешь ребенком, пока не поймешь, что настоящая взрослость — это не возраст, а груз, который ты несешь на своих плечах, не жалуясь.              Лив не нашлась, что ответить. Она просто отвернулась к огню, снова уткнувшись подбородком в колени. Спорить с Адаминой в такие моменты было все равно что пытаться ругаться с теплым пледом в стужу — бессмысленно и безумно уютно.              – Мане одиноко, – снова заговорила травница, возвращаясь к своей мысли. Ее пальцы бережно оставляли мазь на лице. – Мы с Лив – его вторая семья после форинга. Мы учим его всему, что знаем, защищаем, как можем. Но наших сил... наших сил недостаточно, чтобы заменить ему общество других детей. Ему нужен друг. Хотя бы один.       – Воспитание мальчика — забота Оддманда, – Дьяр произнес это с какой-то привычной, заученной суровостью, словно цитировал незыблемое правило.              С этим Лив была согласна на все сто. В ее мире тоже считалось, что отец должен быть примером. Правда, в ее случае примером того, как можно быть блестящим ученым и при этом совершенно забыть, что у тебя есть дочь и сын.              – Форинг — человек крайне занятой. Да и отношения у них непростые, – мягко, но настойчиво парировала Адамина.              – Ну, я Мане понимаю, – тихо, почти невольно вырвалось у Дьяра. Он отвел взгляд, уставившись в потрескивающие поленья. – У меня с родителями тоже…не очень.              К этим скупым словам Лив невольно прислушалась. В его голосе не было жалости к себе – лишь констатация давнего, зарубцевавшегося шрама на душе.              – Вот как складно! Значит, вы сможете стать друзьями! – окрыленная счастьем, Адамина улыбнулась.              Она отодвинулась, с удовлетворением окинув свою работу взглядом.              – Ну вот и все. Не трогай, дай зажить. Я дам тебе мази и бинтов, если не сможешь приходить на перевязку. А теперь, – она с облегчением вздохнула, – обработаем раны Лив и можно наконец-то и чай выпить.              – Я налью, – поднялась с пола Лив, ее тело заныло от долгого сидения в одной позе. Она потянулась, чувствуя, как позвонки с тихим хрустом встают на место.              Адамина со всей нежностью рассмотрела ее все царапины, обработала очищающим отваром и нанесла заживляющую мазь. Вскоре на грубом деревянном столе стояли три дымящиеся кружки можжевелового чая, чей аромат смешивался с дымом очага, и две глиняные миски с наваристым бульоном, в котором плавали куски мяса и овощей. Как бы Лив ни ворчала и ни отнекивалась, ссылаясь на отсутствие аппетита, Адамина обладала материнским даром – накормить ее всегда и везде.              – Это… что такое? – Дьяр вылупился на кусок хлеба, густо намазанный чем-то темно-фиолетовым. В его голосе прозвучало не просто любопытство, а настоящее недоумение, будто он видел это впервые.              Лив скептически скосилась на него.              Неужели никогда не пробовал варенье?       – Варенье?!              А. Не. Он, наверное, просто... давно его не видел.              – Мы с Мане и Лив закрутили его прошлой осенью, – Адамина залилась своим мелодичным, теплым смехом, который, казалось, мог растопить любую зиму. – Очень вкусное. Попробуй, не пожалеешь. Лив у нас та еще сладкоежка, так что первую пробу из пяти банок оценивала исключительно она, – добавила она с лукавым подмигиванием.       Лив тихо заворчала, что это все благодаря волшебным рукам травницы варенье такое вкусное. Идея делать обширные закрутки пришла ей в голову почти сразу, как они с Адаминой едва освоились в Каупанге. Жалование они тогда никакое не получали. Адамина, при всей своей умелости, была для местных всего лишь молодой и неопытной травницей, и предпочтение отдавали старейшим. Она смирилась и пошла в ученицы к своей нынешней наставнице, целыми днями помогая ей готовить мази и делать перевязки. А Лив, оставшись предоставленной самой себе в этом жестоком древнем мире, от скуки и отчаяния стала шнырять по окрестным лесам. Она искала... она сама не знала, что. Может, путь домой. А нашла огромную поляну, усыпанную дикими черничниками. Она вернулась тогда в хижину ни с чем, а на следующий день притащила огромные, самостоятельно грубо сколоченные из досок корзины, доверху наполненные ягодами, вся перемазанная в сине-фиолетовом соке.       Потом Лив, к удивлению многих, начала продавать варенье на рынке. Порой заказы поступали даже от старшей травницы, которая в обмен на сладости и деньги просила найти редкие коренья и травы. Так и жили. Адамина училась и работала. Лив шныряла в поисках разных трав, ягод и грибов. Запасы закруток пополнялись с невиданной скоростью. Она продавала их, чтобы получить личные деньги, а те, что форинг жаловал ей за помощь по лагерю, откладывала на черный день. Даже сейчас ее «клиентская база» не иссякла, хоть она и делала закрутки в основном для общей кухни, а в лесу искала уже не только ягоды, но и новые способы напороться на неприятности.       Лив принялась неспешно хлебать бульон, чувствуя, как живительное тепло разливается по всему телу. Дьяр же, напротив, накинулся на свою порцию с такой жадностью, будто его и впрямь морили голодом целый месяц. Он ел, не глядя по сторонам, целиком поглощенный простым актом утоления голода.              – Точно дикарь. Самый настоящий, – с легким презрением мелькнуло у нее в голове.              Но эта мысль тут же вызвала тонкий, но острый укол совести, заставивший ее внутренне поморщиться. А ведь когда-то, два года назад, она и сама точно так же набросилась на первую тарелку теплой похлебки, которую Адамина поставила перед ней. Она тоже была тогда дикаркой – испуганной, потерянной, не понимающей как она сюда попала, ни почему люди вокруг щебечут на древнескандинавском. Ее пальцы дрожали, а глаза подозрительно следили за каждым движением травницы. Она была ничуть не лучше.              – Неясно, что происходило в жизни этого парня, какие демоны гонятся за ним по пятам, – подумала она, украдкой наблюдая, как он, наконец, оторвался от миски и снова с некоторым неверием посмотрел на хлеб с вареньем. – Но какие бы ни были у него причины, это не дает ему права хамить Адамине. Никакие демоны не оправдывают грубости по отношению к этой святой женщине.              Она поймала его взгляд и чуть заметно улыбнулась ему, а затем снова опустила глаза в свою миску, позволяя тишине, наполненной лишь треском огня да приглушенными звуками лагеря за стеной, сделать свою работу. Дьяр закончил ужинать раньше нее, да так что вымазался весь в варенье, чем позабавил Адамину не только своими словами о самой лучшей еде, но и липкой мордашкой. Он даже не сопротивлялся, когда Адамина, вздохнув с материнской нежностью, взяла уголок своего фартука и заботливо вытерла ему щеки и подбородок. Лив наблюдала за этой сценой краем глаза, и в глубине души кольнуло что-то острое и колючее, похожее на ревность. Но она тут же с силой затолкала это чувство в самый темный угол своего сознания. Делить Адамину — последнее и самое неблагодарное дело. Ее сердце было достаточно велико, чтобы заботиться обо всех сиротах и калеках этого жестокого мира, и Лив не имела права предъявлять на нее исключительные права. Девушка сама решала, о ком заботиться.              – Ох, прости, Дьяр, но мне пора, – Адамина отложила свою кружку, ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. – Нужно помочь приготовить отвар для сына конунга. Ты посидишь здесь один, пока не придет форинг? А тебе, Лив, наверное, пора за настойки приняться.              Лицо Лив вытянулось, будто она только что проглотила осколок льда. Сын конунга? Здесь? В ее голове тут же заронились тревожные мысли. Что знатный отпрыск делает в лагере берсерков? Добровольно? Или его сослали? Это пахло большими проблемами, а у нее и своих было выше крыши.              – Да. Ступай, – кивнул Дьяр, – Не слыхала, как он? – спросил он, и его голос был ровным, без тени лишних эмоций.       – Как и всякий мужчина: бунтовал и уверял, что с ним все в порядке, – Адамина покачала головой, и в ее глазах мелькнуло знакомое раздражение, смешанное с заботой, – Едва уложили в постель! Не тревожься о нем. Ну ничего, мы его мигом на ноги поставим.              – Ясно. Спасибо за ужин, – Дьяр откинулся на спинку скамьи, и его взгляд стал отсутствующим, будто он решал в уме сложную задачу.              Лив, наблюдая за ним, поймала себя на мысли, что его вопрос прозвучал без истинной, сердечной тревоги. Не так, как беспокоятся о друге. Скорее, это была дежурная вежливость, холодная констатация факта — как будто он просто проверял, надеясь, что тот все же «не откинулся».       Перед уходом Адамина подошла к Лив. Ее руки, пахнущие травами и мазью, мягко обвили ее плечи, а губы оставили легкий, нежный поцелуй на виске. Этот простой жест был как бальзам на душу, напоминание о том, что она любима, что у нее есть якорь в этом бушующем мире.              – Не задерживайся допоздна за работой, – тихо прошептала Адамина ей на ухо, и ее дыхание было теплым и ласковым.              Затем, собрав свои склянки и пучки трав, а также какой-то сверток, она бесшумно выскользнула за дверь. Та захлопнулась, и в хижине воцарилась та самая звенящая тишина, которую Лив ненавидела больше всего. Теперь ее наполняли лишь треск поленьев в очаге, ее собственное дыхание и тихое присутствие Дьяра. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый и неотступный, будто он пытался разгадать ребус, который она из себя представляла.       Она упорно не смотрела на него, перебравшись к очагу и уставившись в огонь, но каждым нервом ощущала это молчаливое давление. Ее пальцы сами собой потянулись к левому предплечью, к тому самому серебристому шраму, что ныло ледяным огнем.               «Духи стужи зовут тех, в ком мало тепла»              Слова Флока снова зазвучали в ушах, и ей стало физически душно.              – Тебя что, знобит? – его голос прозвучал неожиданно близко. Он не двигался с места, но ему удалось нарушить хрупкую дистанцию.              – Нет, – буркнула она, слишком резко, слишком по-детски. Она заставила себя обернуться и встретиться с ним взглядом. Его голубые глаза при свете огня казались почти прозрачным, в них читалась не праздная любознательность, а та же усталая настороженность, что и у нее. – Просто... вспомнила кое-что.              Он кивнул, не настаивая, и его взгляд скользнул по хижине, по пучкам трав, по простой утвари, будто ища ответы на стенах.              – Давно ту тут живешь? – Дьяр снова перевел взгляд на нее, изучая ее лицо, задерживаясь на глазах, цвет которых напоминал ему хвойные глубины тайги в летнюю жару. В его вопросе, казалось, не было ничего, кроме простого любопытства.              – М-м-м…третий год пошел уже, – ответила она, и голос ее прозвучал приглушенно. Третий год. Целая вечность. Иногда ей казалось, что прошлая жизнь была всего лишь ярким, но далеким сном.              – И не страшно? – он задал вопрос прямо, и в его тоне прозвучала не издевка, а странная, неподдельная искренность, даже что-то вроде сочувствия, будто он и сам знал, каково это жить в постоянном страхе.              Лив скинула на него тяжелый, оценивающий взгляд. Вынюхивает ли что-нибудь?              – Поначалу да, – наконец призналась она, разминая онемевшие пальцы. – Все же берсерки это не нежные цветочки, а здоровые мужики. От любого мужчины можно ждать опасность, даже если тот всегда проявлял любовь, – она пожала плечами, делая вид, что это пустяк, хотя каждое воспоминание о тех первых днях до сих пор отзывалось в ней ледяной дрожью. – Но потом... привыкла. Человек ко всему привыкает. Да и меня с Адаминой здесь не обижают. Пока.              Она добавила это последнее слово почти беззвучно, но оно повисло в воздухе между ними, тяжелое и зловещее. «Пока». В этом мире никакая безопасность не была вечной. Никакие стены не были достаточно высоки.              Дьяр внимательно слушал, его взгляд не отрывался от ее лица.              – Повезло, – произнес он наконец, и в его голосе прозвучала не зависть, а какая-то глубокая, усталая констатация факта. – Не везде к чужакам относятся так... терпимо.              Лив смотрела на него, на его разбитое лицо, на осторожность в движениях, и вдруг с неожиданной остротой осознала, что его грубость и колючесть всего лишь панцирь. Такой же, как ее собственное показное безразличие и ярость.       – Ладно, я пойду к себе, – Лив устало вздохнула, поднимаясь с места. Ее кости ныли, а веки отяжелели. Весь этот день от леденящего душу шепота в лесу до этого напряженного разговора вытянул из нее все силы. Она посмотрела на Дьяра, и в ее взгляде уже не было прежней враждебности, лишь усталое предупреждение. – Дождись Оддманда. И никуда не ходи один, а то тебе тут запросто могут башку открутить, даже не спросив имени.              Он молча кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что она истолковала как понимание. Он знал правила этого мира. Может, даже лучше нее.       Лив оделась и с неохотой натянула свой еще влажный от снега плащ, ощутив ледяную влагу на плечах. Подняла тяжелую корзину с хвоей. И уже направлялась к двери, чувствуя, как холод тянется к ней из-за притолоки, когда ее ноги сами замерли на полпути.              – И это... – ее голос прозвучал тише, но в нем внезапно зазвенела сталь, та самая, что появлялась, когда речь заходила о самых близких. Она обернулась, чтобы встретиться с его взглядом в последний раз. – Обидишь Адамину или Мане... – она сделала крошечную паузу, давая словам обрести нужный, смертоносный вес, – ...голову я уже откручу тебе сама. И это не угроза. Это обещание. Бывай, Дьяр.              Угроза, сорвавшаяся с ее губ, не принесла удовлетворения. Лишь горький осадок. Осадок от понимания, что в этом мире, чтобы защитить крупицу тепла, приходится снова и снова надевать на себя кожуру хищника. И что эта кожура с каждым днем прирастает к ней все плотнее.       Она не стала ждать ответа, не стала искать в его глазах подтверждения или страха. Ее слова повисли в воздухе – простые, чеканные и не допускающие сомнений. Резко развернувшись, она вышла за дверь, врываясь в объятия колючего ветра.       Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив Дьяра в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Он не шелохнулся какое-то время, глядя на то место, где она только что стояла. Затем его губы тронула едва заметная, кривая ухмылка. Не насмешливая, а скорее... уважительная. В этом лагере полно тех, кто бряцал оружием и сыпал угрозами. Но эта девчонка... она не бряцала. Она просто констатировала факт. И в этой тихой уверенности было куда больше силы, чем во всех криках берсерков, вместе взятых.       А Лив, тем временем, шла по заснеженной тропинке к своей хижине, плотнее кутаясь в плащ. А в голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль, которую она ни за что не произнесет вслух:              Боги, я бы сейчас убила за капучино. Всего один. Даже без сахара.